Текст книги "Божественные тайны сестричек Я-Я"
Автор книги: Ребекка Уэллс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)
– Но ничего похожего на вас с Чаком. Впрочем, это ни для кого не секрет.
Разговор снова прервался с появлением Чака, принесшего очередную порцию выпивки.
– Знаешь, – пошутила Виви, – ты просто замечательный официант. Сколько платят в этом заведении?
Прежде чем уйти, Чак подмигнул. Виви с наслаждением сделала первый глоток, ожидая, пока бурбон согреет ее.
– Господи, сегодня полнолуние или что?
– Кто знает? – пожала плечами Тинси, прикуривая еще две сигареты. – Бывают месяцы, когда я готова поклясться, что полнолуние длится все тридцать чертовых дней. А нам полагается пребывать в постменопаузе и безмятежности. Это шутка.
Она протянула Виви сигарету, и перед тем, как затянуться, обе хором воскликнули:
– Гнусная привычка!
– Давно, когда я еще спала в одной комнате с Шепом, мне приснился сон, – сказала Виви и помедлила, пытаясь понять, захочет ли слушать Тинси. Дождавшись кивка, продолжила: – Во сне Джек улыбался своей широкой ленивой улыбкой. Ты знаешь, о чем я. Так он улыбался во время матчей. Представляешь, он поворачивается и улыбается мне. Я вижу линию его широкого подбородка и челку густых черных волос. И ощущаю то же, что и тогда: тепло внизу живота и бешеный стук сердца. Опускаю голову, чтобы откинуть волосы, как в те времена, когда расчесывала их на пробор. А когда снова поднимаю – челюсть у Джека уже снесло гранатой и кровь хлещет на землю. И так постоянно. Один и тот же сон. И повторяется вот уже много лет.
Виви замолчала и, глотнув виски, уставилась на бассейн. И только потом со вздохом продолжила:
– Однажды, в ту ночь, когда я снова его увидела, Шеп обнял меня, разбудил и принес выпить. Я была тронута его заботой, но так и не объяснила, почему плакала.
Виви нахмурилась, глубоко затянулась и медленно выпустила дым.
– Дети знают все. Моя дочь понимает, что я все эти годы держала душу на замке, так и не открывшись до конца Шепу, своему мужу, с которым прожила сорок с лишним лет. Утаила от него свою истинную сущность. И еще понимает, что мой брак так и увял, как виноград на лозе, и в засушенном виде провисел все эти годы. Она заметила, что я утаила ту драгоценную часть себя самой, которую навеки похоронила еще в юности. Даже когда Сидды не было в комнате, она все равно это замечала.
– Виви, ты слишком строга к себе, – покачала головой Тинси.
– Вовсе нет! – отрезала Виви. – Твой брат был всем для меня. И этот сон за последние полвека рвал мне сердце сотни раз. Оставлял меня, только когда дети были маленькими. А мне не хватало этого сна, Тинси. Я просила его вернуться. Хотела, чтобы он снова меня терзал. И он вернулся. Беспощадный, как всегда. Вернулся в шестьдесят третьем, когда я покорилась судьбе и сложила лапки. Но как бы этот сон ни уничтожал меня, все равно возвращает часть прежней жизни.
Тинси молча отставила стакан и подалась вперед.
Виви потушила сигарету.
– Только моя умнейшая дочь не понимает, что вовсе не обязательно тратить тысячи долларов на психотерапевта, чтобы разбираться в таких вещах. Я пытаюсь сама справиться с собой, и для этого не стоит платить сотню баксов в час.
– Хотелось бы думать, что мои ставки достаточно разумны, – заметила Тинси.
Виви, засмеявшись, вскочила и поцеловала подругу.
– Я так тебя люблю, Тинс!
– Поговори с Сиддой, – попросила Тинси.
– О нет! Нет, нет, нет. Не в моем стиле. Это моя ноша. Мои сундуки, – отказалась она и подошла к стеклянным дверям, словно высматривая Чака. – Я несу с собой все эти истории. На них мои личные ярлыки. А где наш милый официант? Неплохо бы пополнить иссякшие запасы.
– Всякая ноша, которую считаешь своей, детка, перестает быть таковой в ту минуту, когда сперматозоид ударяет в яйцеклетку.
