Текст книги "Божественные тайны сестричек Я-Я"
Автор книги: Ребекка Уэллс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 23 страниц)
– Никогда не доверяла женщинам, называющим своих мам матерями, – объявила Виви в телефон.
– Прости. Только хотела сказать тебе, что я… э… мама, я потрясена и ошеломлена тем, что ты прислала мне альбом. Невероятно великодушно с твоей стороны.
– Самое малое, что я могла сделать для драматического театра, – произнесла Виви. – Но не мешает помнить, что Клер Бут Люс была гораздо, гораздо старше я-я. И я-я любят друг друга в отличие от тех злобных кошек, которых вывела Люс в своей пьесе.
– Я вправду тронута тем, что ты решилась расстаться с «Божественными секретами», мама.
– Думаю, после всех твоих усилий окончательно уничтожить мою репутацию это действительно весьма великодушно с моей стороны.
– Не весьма, мама. Крайне.
Последовала короткая пауза: очевидно, Виви ждала очередных извинений.
– Еще раз прости, мама. Я не хотела тебя обидеть.
– А я не желаю это обсуждать, – бросила Виви. – Так что насчет свадьбы?
– Я не желаю это обсуждать.
– Все доводят меня до белого каления своими вопросами. Пойми, я годами рассылала бесчисленное количество свадебных подарков твоим одноклассницам. Некоторым по три раза. Люди стремятся узнать, куда посылать подарки.
– Твой альбом – единственный подарок, в котором я сейчас нуждаюсь.
– Я всегда мечтала воспользоваться им, когда буду писать мемуары, – вздохнула Виви. – Но у кого сейчас есть время на мемуары? Я все еще переживаю волнующие события своей жизни.
– Было бы замечательно, если бы ты все-таки написала о прошлом, мама. Я сгораю от любопытства… то есть твой альбом – вещь бесценная, но я столького еще не знаю! Так много историй остались нерассказанными. Я, например, нашла ключик. Он выпал из альбома, и я умираю от любопытства. Что он отпирал? Висит на крошечной цепочке.
– Ах вот как? – заметила Виви.
– Ты не помнишь, к чему он подходит?
– Да к чему угодно.
– Мать, ты не представляешь, как помогла бы мне, просто описав свою жизнь. Что влияло на тебя, каким образом возникла длившаяся столько лет твоя дружба с Каро, Тинси и Ниси. Что ты чувствовала, какие хранила секреты, о чем мечтала. Словом, описала все то, что не лежит на поверхности.
– Я уже просила не называть меня матерью. Ну и манеры у вас на Севере! И кстати, по-моему, я просила тебя не звонить мне, точка. Я вовсе не обязана сочинять для тебя эссе, тем более что ты, кажется, считаешь своей обязанностью распространять обо мне лживые сплетни по всему свободному миру.
– Господи, мама, говорю же: репортеры мне не подчиняются! Пожалуйста, давай не будем ссориться.
Виви сделала очередной глоток.
В двух тысячах миль от Сидды ледяные кубики позвякивали в стакане. Если кто-то вздумает снимать фильм о ее детстве, этот звук вполне может заменить саундтрек.
Она взглянула на часы. Как это она не догадалась, что в Луизиане сейчас час коктейлей?
– Забудь об этом, мать.
– Нет, – фыркнула Виви, – это ты забудь! Хочешь расковыривать старые раны, копайся у себя в душе. Меня не трогай. Я послала тебе свои «Божественные секреты», черт возьми, так что тебе нужно еще – крови?
– Прости, мама, я не хотела показаться неблагодарной, но…
– Помнишь, как в детстве ты боялась слова «вивисекция»? Прибежала ко мне в слезах, обнаружив его в словаре. Ну так вот, Сидда: я тебе не чертова лягушка. Меня не разрежешь, чтобы узнать, что внутри. Это жизнь, Сидда. Ее ты не расчленишь. Не сможешь просто прыгнуть на спину чудовищу и пуститься вскачь.
– Я сохраню альбом и верну тебе, как ты просила, – пообещала Сидда.
– Он мне нужен до моего дня рождения. Понятно?
– Да, мэм.
– И сделай одолжение – нечего звонить мне и при этом вести себя, словно проводишь опрос для дурацкого ток-шоу «Это ваша жизнь». Я не нуждаюсь в того рода известности, что ты с такой готовностью мне предлагаешь.
