Текст книги "Мудрость: как отличать важное от громкого и жить без самообмана"
Автор книги: Райан Холидей
Жанр:
Психология
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 20 страниц)
Постигните суть
В 1863 году один из самых знаменитых людей Америки поднялся, чтобы обратиться к тысячам скорбящих, собравшихся в Геттисберге. Там, на священной земле, этот достойный соперник Демосфена говорил о битве, произошедшей неподалеку от места, где они стояли, поминая павших героев.
Слушатели были заворожены и глубоко тронуты – многие до слез.
Но вы никогда не слышали этой речи.
Линкольн поднялся только после того, как свое двухчасовое выступление закончил Эдвард Эверетт, главный оратор того дня. Предполагалось, что речь президента будет лишь дополнением к церемонии. Он надел очки, достал из кармана клочок бумаги и произнес негромкую речь, которая, как он полагал, никому не запомнится. В ней было всего 271 слово – и не так уж много длинных.
Речь Линкольна застигла собравшихся врасплох. Она оказалась короче даже молитвы, открывавшей то утро, и, когда президент закончил, люди не сразу поняли, что продолжения не будет. Но затем раздались аплодисменты, и это был, как записал в дневнике один очевидец, «не холодный, бледный призрак учтивого приема, а бурное излияние восторга из искренних и любящих сердец…».
Эверетт сразу распознал величие. «Я был бы счастлив, – сказал он Линкольну, – если бы мог льстить себе надеждой, что за два часа приблизился к идее этого события так же, как вы за две минуты»[339]339
Эверетт написал это в письме Линкольну на следующий день.
[Закрыть].
Успех Геттисбергской речи кроется не в ее краткости, хотя она и была краткой. На поле той битвы – и на полях сражений по всей стране, от Виксберга до Шайло и Хэмптонского рейда[340]340
Бой на Хэмптонском рейде – самое известное морское сражение Гражданской войны.
[Закрыть], – американцы вели войну, цель которой была не вполне понятна. Восемьдесят семь лет – а на деле куда дольше – американские политические партии бились в бесконечной череде споров и решений. Нуллификация[341]341
Нуллификация – право штата не признавать на своей территории действие федерального закона, который он считает неконституционным. В частности, это привело к таможенному кризису 1832 года, когда Южная Каролина объявила незаконными невыгодные южанам таможенные законы и пригрозила отделением от Соединенных Штатов.
[Закрыть]. Народный суверенитет. Закон о беглых рабах[342]342
Этот закон 1850 года обязывал задерживать рабов даже на территориях, где рабства не было, после чего они возвращались владельцам.
[Закрыть]. Дело Дреда Скотта[343]343
В 1857 году раб Дред Скотт пытался добиться свободы для себя и дочерей на том основании, что долго прожил на территории, где рабство незаконно. Решение суда против Скотта вызвало возмущение в стране, но позже Скотта освободили в частном порядке в том же году.
[Закрыть]. Права штатов.
Вся эта борьба. А теперь – все эти смерти.
Почему? Ради чего? Почему это важно?
Линкольн охватил эту суть несколькими прекрасными фразами, которые все прояснили: Америка – это нация (президент использовал это слово пять раз), и ее нельзя разрывать. Эта нация «рождена в свободе и предана идее, что все люди сотворены равными». Рабство было с этим несовместимо. На каком-то уровне это понимал каждый американец. Война стала проверкой того, действительно ли они в это верят.
Линкольн решил не столько почтить открытие Геттисбергского кладбища, ради которого все собрались, сколько использовать этот повод, чтобы заново определить, что такое Америка и какова роль каждого ее гражданина. В своей речи он ни разу не упомянул ни генералов, ни географических названий, ни самого места, где все стояли, – он даже не упомянул напрямую ни рабство, ни отделение южных штатов.