Виви отвернулась и залюбовалась струйкой, бывшей из груди каменной русалки.
– Ты не скучаешь по ней? – неожиданно спросила Тинси.
– Ужасно скучаю. Все время о ней думаю.
– Но почему, спрашивается, не позвонишь ей? Не поговоришь? Не выслушаешь? Попытайся ответить на ее вопросы.
– Нет у меня никаких проклятых ответов, – буркнула Виви.
– В таком случае забудь ответы. Просто расскажи ей, что случилось. Попытайся уладить размолвку, – не унималась Тинси и, выудив из стакана подтаявший кубик льда, сунула в рот.
– Не смей грызть, Тинси! Зубы испортишь!
– Я грызу лед уже шестьдесят шесть лет и еще не потеряла ни одного зуба, чего не скажешь о многих моих знакомых, – объявила Тинси и, громко причмокнув, вызывающе воззрилась на Виви.
– Что теперь? Почему ты так смотришь?
– Учти, если не скажешь Сидде о больнице, которую никто не называл больницей, я сама скажу, – пригрозила Тинси. – В любом возрасте не слишком-то приятно потерять мать.
Виви вгляделась в Тинси, словно желая понять, не блефует ли она.
– Это не единственный раз, когда я покидала своих детей.
– Знаю, – мягко обронила Тинси. Виви на мгновение прикрыла глаза, прежде чем снова взглянуть на нее.
– О’кей, все в твоих руках. Делай как считаешь правильным.
– Понятия не имею, что считаю правильным, ma petite chou, – покачала головой Тинси. – Просто знаю, что сидеть и ничего не делать – огромный грех.
– Давай не будем драматизировать, – предложила Виви, протягивая руку подруге.
– Давай, – согласилась Тинси.
– Итак, доктор Фрейд, сколько я должна вам за сегодняшний сеанс? – осведомилась Виви с утрированным европейским акцентом.
– Не Фрейд, – поправила Тинси. – Пуквелл. Доктор Пуки Пуквелл.
Вернувшись в патио с блюдом филе-миньонов, Чак обнаружил плакавших и одновременно смеявшихся женщин в объятиях друг друга, но никак не отреагировал. Поскольку видел все это сто тысяч раз.
24
Буквы адреса выцвели до неузнаваемости, но Сидда сразу же узнала неразборчивые иероглифы Вилетты Ллойд, чернокожей женщины, работавшей у ее родителей сколько она себя помнила. Конверт был таким тонким, что сквозь него просвечивали буквы.
«1 декабря 1957 г.
Дорогая мисс Виви Уокер!
У меня выдалась свободная минутка, вот я и решила написать и поблагодарить за кашемировое паль-то, которое вы мне подарили. Оно теплое и красивое. Я выпустила рукава и подол, и теперь оно мне в самый раз. Мы с Чейни в порядке и посылам вам привет. Молимся за вас и надеемся, что у вас и ваших родных все хорошо.
С любовью
миссис Вилетта Т. Ллойд».
Как отличалось это письмо от остальных в альбоме! Написано на дешевой линованной бумаге, с обмахрившимся краем в том месте, где было вырвано из блокнота.
Сидда проверила дату на письме. Что побудило мать подарить Вилетте кашемировое пальто? Неужели то самое длинное мягкое кремовое пальто, которое Вилетта носила много лет?
Все еще не выпуская письма, Сидда ушла на кухню, решая, не стоит ли приготовить поесть. Она почти ощущала странную смесь запахов, присущих одной Вилетте: моющих средств «Эйджакс» и чая «Липтон». Представила статную высокую негритянку, которая кормила ее, одевала, стирала штанишки, играла с ней, пела и с нежностью выслушивала болтовню. Она вспомнила о письмах, написанных тем же небрежным почерком. Вспомнила, что каждый раз, когда говорила с ней по телефону, Вилетта твердила:
– О, мы так скучаем по вас здесь, в Пекан-Гроув!
Вспомнила ее шестифутовую фигуру, слегка смахивающие на индейские черты лица и затосковала по женщине, ставшей для нее второй матерью.