К вечеру, пробежав пять миль по длинной ровной дороге, ведущей в долину Куино, Сидда устроилась на веранде и стала смотреть в небо. День выдался хмурым, так что ни одной звезды не видно. Она пригубила «Мимозу». И нехотя откусила от сандвича с сыром, гадая, что сейчас делает Коннор. Ее тело томилось по нему. На ум невольно пришел тот момент в его маленьком кабинете в Сиэтлском оперном, когда она стояла у рабочего стола, проглядывая рисунки, а он неожиданно потянулся к поясу ее слаксов. Как он улыбался, гладя ее, и как она стонала. О, какими чудесными были те рисунки… Она скучала по нему. Хотела его. И ненавидела то, что каждый раз при мысли о нем она промокала, а в груди становилось тесно.
Сидда повернулась и заглянула в дом.
На столе лежал альбом Виви.
Сидда шагнула ближе и, словно ребенок, прижалась лицом к стеклу, салютуя альбому стаканом. Он, словно магнит, тянул ее в комнату.
Наклонившись над альбомом, она открыла одну из первых страниц. Там лежала картонная табличка с номером 39. Рядом оказался листок бумаги, на котором детской рукой было старательно выведено нечто вроде заголовка газетной статьи:
САМЫЕ ВАЖНЫЕ НОВОСТИ ОТ ВИВИ
ВЫПУСК № 1
8 ДЕКАБРЯ 1934 ГОДА, СУББОТА
ДЕВОЧКИ РАЗОБЛАЧЕНЫ И ДИСКВАЛИФИЦИРОВАНЫ АВТОР ВИВИАН ЭББОТ, 8 ЛЕТ.
Сидда улыбнулась и перевернула страницу. Пусто. Ничего. Никакой истории. Только заголовок. Она просмотрела еще несколько страниц, но «Важные новости Виви» так и остались тайной. Зато известно, кто эти девочки. Тридцать четвертый. Разгар Великой депрессии. Хьюи Лонг был тогда губернатором… или диктатором Луизианы. В зависимости от точки зрения и округа, в котором ты тогда состоял. Она знала, что в тот год состоялась премьера «Бесконечных дней» Юджина О’Нила, а Пиранделло получил Нобелевскую премию в области литературы. Но понятия не имела, за что дисквалифицировали мать и кто именно.
Покачивая головой, Сидда рассеянно погладила Хьюэлин. Ах если бы только альбом мог говорить! Наша Владычица Херувимских Пересудов, если бы только альбом мог говорить!
7
Виви Эббот Уокер знала, что пить нехорошо, что она не должна пить. А заодно и курить. Именно поэтому, убрав со стола посуду и остатки ужина и пожелав Шепу доброй ночи, она с некоторым душевным трепетом вышла в заднее патио с бокалом «Курвуазье» и сигаретой. Уселась за железный садовый столик, где заранее приготовила гадальную доску[24], зажгла свечи в серебряном канделябре, одном из многих свадебных подарков Женевьевы, матери Тинси, и впала в недолгий транс.
Вопросов она не задавала. Просто сидела в свете свечей, рядом с планшеткой, слушая хор цикад и теша себя мыслью о том, что стала чем-то вроде медиума.
Одна рука легонько коснулась указателя, и Виви улыбнулась, когда стрелка скользнула по планшетке, приостанавливаясь на цифрах 1, 9, 3, 4.
«Ах да, – подумала Виви, – моя первая встреча с Голливудом».
ВИВИ, 1934
Вам придется иметь точно пятьдесят шесть буколек, если надеетесь выиграть конкурс двойников Ширли Темпл. Я и мои лучшие подружки Каро, Тинси и Ниси провели все утро в салоне красоты, добиваясь идеальных причесок.
В салон красоты мисс Беверли набилось столько народу, что можно подумать, мы вдруг оказались в Нью-Йорке. Женевьева, мама Тинси, привела нас туда, чтобы, как она выразилась, освободить наши лохмы от папильоток. Это она помогла нам сделать прически и подготовить костюмы к конкурсу. Вчера утром навертела нам волосы на папильотки и велела так ходить весь день и всю ночь.
Только Каро сорвала папильотки во сне, и когда мы пришли в салон красоты, каждая ее прядка была прямее карандаша.