Вместо этого он стремился объяснить национальную миссию в возвышенных нравственных категориях, тем самым освятив конституционный спор и кровавый конфликт как дело, достойное полной меры преданности, ради «возрождения свободы» – чтобы «власть народа, волей народа и для народа не исчезла с лица земли»[344]344
В 1861 году Александр Стивенс, вице-президент Конфедерации, произнес более длинную речь, но сумел – здесь надо отдать ему должное, пусть смысл и был чудовищен, – выразить суть позиции Юга с такой ясностью, которую полтора века мифологии Проигранного дела так и не смогли стереть: «Основы нашего нового государства заложены, его краеугольный камень покоится на великой истине, что негр не равен белому человеку; что рабство – подчинение высшей расе – является естественным и нормальным состоянием. Это наше новое государство – первое в истории, основанное на этой великой физической, философской и моральной истине». Прим. авт. [Проигранное дело – подход к освещению Гражданской войны, когда южане изображаются романтичными храбрыми героями, бьющимися за права штатов, за правое, но обреченное дело.]
[Закрыть].
Задача не из легких. По сути, это был тот самый «враждебный акт», о котором говорила Джоан Дидион, рассуждая о великой прозе. В начале войны мало кто из американцев считал, что воюет за свободу чернокожих; большинство солдат, павших при Геттисберге, не сказали бы, что хотят расового равенства. Линкольн менял смысл войны прямо у них под носом.
И к этому мгновению он готовился всю жизнь – своей страстью к языку, теми словами, что ребенком выводил на досках пером стервятника, любовью к Декларации независимости, которую знал почти наизусть. «За простоту по эту сторону сложности я не дал бы и шиша, – сказал Оливер Уэнделл Холмс – младший, сражавшийся за то самое дело, к которому взывал Линкольн, и тяжело раненный при Энтитеме и Чанселорсвилле. – Но за простоту по ту сторону сложности я отдал бы все, что у меня есть».
Простота и ясность Геттисбергской речи – это не единичный случай и не случайность. Линкольн работал над ней месяцами, и она стала наследницей бесчисленных речей, которые он произносил с 1850-х годов, и евклидовых доказательств, которые он выводил в своих тетрадях[345]345
Формально его пригласили за две недели до церемонии.
[Закрыть]. Еще утром в день выступления он правил и оттачивал текст. Когда пришло время говорить, речь оказалась совершенной – каждое слово на своем месте, нечего лишнего, ничего недостающего.
Но Геттисбергская речь не просто показывала мастерство слова – она выражала гений Линкольна, его способность добраться до самой сути и, что еще поразительнее, способность объяснить эту суть.
Большинство американцев не понимали, почему Закон «Канзас – Небраска», продавленный политическим соперником Линкольна Стивеном Дугласом, имел такое значение. Но Линкольн мгновенно увидел, что этот закон превращает рабство из отмирающего института в растущую индустрию, в политический детонатор, который ввергнет нацию в кризис. Именно в эту точку Линкольн бил снова и снова в своих знаменитых дебатах с Дугласом, которые, хотя и были намного длиннее Геттисбергской речи, имели тот же эффект: сплотили Республиканскую партию, превратив ее в силу, способную завоевать президентское кресло.
На протяжении всей войны Линкольна приводила в отчаяние неспособность умных в остальном людей ухватить главное в войне и выиграть ее. «Тот, чья мудрость превосходит мудрость всех философов, провозгласил, что “если дом разделится сам в себе, не может устоять дом тот”», – говорил он, цитируя Библию[346]346
Марк, 3:25.
[Закрыть]. «Союз – это сила», – утверждал он перед войной. И когда война наконец разразилась, он увидел ее такой, какова она есть, и отказался принять трактовку, которую навязывали радикальные братоубийственные рабовладельческие круги.
Сотни раз в речах и письмах он называл происходящее мятежом. Он напоминал, что такого понятия, как «Юг», не существует. «Так называемые Конфедеративные Штаты Америки», как он именовал противника, не существуют и не имеют никакого правового статуса. «Союз» – не что-то временное, а священный, нерушимый договор, сформировавший Америку как нацию.
Буквально через несколько дней после побед при Геттисберге и Виксберге Линкольн экспромтом произнес речь перед толпой, собравшейся перед Белым домом. «Давно ли это было? Восемьдесят с лишним лет с тех пор, как четвертого июля впервые в мировой истории нация в лице своих представителей собралась и провозгласила как самоочевидную истину, что “все люди сотворены равными”, – сказал он, явно предвосхищая более знаменитые слова, которые произнесет четыре месяца спустя. – Теперь же, в это последнее, только что прошедшее Четвертое июля… перед нами гигантский мятеж, в основе которого лежит попытка ниспровергнуть принцип, что все люди сотворены равными».