Вилетта сначала сидела по вечерам с детьми Уокеров, с тех пор как Сидде исполнилось три года, и только потом стала горничной в их доме. Но слово «горничная» далеко не полно описывало то, кем Вилетта была для Сидды. Вынужденная обстоятельствами заботиться о детях Уокеров больше, чем о собственных, Вилетта любила Сидду, несмотря на нищенское жалованье, которое получала за целые дни, а частенько и ночи, проведенные в этом доме. Живя через дорогу, в убогом домишке, с мужем Чейни и двумя дочерьми, Вилетта дарила девочке океан доброты и внимания, что было просто чудом, учитывая ее отношения с родителями Сидды.
Из всех несказанных жестокостей расизма, по мнению Сидды, выделялась одна – неписаное правило, по которому, достигая определенного возраста, дети обязаны отказываться от той страстной любви, которую питают к чернокожим женщинам, их вырастившим. Предполагается, что они должны заменить эту любовь сентиментальной снисходительной симпатией. Что должны позволить не слишком тщательно скрываемой ревности матерей затмить то, что чувствуют к женщинам, выполняющим в их домах обязанности горничной.
Что-то в истории с кашемировым пальто беспокоило Сидду. Когда-то, много лет назад, она мечтала увидеть стоявшую в дверях мать. Та расстегивала пальто и оказывалась совсем голой, с испещренной ранами кожей, словно упала на ложе из ножей.
Сидда стояла на кухне и вспоминала о той еде, которую готовила Вилетта: рис с тушеной окрой и томатами, свиные отбивные, утопающие в луке, горячие бисквиты, сочащиеся маслом и медом. Ей вдруг невыносимо захотелось наброситься на обед Вилетты. Что-нибудь с тоннами жира и холестерина. Чтобы поддержать ее в тяжелую минуту.
Сидда схватила яблоко из деревянной чашки на столе и вышла на веранду в тепло летнего утра тихоокеанского северо-запада. Оглядела высокие ели, окружившие домик.
«Я ничего не знаю, кроме запаха солнца, греющего бесчисленные иглы этих старых елей».
25
На следующий день Виви принялась яростно расчищать свои шкафы. Наполнила термос кофе, вернулась в гардеробную и принялась сбрасывать одежду с вешалок. Поставила на пол коробку для Вилетты, еще одну – для женского приюта округа Гарнет, и третью – для двадцатилетней с чем-то бойкой девицы, занимавшейся вместе с Виви на клубных тренажерах. Малышке понравятся экстравагантные вещи, которые не подойдут Вилетте и покажутся слишком фривольными для женского приюта.
Разобрав шкафы, Виви поднялась на чердак и стала рыться в горах коробок с одеждой, оставшейся еще с пятидесятых. Дойдя до коробки, обозначенной «Жакет для беременных; зеленовато-желтый муар», она прервалась и смешала себе выпивку. Для этого пришлось спуститься на кухню, захватив с собой жакет. Сунув в плеер диск Джуди Гарланд, она налила в стакан виски, закурила и открыла коробку. Там лежал жакет, фасон которого она придумала сама, когда ходила беременная Бейлором, последним своим ребенком. Скроенный как халат художника, только из роскошной ткани, с огромными пуговицами из горного хрусталя, он удивительно подходил к черным прямым брюкам. К ансамблю полагались такие же серьги и задорный маленький берет из золотистого бархата.
Но долго вынести это зрелище Виви не смогла.
Взяв стакан, она отправилась в кабинет, легла на широкий подоконник-сиденье и стала смотреть на байю.
«Не так легко потерять мать».
Она подложила под колени подушку и закрыла глаза. Жакет для беременных воскресил тяжкие воспоминания.
ВИВИ, 1957
Я так больше не могу.
Семнадцать дней подряд в центральной Луизиане идет дождь. Ноябрь. Сырость пробирает до костей. Неделя до Дня благодарения, когда приедут свекор со свекровью и вымотают мне душу. Четверо оглушительно орущих детей, замолкающих только чтобы в очередной раз поесть и нагадить. Четверо. И было бы пятеро, если бы мой мальчик не умер. Я обожаю детишек, но меня от них тошнит. Надоели до смерти. Красивые дети тоже могут быть каннибалами. Хоть бы сверху спустился кто-то и избавил меня от них на время, достаточное, чтобы без помех додумать до конца всего одну мысль.