– От этих папильоток голова ужасно чесалась, а глаза стали узкими, как у китайца, так что я стащила их и выбросила в мусорную корзину, – призналась она.
Уж я-то понимаю, о чем она. У меня до сих пор дергаются веки, а виски до того зудят, что, наверное, это никогда не кончится.
– Я надену пилотскую кепку Лоуэлла, – объявила Каро и, вытащив кепку брата, напялила на голову и спрятала под нее волосы.
– Прекрасная идея! – воскликнула Женевьева. – Très originale![25]
Женевьева всегда высказывается подобным образом потому, что выросла на байю[26] близ Марксвилла. И теперь заставляет всех, даже детей, звать ее по имени. Когда мы собираемся вместе, она всегда говорит: «Гамбо я-я!» И это означает, что все мы трещим одновременно, что, конечно, чистая правда.
Женевьевы ни за что бы здесь не было, не выйди она за мистера Уитмена, владельца Сберегательно-кредитного банка. Они встретились в Новом Орлеане, куда ее послал богатый друг отца. То есть послал не просто в Новый Орлеан, а в пансион к монахиням, чтобы те научили ее, как стать настоящей леди. О, слава тебе, Господи, за то, что привел ее в Торнтон! Мы все ее обожаем! У нее черные как смоль волосы, такие же темные глаза и гладкая кожа, и еще она знает все танцы на свете! Кроме кейджанского[27] тустепа, она научила нас джиттербагу, «славе Аллаху» и «лягни мула». Женевьева самая веселая из взрослых… если не считать тех дней, когда она ложится в постель с attaque de nerfes[28] и вынуждена находиться в комнате со спущенными шторами. Когда я вырасту, хочу быть такой, как Женевьева.
Пришлось считать каждую буклю, когда мисс Беверли сняла папильотки и стала навивать пряди на палец. Не хотелось, чтобы она сбилась со счета и навертела мне тридцать восемь буклей вместо пятидесяти шести. И тут вдруг появляется Джек, брат Тинси. Идет прямо в салон, куда мальчики никогда не заглядывают.
– Привет! – кричит он. – Принес вам пончиков. Только что из печи кондитерской мистера Кэмпо! Виви, а тебе притащил шоколад, как ты любишь.
Этот Джек такой милый. Не то чтобы слабак или маменькин сыночек, просто милый. Лучший подающий городской бейсбольной команды. До того здорово играет, что его прозвали Ти-Бебе[29], сокращенное от Малыш Бебе, потому что он бьет не хуже Бебе Рут[30]. А еще Джек играет на кейджанской скрипке, только его па не позволяет ему играть дома. Мистер Уитмен даже не разрешает звать его настоящим именем Жак. Мистер Уитмен запрещает Женевьеве говорить на акадийском французском в его присутствии. Постоянно твердит: «Говори по-английски, Женевьева. Ради Бога, говори на нормальном английском!»
– Все вы куда красивее Ширли Тампл, – объявил Джек. – Рядом с вами она смотрится маленьким жалким скунсом. Даю слово, вы сотрете имя старой Ширли со всех афиш.
Первой о конкурсе двойников услышала Каро, потому что ее отец – владелец «Боба», одного из двух городских кинотеатров. Мистер Боб также хозяин «Бобов» в Ройалтоне и Рейвилле, тех, что вниз по дороге. Но самый его большой и шикарный кинотеатр «Роберт» находится в Новом Орлеане.
Месяц назад было официально объявлено, что «Боб» будет спонсировать конкурс, для чего из самого Голливуда прибудет представитель Ширли Темпл. Победительницу посадят на поезд до Нового Орлеана, где она будет представлять наш город на конкурсе двойников штата. Ее поселят в отеле «Понтчартрейн» и все это время будут обращаться как с принцессой. Девочки слетались прямо-таки стаями. Попытались записаться даже несколько цветных малышек, но по правилам в конкурсе могли участвовать только белые. Вступительный взнос равнялся десяти центам, однако мистер Боб позволил кое-кому записаться бесплатно. Некоторые платили яйцами или картофелем. Все восемь ребятишек Наджентов как-то прошли на субботний утренний показ в клуб «Бетти Буп», притащив в качестве платы бушель зеленых бобов.