Именно в этом крылась причина его недовольства генералом Джорджем Мидом после великой победы при Геттисберге. Мид телеграфировал, что отбросил Ли из Мэриленда и тем самым изгнал врага «с нашей земли». Линкольн был ошеломлен. «Неужели наши генералы никак не выбьют эту мысль из своей головы? – сказал он с досадой. – Вся страна – наша земля».
Люди упускают суть. За деревьями не видят леса. Предубеждения ослепляют их, умы так забиты, что не могут вместить нужное. Они не могут разобрать, что к чему. «Чтобы видеть то, что находится перед самым носом, требуется постоянное усилие», – говорил Оруэлл[347]347
Джордж Оруэлл, эссе «У вас перед носом». Перевод Е. Поникарова.
[Закрыть]. Он отмечал, что одна из причин, почему мы ведем записи, заключается в том, что это помогает нам не терять нить, держаться истины, когда вокруг ложь, хаос и противоречивые мнения.
«Армия Ли, а не Ричмонд – вот ваша истинная цель», – напоминал Линкольн своим генералам, когда те снова и снова приходили к нему с планами захвата вражеской столицы. Они подавляют мятеж, а не завоевывают территорию. «Если мы надавим на Ли, – сообщал Шеридан Линкольну в 1865 году, – он сдастся». «Так давите», – телеграфировал Линкольн в ответ.
Цель мудрости не в том, чтобы хранить в голове огромный каталог фактов, а в том, чтобы уметь выпарить из них смысл. Добраться до существа вопроса, проблемы или истории. Видеть здесь и сейчас – единственное, что имеет значение.
Вторая инаугурационная речь Линкольна тоже была короткой – одной из самых коротких в американской истории[348]348
Тот факт, что и Геттисбергская речь, и вторая инаугурационная речь умещаются на плитах Мемориала Линкольна, служит свидетельством их лаконичности. Прим. авт.
[Закрыть]. В ней он объясняет причину войны яснее, чем кто-либо до или после него.
Он заметил, что четыре года назад страна стояла перед угрозой гражданской войны: «Обе стороны не желали сражаться, но одна из них была готова развязать войну, лишь бы не дать нации выжить, а другая была готова принять ее, лишь бы не дать нации погибнуть». Почему одна сторона хотела войны? «Восьмую часть всего населения составляли чернокожие рабы, сосредоточенные в основном в южной части Союза, – объяснял он. – Эти рабы представляли особый интерес. Все знали, что этот интерес так или иначе и стал причиной войны».
Сколько же людей с тех пор пытались все усложнить!
Линкольн не стал уклоняться от причин войны, но он также знал, что обвинение – это не то же самое, что вина. Север некогда участвовал в работорговле, продавал рабов на Юг, наживался через свои банки и судоходство, уходил от политического решения проблемы, считая ее неудобной и не стоящей хлопот. Ответственность несли все. Замешаны были все. Если страданиям и бичу войны суждено еще продлиться в качестве расплаты за их грехи – это вне их власти. Но вот что стояло перед ними, когда война шла к неизбежному концу:
Не питая ни к кому злобы, с милосердием ко всем, с твердостью в правом деле, как Господь дает видеть нам, будем стремиться закончить начатую работу, перевязать раны нации, позаботиться о тех, кто вынес на себе бремя сражений, об их вдовах и их сиротах, – сделать все, чтобы создать и сохранить справедливый и длительный мир как среди нас самих, так и со всеми другими народами.
Он считал, что эта речь, в отличие от Геттисбергской, сделала свое дело, полагая, что она выдержит испытание временем лучше всего, что он когда-либо говорил. «Подозреваю, в этом документе немало мудрости», – заметил он впоследствии.
Мудрости простой, выстраданной, но ясной даже школьнику… и столь глубокой, что мы по сей день бьемся над его смыслом и призывом.
Наше дело – вносить ясность. Находить важное и отбрасывать остальное. Мы должны потрудиться, чтобы сделать сложное простым и оставить простое простым… но не проще того.
Ницше шутил лишь наполовину, но был совершенно прав, когда сказал, что стоики иногда были поверхностны – из-за глубины[349]349
Фридрих Ницше «Веселая наука». Однако у Ницше эта фраза относится ко всем грекам, а не только к стоикам.
[Закрыть].
И он прав.