Четырехлетняя Сидда все еще не оправилась от бронхита и задает столько вопросов, что хочется отвесить ей оплеуху, потому что у меня нет времени на разговоры и потому что трехмесячный Бейлор все еще не спит по ночам. А трехлетний Малыш Шеп снует повсюду так проворно, что за ним не уследишь. Ползает быстрее, чем ходят взрослые, и способен пробраться к двери и вылезти на подъездную аллею, прежде чем я успеваю подтереться. Двухлетняя Лулу Уокер непрерывно ест. Ненасытная глотка. И если я еще раз услышу: «Мама, я голодна», – непременно ее убью.
Шеп торчит в охотничьем лагере, стреляет уток. Там нет даже чертова телефона!
Если я спрашиваю отца своих детей, когда он вернется, получаю в ответ:
– Вернусь когда вернусь.
Я даже не могу заставить себя поговорить с я-я о том, как мне осточертели четыре маленьких чудовища. Не хочу, чтобы мои лучшие подруги знали, что я сыта по горло. Однажды я попыталась объясниться с Каро.
– Скажи Шепу, что тебе нужно больше свободного времени, – посоветовала она.
Но это все не то. Если мне нужно уехать, я могу в любое время нанять приходящую няню. Но этого недостаточно. Я по-прежнему буду чувствовать себя ответственной за них.
Ну а пока у меня есть Мелинда, чернокожая няня – великанша, которую дети называют Линдо. Она встречала меня из больницы с каждым младенцем. Мои дети привыкли к ней.
И я тоже.
Мелинда прожила у нас три месяца. Нянчила Бейлора, а потом ушла. Ей нужно было присматривать за другим ребенком.
Я умоляла ее остаться. Стояла в кухне и просила:
– Ты нужна мне, Мелинда. Не можешь объяснить миссис Куинн, чтобы искала другую няню? Она кого-нибудь найдет.
– Никак нельзя, – твердила она. – Я нянчила двух малышей миссис Куинн, и она на меня рассчитывает. Уже приготовила мне комнату. Миссис Куинн всегда отводит мне прекрасную комнату.
– Хочешь сказать, не то что я? Понимаю, она маленькая… прости, это не настоящая спальня. Но другой в этом доме просто нет. Я закажу новую кровать, если хочешь, куплю новые шторы, только скажи, что тебе нужно. Я понятия не имела, что тебе не по душе твоя комната. Дело в кровати? Знаю, кровать не слишком хороша.
Но она молча возвышалась надо мной в своей крахмальной белой униформе, такой ослепительно чистой, что от нее еще несло «Хлороксом».
– Дело не в этом, миз Виви, – вымолвила она наконец. – Просто вот-вот родится другой малыш, о котором нужно заботиться. Я не могу остаться. Сидела с беби Бейлором целых три месяца, как с другими вашими детьми.
На счастье, чудовища пока что спали. В доме было тихо. Только негромко жужжал холодильник. Я не хотела умолять цветную женщину помочь мне, но ничего не могла с собой поделать.
– Мелинда, я тебя заклинаю. Пожалуйста, не уходи. Я не могу в одиночку ухаживать за четырьмя детьми. Пожалуйста, пожалуйста, не уходи. Я заплачу сколько потребуешь. Заставлю мистера Шепа купить тебе машину. Как насчет машины?
Мне показалось, что она вроде сдается. После всего, что я сделала для нее и ее семьи, могла бы и согласиться!
– Миз Виви, – заявила она, – это ваши дети, вы за ними и присматривайте.
Я положила голову на руки и улеглась на рабочий стол. Весь дом провонял детским питанием. Детское питание – это все, что я обоняла последние четыре года. Детское питание, детское дерьмо и детская рвота.
Мелинда вынула из холодильника три бутылочки.
– Подогрей их в маленькой кастрюльке и дай бутылочку Сидде. Да-да, знаю, она уже большая, но зато спокойнее ведет себя, если все четверо едят одно и то же, когда просыпаются днем.
– Да, мэм, – кивнула Мелинда.
Мое сердце начало пропускать удары, а в живот словно ударили кулаком. Я вся чесалась с головы до пят. Разодрала кожу едва не до крови. И сказала себе, что нужно быть готовой. Готовой к тому, что Мелинда бросит меня на растерзание чудовищам. Я справлялась с двумя, верно? И с тремя тоже, пока ждала четвертого. Ведь справлялась?!
– Миз Виви, хотите, я и вам подогрею что-нибудь? Вам нужны силы.