Женевьева заказала наши костюмы Сесиль, своей портнихе. У меня было самое чудесное на свете платье – в голубую с белым клеточку, с маленьким красным галстучком. Поверх накинуто голубое пальтишко в тон, а на голове черная кепка. Именно в таком костюме была Ширли, когда пела «Прекрасный корабль “Леденец”». Вчера вечером я показалась в нем отцу, и, увидев меня, он сказал:
– Подойди и обними своего старенького папу!
Обычно он не любит всякие нежности, особенно когда приходит домой, поэтому я ужасно удивилась. Но все равно подошла, обхватила руками его шею, и он дал мне двухдолларовую бумажку.
А вот костюм Каро такой шикарный! На ней маленькая коричневая кожаная курточка, взятая у брата, широкие саржевые брюки и пилотская кепка, совсем как в «Ясных глазах», когда Ширли встречала самолет Лупа. О, Каро такая красивая! Все мои подруги – настоящие красавицы! На Ниси ярко-желтое пальто, а на голове косо сидит шотландский берет. А вот Тинси надела розовую балетную пачку, совсем как Ширли на свой день рождения в том фильме.
Втайне думаю, что я больше всех похожа на Ширли Темпл. В конце концов, только у меня одной светлые волосы. Но я не посмею сказать это вслух.
Когда Женевьева привела нас в театр, пришлось назвать в дверях свои имена, и какая-то леди тут же дала нам картонки, которые велела повесить на шею. На картонках написаны наши номера. Мой тридцать девятый, у Каро – сороковой, у Тинси – сорок первый, а вот с Ниси произошла какая-то путаница, потому что у нее шестьдесят первый номер. Ненавижу эту картонку! Она закрывает все пуговицы на моем коротком голубом пальтишке!
Судья на конкурсе двойников всю жизнь проводит в поездах, разъезжая по всей стране и объявляя, кто больше всего похож на Ширли Темпл, а кто – нет. Его зовут мистер Лэнс Лейси, но Каро для удобства именует его просто «мистер Голливуд». Он прибыл вчера, и Каро с матерью и отцом встречали его на вокзале. Привезли его к себе домой, где он переоделся в светло-голубую рубашку и широкие свободные штаны, которые, по мнению Каро, очень походили на пижамные. За ужином он ответил на три междугородних звонка. Нам за целый месяц столько не звонили из других городов! И все: Каро с родителями и братьями Лоуэллом и Бобби – молча ждали, пока он поговорит, чтобы хоть поесть по-человечески! А утром, еще до завтрака, ему снова позвонили!
Я всегда мечтала попасть на сцену «Боба», и вот мечты сбылись! О, мне суждено стать звездой! Стоять в свете рампы перед восхищенной публикой! Огни, огни, огни! Лучше, чем Рождество! В зрительном зале трудно кого-то разглядеть, но я могу точно сказать, где сидит мой братец Пит, потому что это он только сейчас заорал:
– Привет, Вонючка!
Мне хочется выступить из шеренги остальных кудрявых малышек и пуститься в пляс! Заставить всех смотреть на меня, только на меня! Но приходится стоять на месте. Все, что разрешается, – торчать на сцене и стараться выглядеть как Ширли Темпл. Ненавижу, ненавижу! А ведь у меня столько других талантов! Я могу петь, танцевать, произносить по буквам слово «престидижитация»[31], декламировать «Старый моряк», свистеть и изображать сочиненные мной же истории. Эти простаки не знают, что теряют!
Бархатный голос мистера Голливуда течет из микрофона.
– Ширли Темпл олицетворяет все лучшее в Америке, – говорит он. – Ее невинность и улыбка – словно лучик солнца, сияющий во всех сорока восьми штатах. И когда настали плохие времена и простые люди не имели десятицентовика на чашку кофе, ямочки на щеках Ширли были способны вселить надежды даже в самую несчастную жертву Депрессии. Маленькая мисс Солнышко сумела найти местечко в сердцах миллионов, оставив на нашей земле свой неповторимый след милого и доброго создания.
Оглянувшись, он показывает на нас:
– Для меня огромное удовольствие оказаться в вашем прекрасном городе и увидеть так много очаровательных маленьких девочек. Моя работа – определить, кто из этих прекрасных леди больше всего напоминает Ширли Темпл. Какая из них настолько прелестна, чтобы согреть души нашей великой нации точно так, как это дано Американской Душечке.