Нам нужно видеть то, что прямо перед нами.
Это редчайшая способность.
И единственное, что имеет значение.
Выдержите последнее испытание
Как философ и драматург, Сенека все понимал.
Понимал, что оступился. Понимал, что лицемерил. Понимал, что слишком долго оставался на службе у Нерона и тем самым подрывал собственную философию. Понимал, что унижался, обогащаясь.
Но он также понимал, что публика прощает герою его изъяны – и даже огрехи самого сюжета, – если в конце есть искупление. «Жизнь подобна пьесе, – писал он Луцилию в одном из писем, – важно лишь, чтобы у нее был хороший финал»[350]350
Речь идет о словах Сенеки: «Жизнь – как пьеса: не то важно, длинна ли она, а то, хорошо ли сыграна». Луций Анней Сенека «Нравственные письма», 77.20. Перевод С. А. Ошерова.
[Закрыть].
Сенека слишком поздно ушел от Нерона. Слишком поздно выступил против безумного императора. Но именно это и подготовило последний акт. И когда за ним пришли убийцы, как когда-то пришли за Цицероном, он был готов к главной роли своей жизни[351]351
На самом деле Нерон приказал ему совершить самоубийство, чтобы избежать казни.
[Закрыть].
«Кому неизвестна жестокость Нерона?» – сказал он плачущим друзьям, которых застал врасплох смертный приговор. Сенека не пытался бежать. Человек совершенной мудрости смело шагнул навстречу смерти. Он попросил жену «не предаваться вечной скорби, но в созерцании его прожитой добродетельно жизни постараться найти достойное утешение, которое облегчит ей тоску о муже»[352]352
Тацит «Анналы», книга XV. Перевод А. С. Бобовича.
[Закрыть].
Но как быть с печалью, которую смерть оставляет после себя? Сенека, похоронивший ребенка и многих друзей, написал о горе несколько прекрасных трудов. Кто захочет, чтобы память о нем терзала друзей и близких после его ухода? Мы хотим, чтобы они думали о нас и улыбались. Чтобы вспоминали нас – и творили добро. Он сказал, что в качестве последнего дара оставляет друзьям свой пример[353]353
Автор пересказывает фрагмент Тацита: «Он завещает им то, что остается единственным, зато самым драгоценным из его достояния, а именно образ жизни, которого он держался».
[Закрыть].
Почему он не боялся? Почему не дрожал, когда раз за разом не удавалось переступить последнюю черту? Практика закалила его. Философствовать, как писал Цицерон, – которого самого убийцы настигли на пыльной дороге близ Рима, – значит учиться умирать[354]354
«Ведь и вся жизнь философа, по выражению того же Платона, есть подготовка к смерти». Цицерон «Тускуланские беседы», книга I. Перевод М. Л. Гаспарова. При этом Цицерон ссылается на диалог Платона «Федон».
[Закрыть].
На самом деле философия преподала Сенеке главный урок о нашей смертности: смерть – это не то, что происходит один раз, в конце жизни. Сенека понимал, что жизнь – это и есть смерть, что мы умираем каждый день, ведь каждое мгновение, отсчитанное часами, умирает и уходит в небытие. Исчезает и тот человек, которым мы были в то мгновение. Он понимал, что уже бывал в этой ситуации и прежде – как и все мы, ибо мы умираем не единожды, а бесчисленное множество раз, но даже не замечаем этого. Бояться стоит не той смерти, которую вы встречаете стариком в изгнании, а той, которую вы отказывались замечать в молодости, думая, что у вас впереди вечность.
Когда конец настиг его в жаркой бане, куда его отнесли, чтобы он задохнулся, Сенека ни разу не пожаловался, ни разу не дрогнул. И вскоре его не стало.
Пример, который он оставил друзьям, пережил философа. Затмил изъяны зрелых лет, смягчил лицемерие и залатал прорехи в его истории.
Мы можем много напортачить в жизни… но этот последний шаг нужно постараться сделать правильно.
Это последнее испытание всякой мудрости.
Фейнман. Линкольн. Монтень. Джоан Дидион. Сократ. Леонардо да Винчи. Братья Райт.
Что у них общего?