– Нет, спасибо, Мелинда. Может, попозже? Пока выпью колы.
– Только и делаете, что тянете эту кока-колу, – проворчала Мелинда. – Нужно когда-то и поесть.
Я вынула из холодильника алюминиевый подносик со льдом и подставила под воду. Взяла низкий хрустальный стакан и наполнила колой. Она успокаивала желудок: единственное лекарство, которое неизменно действовало, как бы ни бунтовал мой несчастный желудок. Я пила так много колы, что приходилось прятать бутылки от Шепа и матери. Не хотела слышать их упреки.
Уже начинало темнеть, и дождь лил еще сильнее, когда я посадила детей в машину и повезла Мелинду домой. Остановилась перед ее хибаркой и даже не выключила зажигание. Из дверей выбежали двое длинноногих мальчишек лет восьми-девяти. Я и не знала, что у нее такие маленькие дети! Впрочем, они могли быть и внуками. С этими цветными никогда не скажешь наверняка.
– Мелинда, – спросила я, – может, ты передумаешь? Могла бы навестить родных, а я вернусь позже и заберу тебя.
– Нет, миз Виви, не могу я подводить людей. Мне нужно думать о своей работе. А если вот так подведу вас, когда снова соберетесь рожать?
Я не верила собственным ушам. Смотрела на негритянку, и руки зудели дать ей по физиономии.
– Ладно, Мелинда, – кивнула я. – Понимаю. Не дай Бог мне помешать твоей карьере!
Я дала ей на чай последнюю десятку, и она вылезла из машины, держа над головой развернутую газету, чтобы не слишком промокнуть.
– М’дорогая! О, м’дорогая! – кричали мальчишки, обнимая ее и вырывая из рук чемодан.
Но тут Сидда, сообразив, что Мелинда ее бросает, оглушительно взвыла.
– Не уходи, Линдо! – визжала она, пытаясь выбраться из машины. Со стороны казалось, что ребенка зверски избивают. Можно было подумать, уходила я, а не какая-то цветная нянька!
– Ш-ш-ш, мивочка, – уговаривала я Сидду. – Останься в машине. Идет дождь. Мама купит тебе бумажных куколок.
Но Сидда выбралась наружу, и не успела я глазом моргнуть, как Малыш Шеп тоже удрал. Оба поплелись за Мелиндой под проливным дождем.
О Господи, и кругом никого, кроме грязных дворняг, стоявших у крыльца. Не хватало еще, чтобы моего ребенка укусила бешеная цветная дворняга! Не хватало еще, чтобы бронхит перешел в воспаление легких!
– Немедленно вернитесь! – заорала я. – Сейчас же вернитесь!
Но тут Бейлор услышал мои вопли и залился плачем. И это после того, как Мелинде только удалось его утихомирить! Одна Лулу вела себя как ангел! Сидела сзади и досасывала уже третью бутылочку.
Пришлось выйти из машины и ступить прямо в лужу. Здесь, в Сэмтауне, не было ни одного чертова тротуара, а я, как на грех, надела почти новые замшевые туфли.
На крыльце Мелинды оказалась целая компания разодетых как на праздник цветных.
– Эй, Мелинда! – кричали они с уханьем и свистом. – Давай сюда, девочка. Мы только тебя и ждали, солнышко! Жареные цыплята так и просятся с тарелки прямо в рот!
– О, гляди-ка, да меня встречают! – обрадовалась Мелинда. – Вот это здорово!
Судя по тону, она уже забыла обо мне и моих детях! Словно нас вообще не существовало!
– Мелинда, – окликнула я, откидывая со лба мокрые волосы, – не будешь так добра помочь мне посадить детей в машину?
– Конечно, мэм, – кивнула она и отдала сумку одному из мальчишек. – Идите на крыльцо. М’дорогая сейчас придет.
Меня всегда поражала манера цветных обращаться к матерям «м’дорогая» – сокращенное от «мама дорогая». Не знаю, где они этого набрались.
Мелинда подхватила сразу обоих и отнесла к машине. Дети ни на секунду не смолкали. Господи, мне дурно от их воя!
– Ведите себя хорошо и слушайтесь маму, – велела Мелинда и отряхнула платье в тех местах, где его касались детские ноги. – Спасибо, миз Виви! – бросила она и захлопнула дверцу.