О, если бы они только позволили мне показать, что такое настоящий талант, я могла бы согреть души этой нации! Рассказала бы историю о девушке-аллигаторе с человеческой головой и плечами и телом аллигатора. Что-то вроде русалки, но злобной и хищной. О, я лучшая в мире рассказчица всяких страшных сказок!
Если бы мне дали возможность выложить все, что знаю, я бы выиграла не только этот, но и новоорлеанский конкурс! Получила бы в свое распоряжение личный вагон с ванной и бархатными занавесями и пригласила бы Каро, Ниси и Тинси поехать со мной в турне по Америке. Побывали бы в Вашингтоне, на приеме у президента и миссис Рузвельт, которая умоляла бы меня попробовать сандвичи с томатами и обрезанной корочкой. Я сообщила бы им, что Великая депрессия продолжается слишком долго, и изложила бы парочку идей, как помочь беднякам в «трейлерном раю» Олли Тротта. Тем, кто потерял свои настоящие дома. О, я махала бы собравшимся толпам, и все в два счета забыли бы о существовании Ширли Темпл!
Мистер Голливуд снова поворачивается к нам и подносит руку ко рту, стараясь растянуть губы. Порезался? Нет, пытается заставить нас улыбаться шире. И тут же дает знак пианисту, который начинает играть «Прекрасный корабль “Леденец”». Потом обходит шеренгу, останавливается рядом с девочкой в пушистой белой шубке, приказывает ей повертеться и что-то записывает в блокнот. И при этом не говорит ни слова. Только осматривает нас, словно выбирает лошадь, чтобы купить.
– У меня уже губы ноют от всех этих улыбок, – шепчу я Тинси. И тут – клянусь, понятия не имею, что на нее нашло, – она подвигается ближе и наступает мне на ногу. Ничего не остается, кроме как ответить тем же, да еще и немного притопнуть.
– О-ой! – вопит Тинси.
До чего же она любит подобные штучки! Можно сказать, только этим и живет. Она мгновенно поворачивается к соседке и показывает язык. И что бы вы думали? Эта маленькая кривляка заливается слезами!
– Соплячка! Неженка! Маленькая слабачка! – шипит Тинси. И вдруг ни с того ни с сего пукает! Да так громко! В жизни ничего подобного не слышала! Да и вы бы никогда не подумали, что такой страшный пук издала совсем маленькая девочка! Посмотрели бы вы на ее лицо! Она потрясенно моргает. Оглядывается, словно сама себе не верит. Совсем как наш пес, когда пукает и сам же пугается.
И все остальные девочки тоже это услышали и потихоньку отступили от нас. Словно пук Тинси живой и может сбить их с ног и запачкать. А вот мы с Тинси начинаем хохотать и никак не можем остановиться. Если знаете что-то забавнее, чем пуканье, можете рассказать мне об этом, я тоже посмеюсь.
Должно быть, мистер Голливуд не услышал позорного звука. Он все еще торчит на другом конце сцены, изучая девочек. Но, уловив смех, строго смотрит на нас, и я вижу, как шевелятся его губы.
– Замолчите.
Тут мы, естественно, заливаемся в две глотки, а Каро и Ниси тоже лопаются от смеха.
– Ш-ш-ш, – сигналит нам мистер Голливуд, прижимая палец ко рту, прежде чем этим же пальцем растянуть уголки губ в широкой улыбке. Это оказывается последней каплей. Вид улыбающегося мистера Голливуда вызывает настоящую истерику – из тех, что заставляет наших матерей выпроваживать нас за дверь.
И тут мистер Голливуд неожиданно поворачивается на своих модных каблуках и направляется в нашу сторону. Правда, к этому моменту нас уже не остановить. Мы не можем успокоиться, даже если бы и хотели.
Мистер Голливуд останавливается прямо перед нами.
– Немедленно прекратите! – приказывает он. Глаза вылезают из орбит, рот широко распахнут, и мы видим, что у него не один, а целых три гнилых коричневых зуба! Передние сверкают белизной, а те, что в глубине, успели сгнить! И тут мы буквально визжим от смеха!