Все они умерли. Все видели смерть вблизи. И не только в конце. Фейнман в двадцать семь лет похоронил жену. Любимая дочь Цицерона Туллия умерла в расцвете сил после родов. Джоан Дидион, выросшая, как и многие христиане, с молитвой «Посреди жизни в смерти пребываем»[355]355
Отрывок из «Книги общих молитв» англиканской церкви.
[Закрыть], увидела, как муж упал замертво на полуслове прямо у нее на глазах, а всего два года спустя похоронила дочь.
Линкольн потерял мать, сестру, а затем двух сыновей. Всего за неделю до гибели – до того, как его тоже забальзамируют и повезут домой по железной дороге, подобно бесчисленным солдатам, отдавшим последнюю меру преданности[356]356
Отсылка к Геттисбергской речи.
[Закрыть] на тех великих полях сражений, – Линкольн по памяти прочел своим гостям стихотворение Лонгфелло «Смирение»:
Жизнь бьет без предупреждения. Она вскрывает нас.
К чему мудрость, если не для этого?
Чтобы дать нам перспективу, силу, дать понимание самого трудного, что нам, единственным из всех живых существ, дано осмыслить.
«Размышлять о смерти – значит размышлять о свободе, – писал Монтень. – Кто научился умирать, тот разучился быть рабом. Готовность умереть избавляет нас от всякого подчинения и принуждения»[358]358
Мишель де Монтень «Опыты», книга I. Перевод А. С. Бобовича.
[Закрыть].
Подумайте, сколько людей живут в ежедневном страхе перед смертью. Больше всего их пугает то, о чем они меньше всего знают. «Я не хочу об этом думать…» – и все же они думают, и мысли эти никогда не бывают добрыми. И не только их жизни исковерканы незнанием смерти. Подумайте о людях, которые из страха умереть, из желания жить вечно готовы на что угодно, лишь бы остаться в живых. Тем самым они обесценивают и делают никчемной жизнь, которая у них есть. Или упускают столько в жизни, потому что отказываются рисковать ею. Упускают жизнь, потому что гонятся за бессмертной славой.
Если философия не может освободить нас из этой тюрьмы тревоги и страха, если не может вернуть нам дар настоящего момента, какой в ней прок?
Мы можем увидеть ту свободу, о которой говорил Монтень, в последних мгновениях Эпикура: они были исполнены глубокого счастья, несмотря на тяжелую болезнь. Сегодня мы считаем Эпикура любителем наслаждений, но на деле он старался освободиться от боли, которую мы причиняем себе сами, – то есть от той духовной боли, которую мы добавляем к своим физическим страданиям. Смерть не страшна, понял он после долгих раздумий на эту тему; страшно лишь мнение, что смерть страшна[359]359
«Привыкай думать, что смерть для нас – ничто: ведь все, и хорошее и дурное, заключается в ощущении, а смерть есть лишение ощущений». Эпикур «Письмо к Менекею». Перевод М. Л. Гаспарова.
[Закрыть]. Он не мог повлиять на то, что жизнь прервется, но от него зависело, страдать ли от экзистенциального ужаса по этому поводу.
В конце концов, что плохого в том, чтобы не быть? Вас же это не беспокоило до рождения!
Вот почему мы снова и снова обращаемся к философии – чтобы осмыслить человеческую долю, чтобы справиться с самыми навязчивыми и мучительными мыслями. Поэт Тит Лукреций Кар, находившийся под сильным влиянием Эпикура, постоянно печалился при мысли о смерти и о том, что придется оставить детей:
Маленькая идея из учения Эпикура помогла ему преодолеть ту боль, что легко могла бы его парализовать: «Когда мы есть, то смерти еще нет, а когда смерть наступает, то нас уже нет»[361]361
Эпикур «Письмо к Менекею». Перевод М. Л. Гаспарова.
[Закрыть].
Наша смерть не утрата, ибо вместе с ней мы теряем и самих себя.
Memento mori.
Помни, что ты смертен.
А значит, нужно овладеть ars moriendi – искусством умирать.
Вся мудрость прошлого так или иначе была направлена на этот последний урок. В конечном счете вся она дает нам примеры, как это сделать.
Цицерон – смирившийся, но не испуганный – подпер подбородок рукой, как часто делал, погрузившись в раздумья, и посмотрел своим убийцам в глаза. «В том, что вы делаете, нет ничего достойного, – сказал он им, – но уж постарайтесь убить меня как следует»[362]362
Вольная трактовка слов римского историка Ауфидия Басса, которые передает Луций Анней Сенека – старший: «Право же, я останавливаюсь: подойди, ветеран, и, если ты можешь сделать это по крайней мере как следует, перережь шею. Перевод Г. Л. Криволапова.