Вот так прямо захлопнула и направилась к дому, где горели огни и родные и друзья готовились устроить ей вечеринку.
Я вернулась в машину в своих испорченных туфлях вместе с орущими детьми. И хотя понимала, что веду себя глупее некуда, мои чувства были оскорблены. Если Мелинда с самого начала собиралась уйти и бросить меня, могла хотя бы пригласить нас зайти.
– Мама, куда мы едем? – спросила Сидда с заднего сиденья.
– Мама, мы купим гамбугевы? – приставал Малыш Шеп. – Не пойму, где он этого наслушался, но произносит «гамбургер», словно родился в Бруклине.
Я закурила.
– Пока еще не решила, куда поехать. Сидите смирно.
И у Сидды, и у Малыша Шепа еще не прошел бронхит. Они закашлялись так сильно, что их тельца беспомощно содрогались, так хрипло, что мне хотелось зажать уши от ужаса. Я не могла вынести выражения их глаз, когда они захлебывались мокротой.
– Сплюньте, – просила я. – Не глотайте, мивые, от этого только хуже будет.
Но они не понимали. Унаследовали плохие бронхи от Шепа. Я никогда не видела, чтобы кто-то из моих родных так кашлял. Детские простуды длились неделями. Благодарение Богу за сироп от кашля, прописанный доктором Поше. Он прекращал приступы и действовал как снотворное.
Дело в том, что Мелинда всегда точно знала, когда забрать Бейлора. Точно знала, когда я была готова слететь с катушек. Приходила в спальню как раз в тот момент, когда я была готова убить его. Брала его у меня, словно толстый черный ангел, посланный, чтобы не дать мне обидеть мое дитя. И так бывало со всеми моими малышами. Иногда мне становилась любопытно, откуда она знает. Может, что-то в ее огромном теле вибрировало и отзывалось на мой молчаливый призыв? Она ловила эти призывы как антенна и ощущала то мгновение, когда я была близка к тому, чтобы ударить свое дитя, лишь бы заставить его замолчать.
Я не любила шлепать детей. И не хотела. Это получалось помимо моей воли. Я не могла говорить о таком. Это Каро вечно шутила, уверяя, что отъехала, забыла кого-то из детей на заправочной станции и не вспомнила до следующего дня. Я не могла признаться подругам в тех вещах, которые творила со своими детьми, когда они слишком уж доводили меня.
Если дела бывали совсем плохи, мать присылала Джинджер, а иногда и ее внучку, Мэри Ли, но та сама казалась мне еще совсем девочкой. Этого было недостаточно. Всего было недостаточно. Будь Дилия еще жива, она позаботилась бы, чтобы я никогда не нуждалась в помощи.
Когда наконец мне удалось дотащить детей до дома и уложить в постели, я едва держалась на ногах. Этот сукин сын Шеп. Как он мог оставить меня, зная, что Мелинда сегодня уходит?
Я была так взвинчена, что не могла спать. Ощущала, как внутри все дрожит. Чувствовала миллионы собственных нервных окончаний. У детей Ниси была корь, Каро завела идиотскую привычку ложиться спать рано. Поэтому я позвонила Тинси, но Ширли сказала, что они уже уехали.
– Куда именно? – спросила я Ширли, которая сидела с детьми.
– Ужинать к мистеру Частену.
Я позвонила в ресторан и велела им позвать к телефону Тинси.
– Мне необходимы взрослые, – сообщила я ей.
– Счастлива слышать, что мы подпадаем под эту категорию, дорогая. Мы еще ничего не заказывали. Заказать тебе гамбо для начала?
– Все, что угодно. Я не слишком голодна.
С рождения Бейлора у меня не было аппетита. Желудок постоянно расстраивался: еда была тяжким трудом.
Я могла позвонить матери и попросить посидеть с детьми, но заранее морщилась, представляя ее осуждающую физиономию, когда она спросит меня, почему нельзя поужинать дома. Поэтому я позвонила Вилетте Ллойд, чей муж Чейни работал на Шепа и его отца в Пекан-Гроув, куда мы собирались переехать, когда будет выстроен дом и мы выберемся из этого убогой съемной хижины, где приходилось ютиться вшестером. В то время Вилетта убирала в доме доктора Дегре, но одновременно была моей приходящей няней, поскольку дети доктора Дегре уже выросли.