Видя, что мы не собираемся заткнуться, он швыряет свой блокнот на пол, угрожающе придвигается к нам, и на какое-то мгновение мне кажется, что сейчас он кого-то ударит. Но похоже, он передумал, потому что сигналит пианисту играть потише. Потом Старые Гнилые Зубы хватает микрофон и объявляет:
– Некоторые из так называемых Ширли, похоже, уж очень развеселились. Номера тридцать девять, сорок, сорок один и шестьдесят один, не будете ли так добры подойти к микрофону?
Едва мы выступаем вперед, Пит снова орет:
– Это Вонючка!
Я посылаю публике воздушный поцелуй.
Мистер Голливуд – Гнилые Зубы смотрит на нас и улыбается широкой фальшивой улыбкой:
– Девочки, если знаете что-то забавное, может, поделитесь с остальными?
Мы четверо переглядываемся. Потом Каро смело шагает к микрофону и снимает свою пилотскую кепку. Ее волосы висят соломой.
– Вы действительно хотите знать? – спрашивает она в микрофон.
Мистер Голливуд наклоняется поближе:
– Да, номер сорок, очень.
– Тогда ладно, – кивает Каро, глядя прямо в зал. Открывает рот и говорит громко и четко: – Тинси пукнула!
И что тут начинается! Весь театр прямо ползет по швам! Смех, крики, свист! А шайка под предводительством моего братца, что сидит впереди, принимается издавать звуки пука – кто ртом, кто ладонями. Скоро к ним присоединяются другие, пока все в этом большом помещении не превращаются в пердунов! Те же, кто не пукает, дружно орут:
– Вау! Тинси! Вау!!!
Остальные конкурсантки сбились стайкой в углу сцены. Я уже задыхаюсь от смеха.
Мистер Голливуд трясет блокнотом перед носом Каро и гремит в микрофон:
– Как вас зовут, малышки? Номера тридцать девять, сорок, сорок один и шестьдесят один, немедленно назовите свои имена!!!
Мы молча таращимся на него. До чего же уморительно, когда взрослые так бесятся!
– Я сказал, назовите ваши имена!
Я все еще умираю от желания что-то сказать в микрофон, поэтому, набрав в грудь воздуха, ослепительно улыбаюсь публике:
– Меня зовут Пуки Пуквелл!
И тут зрители разражаются аплодисментами! Это они мне! Волны аплодисментов достигают сцены и разбиваются о мои новые туфли! Я знаю, знаю, меня ждал бы оглушительный успех… стоило получить хоть крошечный шанс!
Старый мистер Голлигниль отталкивает меня и вцепляется в микрофон:
– Все четверо дисквалифицированы! Слышали? Дисквалифицированы!
Его рука трясется так сильно, что едва удерживает блокнот. Губы поджаты, а сосуды на лице вот-вот лопнут! И все из-за меня!
Публика окончательно сходит с ума. По всему залу летает поп-корн. На сцену шлепается пачка желейных конфет, а мальчишки оглушительно скандируют:
– Вперед, Пуки!
По проходам бегут капельдинеры, пытаясь остановить детей, швыряющих в воздух стаканчики из-под кока-колы.
– Мы хотим Пуки! Хотим Пуки! – пронзительно визжат ребятишки, взбираясь на сиденья и спрыгивая на пол. Потрясающе!
Остальные девчонки рыдают и зовут матерей. Кое-кто из мамаш спешит к сцене.
– Стыдитесь! – шипят они.
Но мне совсем не стыдно. Целый театр стоит на ушах, и все из-за меня!
– Занавес! – говорит мистер Голливуд в микрофон.
Рядом оказывается мистер Боб.
– Ну ладно, мальчики и девочки, повеселились, а теперь успокойтесь! У меня для вас сюрприз! Кто хочет посмотреть новую серию «Флеша Гордона», которая должна была идти только на будущей неделе? Если через пять минут все будет тихо, после конкурса я покажу вам «Флеш Гордон и планета Монго».
Он делает знак пианисту, который начинает играть что-то тихое и успокаивающее. Поп-корн больше не летает, и дети усаживаются в кресла. В здешних местах стоит упомянуть о «планете Монго», как люди затыкаются и внимательно слушают.
– Мамаши, – продолжает мистер Боб, – не будете ли так добры подойти и забрать своих дочерей? А девочки, чьи матери отсутствуют, пройдите, пожалуйста, со мной в гардеробную. Все в порядке, все в полном порядке.