[Закрыть].
Монтень потерял брата из-за несчастного случая (подумать только – во время игры в мяч[363]363
По описанию Монтеня, удар попал в голову, и через несколько часов 23-летний молодой человек умер.
[Закрыть]); тяжело пережил смерть лучшего друга Этьена де Ла Боэси, когда тому было тридцать два; да и сам едва не погиб в результате падения с лошади. В пятьдесят девять лет смерть вернулась к нему. Монтень писал о страхе смерти. Боялся ли он? Он не жил в страхе. Не боялся задавать вопросы. Не боялся себя. Бросался в неизвестное. Ничего не объявлял запретным. Он писал о смерти: «Лишим ее загадочности, присмотримся к ней, приучимся к ней, размышляя о ней чаще, нежели о чем-либо другом. Будемте всюду и всегда вызывать в себе ее образ и притом во всех возможных ее обличиях»[364]364
Мишель де Монтень «Опыты», книга I. Перевод А. С. Бобовича.
[Закрыть]. И в самом деле, смерть была для него не чужой. Она подобралась к нему вплотную во время того несчастного случая, который в итоге изменил его жизнь. Монтень пережил страшные вспышки чумы, одна из которых унесла треть населения Бордо. Он видел бойни и казни. Он похоронил всех детей, кроме одного. Он знал, что нет такого места и часа, где смерть не могла бы настичь человека, что она нависает над ним – и над всеми нами, – словно дамоклов меч.
Из этих размышлений о смерти он вынес острое ощущение, что время не ждет. По его словам, он ничего не оставлял недоделанным и ничего не откладывал на завтра. Прощался с близкими, когда мог. Он хотел, как сам говорил, чтобы смерть застала его за посадкой капусты – не пекущимся о кончине и уж тем более о несовершенстве своего огорода, а просто наслаждающимся моментом[365]365
«Я хочу… чтобы смерть застигла меня за посадкой капусты, но я желаю сохранить полное равнодушие и к ней, и тем более к моему не до конца возделанному огороду». Мишель де Монтень «Опыты», книга I. Перевод А. С. Бобовича.
[Закрыть].
Он удалился от разложения и хаоса своего времени и обрел опору и силу… в самом себе. Вот для чего все это было, вот к чему все вело – как и для каждого из смертных. С невозмутимостью и достоинством.
Монтень всегда восхищался теми, кто умел шутить перед лицом смерти, кто мог встретить ее смехом. Теперь же, когда абсцесс горла убивал его, парализовав язык, каждое слово было на счету. Оценил ли он иронию в том, что один из величайших рассказчиков в истории наконец умолкает? Мог ли он посмеяться над этим?
Если мы хоть немного знаем Монтеня, то должны ответить «да»: он шел к смерти с любопытством и в добром расположении духа. Лишенный возможности шутить вслух, он, должно быть, смеялся про себя.
13 сентября 1592 года он в последний раз велел служить мессу, а затем покинул эту землю, завершив достойную жизнь достойным финалом – лучшее и редчайшее из человеческих деяний.
Да последуем же и мы его мудрым стопам.
Мудрость – это добродетель. Добродетель – это мудрость
Добродетели сходны с музыкой. Они вибрируют на более высокой, более благородной ноте.
Стивен Прессфилд
«В начале было Слово», – написано у Гете в «Фаусте».
Затем он исправляется. Нет, в начале было Дело.
Это была книга о мудрости – четвертая и последняя в серии произведений о кардинальных добродетелях. Теперь, когда мы подошли к ее концу, стоит отметить: значение имеют не слова, а дела.
Странно говорить такое о столь бесплотной и умозрительной материи, как мудрость, но она не меньше любой другой добродетели требует действия. Нужно читать, слушать, спрашивать, искать, экспериментировать, жить, учиться. Мудрость – это труд, и немалый… и он не кончается никогда.