– Только не отказывай мне, Вилетта, – попросила я. – Пожалуйста, не отказывай.
Я натянула слаксы из верблюжьей шерсти, черный свитер и накрасила губы. Вид у меня был самый что ни на есть туберкулезный. Волосы с каждым днем все больше редели. Просыпаясь по утрам, я замечала на подушке целые пряди.
Выпив свой ужин у «Частена», я не нашла в себе мужества распрощаться.
– Не портите праздник! – объявила я. – Что за некомпанейские люди! Время совсем детское. Давайте поедем в «Теодор», выпьем немного.
– И рад бы, Виви, мивочка, – отказался Чак, – но нужно ехать домой, убедиться, что маленькие чудовища не взорвали дом.
– Тинси, останься хотя бы ты! Я не хочу домой. Поиграй со мной.
– Виви, крошка, я совсем измучена. Сегодня утром дети подняли меня затемно, а днем я поспать не успела. В другой раз?
– Обязательно, – кивнула я и расцеловала их на прощание.
– Виви, – удивился Чак, – а почему ты не устаешь? У нас только двое ребятишек. У тебя четверо, ради всего святого.
– Не говоря уже о том, что Шеп, похоже, считает себя бездетным, – ядовито добавила Тинси. Я-я не нравилось, что Шеп бросает меня ради утиной охоты. Ниси прозвала меня Утиной Вдовой.
– А вот я ничуть не устала! И могла бы хоть всю ночь оставаться на ногах! – похвасталась я.
– Поделись своей энергией, – пошутил Чак. – Заработаем миллион, если разольем ее по бутылкам и начнем торговать.
Но, по правде говоря, я невероятно устала, где-то внутри, под кожей. Там, где никто не мог этого видеть. Не знаю, как это случилось. Как я дошла до такого. Все произошло очень быстро.
Я любила звучание голоса Шепа. Любила смотреть, как солнце играет в его белокурых волосах или на плечах. И рассуждала так: у нас будут прекрасные дети, он хорош собой, высок, из приличной семьи. Я думала: он, конечно, не Джек, но Джек ушел навсегда.
Шеп повез меня в своем кабриолете показывать Пекан-Гроув. Все восемьсот акров. И то место, где хотел выстроить дом. С ним я чувствовала себя сексуальной. И испытывала нечто вроде любви. Потому что не знала, каково это просыпаться каждый день в постели с Шепом. И видеть его лицо. Он был не тем, кого я по-настоящему хотела. Не тем, кого я по-настоящему любила.
А вот быть беременной мне ужасно нравилось. Нравилось демонстрировать наряды для беременных, фасоны которых придумывала сама и отдавала шить миссис Бойетт.
Но результатом всего этого явились четверо созданий, во всем от меня зависящих. Они постоянно были при мне. Их нельзя было отнести назад только потому, что они болели бронхитом. Я не хотела, чтобы так вышло. Или хотела? Во всяком случае, я дрейфовала по волнам без руля и ветрил, как брошенная шлюпка, и, сама того не заметив, приплыла в гавань материнства. И не подозревала, как оно пахнет.
Не знала, что быть матерью означает бессонные, мучительные ночи. И груз ответственности, давящий на плечи. Все ли я делаю правильно? Даю ли малышам то, в чем они нуждаются? Достаточно ли делаю для них? Или чересчур много?
Буду ли гореть в аду, если не научусь ставить их нужды выше своих во всякой чертовой мелочи, которую сказала или сделала? Придется ли мне превратиться из Виви Эббот Уокер в Блаженную Деву Марию, Пресвятую Матерь Божью?
Знай я, во что вляпаюсь, сказала бы твердое «нет» на все это. Бежала бы очертя голову при одном упоминании о детях.
Вилетта ушла, когда я вернулась из ресторана. Я дала ей чаевые за то, что вызвала в последнюю минуту. Она не захотела переночевать, как я просила. Почему вдруг чернокожим взбрело в голову отказывать мне? За ней приехал Чейни. Привез еще один свитер, протянул жене. Они повернулись и как ни в чем не бывало направились к пикапу с выведенными на борту словами «Пекан-Гроув».