Тинси, Каро, Ниси и я поворачиваемся и бредем за кулисы, но Тинси, не выдержав, мчится обратно, поворачивается, выпячивает свой маленький задик и принимается яростно им вилять.
Тут мистер Лэнс Гнилой Зуб Лейси рвется к Тинси и дергает за руку с такой силой, что едва ее не отрывает. Не успеваем мы опомниться, как он перекидывает Тинси через колено и замахивается, готовясь как следует ее отшлепать!
Но тут вмешивается мистер Боб:
– Сынок, думаю, тебе следует держать себя в руках. Это не твой ребенок.
– Плевать мне, чей это ребенок, черт бы его побрал! – взрывается мистер Гнилые Зубы. – Она сорвала официальный конкурс двойников Ширли Темпл! Такого со мной еще не бывало!
Даже голос старины Голливуда изменился! В нем уже нет бархатистых ноток кинозвезды. Он вдруг стал походить на одного из тех парней, которые приезжают в город с бродячим цирком и небрежно сплевывают себе под ноги.
– Может, это и так, сынок, – говорит мистер Боб, – но ты все же не имеешь права бить одну из наших дочерей. Это право ее отца. Вот он может задать ей порку, если пожелает.
Мистер Голливуд поправляет аскотский галстук[32] и вытягивает из рукавов манжеты сорочки.
– Что ж, я рад, что именно вы владеете занюханным кинотеатром в этом занюханном городишке с его бандой занюханных малолетних ведьм. Я уезжаю следующим поездом.
И он поворачивается к выходу, но не раньше, чем слышит слова мистера Боба:
– Будь уверен, сынок, я немедленно позвоню твоим приятелям из Голливуда и предупрежу, чтобы встречали. А когда меня спросят, кто выиграл конкурс, просто объясню, что наши девочки слишком красивы, чтобы выбрать какую-то одну.
За кулисами уже стоит Женевьева с нашими пальто в руках, и ой до чего же она злющая!
– Отвратительно, Тинси, – качает она головой. – На этот раз ты зашла слишком далеко! Какой позор! Крутить задницей перед всем городом!
Женевьева резко толкает заднюю дверь, и мы вываливаемся на свежий прохладный воздух. Джек уже встречает нас: дует на пальцы, притопывает и смеется.
– Привет, Пуки! Пуки округа Гарнет – лучшие в мире Пуки!
– Все мы купели Духа Святого, – объявляю я под новые взрывы смеха.
– Довольно! – сердится Женевьева. – Я немедленно веду вас домой. Джек, пожалуйста, отыщи мистера и миссис Боб и передай, что позже мы придем к ним.
– Да, мэм, – кивает Джек и перед тем, как повернуться, подмигивает мне и протягивает коробку желейных конфет. О, как я люблю этого Джека!
Наши букли развились.
Все сто шестьдесят восемь.
Женевьева расчесала их.
Яростно.
Мы, все четверо, стоим в гостиной дома Каро. Мистер Боб сидит в кресле. Миссис Боб устроилась в качалке.
– Боб, – говорит Женевьева, – я хочу, чтобы вы наказали этих девочек.
Впервые за все это время я ужасно пугаюсь.
– Девочки, – начинает мистер Боб, – я размышлял об этом долго и напряженно. Вы, все четверо… именно все, ужасно вели себя в моем кинотеатре. Испортили праздник остальным маленьким девочкам и их родителям. Этой истории не видно конца. Я не успеваю отвечать на телефонные звонки.
– Подумайте о бедных малышках, – добавляет Женевьева. – Они-то в чем провинились? Несчастные дети месяцами не видят ничего, кроме лука и репы! У некоторых отцы никак не могут найти работу. Дети издольщиков приходят в город раз в месяц посмотреть «Флеша Гордона». Им не нужен твой derrière[33], дочь моя. Ясно вам? Могли бы и выказать бедняжкам хоть какое-то уважение.
Я смотрю на Женевьеву – она всегда заставляет думать о том, что хочется забыть.
– Женевьева права, – кивает мистер Боб. – В этой стране бушует Депрессия, хотя вы, четыре принцессы, не желаете этого видеть.
– Рано или поздно вам придется вести себя как леди, – включается в разговор миссис Боб. – Вы уже не маленькие. Можно сказать, юные дамы. Есть правильное и неправильное поведение. И то, что вы сделали сегодня, определенно нельзя назвать правильным. Не хотите же вы получить репутацию негодниц, верно?
– Но, миссис Боб, – вырывается у меня, прежде чем я успеваю опомниться, – быть негодницей куда забавнее!
– Виви, – заявляет она, – хочешь, чтобы я позвонила твоим родителям и попросила их потолковать с тобой?
Нет, я не хочу, чтобы она звонила матери, и уж конечно, не отцу. Потому что он никогда не толкует с детьми. Просто снимает ремень и предоставляет говорить ему.
– Нет, мэм, – бормочу я.
– Вам всем пора начать вести себя как леди, если хотите ладить с жителями этого города, – продолжает миссис Боб. – Как вбить это тебе в голову, Каро?
– Но, мама, – возражает Каро, – что мы могли поделать, если Тинси пукнула?
– Знаю, знаю, – вздыхает миссис Боб, – нельзя бороться с матерью-природой. Но вам следовало сделать вид, что ничего не заметили.
Я опускаю голову, но втайне думаю, до чего же оригинально прозвучало имя Пуки Пуквелл.
– Боялся, что придется звать на помощь, – вступает мистер Боб. – Никогда в жизни мне не было так трудно успокаивать публику. И вам это с рук не сойдет. Весь следующий месяц, то есть четыре субботы подряд, вам, негодницам, придется убирать зал после каждого утреннего представления. Выметать весь поп-корн, до единого зернышка, и поднимать все, до последней, обертки от конфет. Далее, вам будет позволено заходить в «Боб» только за этим. Никаких фильмов целый месяц. Мало того, я поговорю с мистером Хайдом, хозяином «Парамаунта», и попрошу его строго-настрого наказать билетерам и капельдинерам не пропускать вас до конца месяца.
Вернувшись домой, я бегу в спальню, сажусь и думаю о том, что произошло. И чем дольше думаю, тем больше злюсь. Какая несправедливость! Я в таком бешенстве, что мой мозг напрягается и выдает самую блестящую идею за все время моего существования. Я начинаю издание собственной газеты, где не будет печататься НИЧЕГО, КРОМЕ ПРАВДЫ! На ум немедленно приходит название газеты: «Самые важные новости от Виви», сокращенно СВНВ.
Заостряю грифель карандаша, достаю блокнот и начинаю писать. Я просто не могу не разоблачать столь ужасную несправедливость!
8
Несмотря на легкую морось, продолжавшуюся весь вечер, Сидда была одержима идеей развести костер на берегу озера. Она не жгла костров с девяти лет, когда была одной из герлскаутов. В том году Виви и Ниси были вожатыми пятьдесят пятого отряда и сбили флагшток микроавтобусом Ниси.
Она собрала хворост и старые газеты, использовала восемь кухонных спичек и усердно раздувала огонь, пока не стало хватать воздуха. Только потом сдалась и уселась на корточки, чувствуя себя последней дурой. Ей ничего не нужно, кроме маленького костра. Она не замерзла и не стремилась согреться. Не собиралась ничего готовить на огне. Просто хотела разжечь костерик и смотреть, как он горит. Ее никчемность заставляла чувствовать себя неуместной здесь, на просторах великого северо-запада. Ей так не хватало орущего, вопящего, скрежещущего городского комфорта Манхэттена!
Ах, окажись мать рядом, наверняка сумела бы развести потрясающий костер. Мама или Каро. Ночами на Спринг-Крик они жарили на огне сосиски, улиток, бросали в костер петарды. Пели, рассказывали истории с привидениями, устраивали показы талантов, проводили соревнования на ловкость, в которых, например, требовалось опускать метлу так, чтобы она едва касалась, но не задевала сосновые иголки. Позже, намазавшись кремом от комаров, дети устраивались рядом с матерями и смотрели в пляшущее пламя, и цитронелловые свечи[34] горели, и дым поднимался от противомоскитных спиралей.
– Сосновая смола – лучшее средство разжечь огонь, – утверждала Виви. – Если, разумеется, нет под рукой керосина.
Сидда, похоже, даже не вспомнила эти наставления.
– Раздобудь твердую смолистую щепу из середины пня ладанной сосны, и ты не ошибешься, Сидда.