Последние четыре года я едва ли спала больше пяти часов за ночь. Я, женщина, привыкшая спать по десять-одиннадцать часов! Сон казался таким сладким, что я ощущала на губах его вкус. Вкус сна. Такой же осязаемый, как вкус сандвича с беконом, салатом и помидором на свежем французском батоне.
Но мне не хватало не только отдыха, но и снов. Боже, как мне не хватало снов! Даже кошмаров. Даже снов о Джеке. Я столько лет не видела снов! Меня вечно будили, требуя подогреть бутылочку, отвести сонного малыша в ванную, сменить пеленку, после чего я возвращалась в постель, злая как три черта, понимая, что завтра буду вялой как осенняя муха.
В спокойные ночи я видела, что лежу в бассейне, под водопадом, и могу находиться под водой без воздуха, а потом выныривать и взвиваться в небо. Во время такого глубокого сна я летала по всему миру, а потом просыпалась с улыбкой.
Теперь, когда у меня были дети и Шеп, я уже не могла делать все, что хочу. А я хотела убежать с незнакомцем и быть богатой, до ужаса богатой. Хотела не иметь никаких обязанностей и обязательств. И не то чтобы Шеп был плохим человеком. Вовсе нет. Мы строили большой новый дом на проклятой плантации, а пока жили в крысиной норе. Шестеро в двух спальнях, где мне было нечем дышать!
Как получилось, что я возненавидела Ширли Фрай, ставшую чемпионкой Америки по теннису? Я всегда любила победителей. И сама была победительницей. Занималась теннисом, то есть серьезно занималась теннисом. Была такой сильной! Плоский живот, загорелые ноги, почти белые волосы…
Я смешала еще одну порцию выпивки, на этот раз покрепче. Досмотрела последнюю телепередачу. Поплакала, слушая «Звездно-полосатое знамя». Выкурила сигарету в постели. Попыталась читать, но последняя порция бурбона меня доконала. Слова расплывались перед глазами.
Поэтому я пошла взглянуть на свою четверку. Господи, какие красавчики! Мои дети были самим совершенством: куда прекраснее, чем я могла себе представить. Я благодарю Господа за то, что не дал мне родить уродцев. Насколько легче любить их, когда они красивы. Я дала миру чудесных малышей.
Лулу храпела, как ее папаша, но глаза у нее были больше. А Сидда с ее вишневыми губами идеальной формы и рыжими волосами, за которые каждая из я-я была готова умереть, не говоря уже о ресницах!
И Малыш Шеп со своим игрушечным трактором, который он, несмотря на уговоры, тащил в постель каждую ночь. Этакий мускулистый маленький террор.
И Бейлор в колыбельке. Пучки белых волос торчат в разные стороны, крошечный пальчик во рту, надутые губки и громкое сопение.
Ночник был включен, но я подошла ближе и включила еще и бра. Не хотела, чтобы они испугались, если проснутся. И вообще хочу, чтобы ничто не пугало моих детей.
Вернувшись к себе, я закрыла глаза и подумала о Джеке. Представила его шею. Представила, как он подбрасывает меня в воздух. Высоко. Как умел только он. Просто так. Из чистой радости. Представила, какими были бы наши малыши.
Должно быть, я задремала. И проснулась от чьего-то кашля. Долго ждала, пока он прекратится. Где Мелинда? Куда она смотрит?
Тело налилось свинцом. Я пыталась поднять руку, но она не двигалась. Потом мне приснилось, что я встала и надела халат.
Хриплый захлебывающийся кашель. Это Сидда никак не может отхаркаться. Я должна встать. Идти к ней.
Мне кажется, что я уже на ногах. Кашляет отец, сидя в кресле у огня, и я принесла ему горячий лимонный сок. Но он меня не видел.
– Отец, – попросила я, – выпей это.
И тут я вздрогнула и проснулась. Отец давно мертв. Не вписался в поворот вскоре после рождения Сидды. Почти сразу после того, как мы потеряли Женевьеву.
Рядом с моей кроватью стояла Сидда. Волосы спутаны. Они совсем не похожи на мои. Сидда не настоящая блондинка. Она так и не откашлялась. Я словно вижу ее тело изнутри. Вижу маленькие ребра, готовые треснуть от натуги.
Я села в постели, притянула ее к себе и обхватила за ребра.
– Малышка, – прошептала я, – постарайся задержать дыхание.