Мудрость – это еще и работа, которая предшествует остальным добродетелям. Без предварительного размышления мужество, самодисциплина или справедливость невозможны и, пожалуй, бессмысленны. Эдмунд Берк, входивший в тот знаменитый «Клуб», центром которого был Сэмюэл Джонсон, говорил, что мудрость – или благоразумие, как он ее называл, – не просто первая по рангу среди всех добродетелей, а «распорядитель, регулятор и мерило их всех». Вот почему мы говорим, что мудрость – мать добродетели. Она подсказывает нам, что, когда, где и кто.
Гераклит утверждал: «Единая мудрость – постигать знание, которое правит всем чрез все»[366]366
Диоген Лаэртский «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов». Перевод М. Л. Гаспарова.
[Закрыть]. На практике именно это управление и делает добродетели столь неразделимыми. Мудрость бесполезна без воли и решимости явить ее миру, направить на решение наших проблем и реализацию возможностей.
Говорить о мудрости легко. Чествование великих мыслителей вдохновляет. Разбирать их выбор и ошибки – дело несложное. Мудрость хорошо ложится на страницы и подкрепляется столетиями поэзии, прозы и воспоминаний. Однако цель создания этой книги и назначение тех часов, что вы потратили на ее чтение, не просто развлечение. Философия существует не для этого.
Мы действительно пытаемся стать лучше, стать мудрее. Мы пытаемся ответить на свой призыв, сами делаем этот выбор Геракла. Сегодня. Завтра. В любой момент.
Какая польза от добродетели, если она существует только на бумаге? Какой в ней смысл, если у вас нет мужества жить ею? Силы, чтобы следовать ей? Цельности, чтобы настаивать на ней, несмотря на огромное количество плюсов при отказе?
Конечно, между исследованиями и практикой есть взаимосвязь, но наступает момент, когда слова проверяются делом. Мы размышляем об истине, а потом должны действовать в соответствии с ней.
Четыре добродетели воспитывали характер – хороший характер, – чтобы в критический момент человек мог действовать инстинктивно. Мудрость – это не то, что просто случается с вами, и никто с ней не рождается. Но есть и хорошая новость: как говорила мать великого Джона Льюиса[367]367
Джон Роберт Льюис – американский государственный деятель, одна из важнейших фигур движения за гражданские права чернокожих.
[Закрыть] своему сыну, если ты чему-то научился, никто не сможет у тебя это отнять. Это наше навсегда, если мы решим этим пользоваться.
Люди, за которыми мы следили, – Монтень, Марк Аврелий, Авраам Линкольн, Майя Энджелоу, Джоан Дидион, Джордж Паттон, Плутарх, Томас Мертон, Моне, Леонардо да Винчи, Зенон и Тэмпл Грандин – не были совершенны и уж точно не были совершенно мудры. Временами, и это необходимо отметить, они действовали прямо противоположно тем добродетелям, которые мы изучаем. Тем не менее нельзя отрицать, что в ключевой, в критический момент характер побудил их сделать нечто великое. Не только для тех людей, которым они помогли, или для цели, которую они преследовали, – но и для нас с вами – даровав нам вдохновение.
Это верно и для тех блестящих личностей, которые послужили нам предостережением. Важны были не их слова. Важно было то, что они делали, исходя из того, кем они были.
Именно об этом говорил Линкольн в Геттисберге: неважно, что мы говорим здесь, важно то, что они сделали там. И все же то, что он сделал, было бы невозможно без уникального образования, которое этому предшествовало; он не смог бы произнести эту речь без многолетнего опыта юриста и политика; не смог бы написать ее без всех прочитанных книг и не смог бы вложить в нее нравственную силу без глубокого понимания ближних и любви к ним.
И разумеется, слова, которые он произнес, тоже были важны, и их не забыли. Заключенная в них мудрость – искренняя и выстраданная – звучит эхом вот уже полтора столетия. Она фактически заново определила назначение свободного государства и вдохновляет людей творить добро, призывая их к действию.
Таков цикл мудрости. Узнайте. Примените. Повторите. Не только в собственной жизни, но и в жизни общества в целом, учась у тех, кто был до нас, учась на собственном опыте, «чтоб в песках времен остался след и нашего пути»[368]368
Генри Уодсворт Лонгфелло «Псалом жизни». Перевод И. А. Бунина.
[Закрыть].
Их добродетель сияет.
Мы не можем освятить ее. Она вечна сама по себе.
Есть только один способ расплатиться за это.
Добавить собственные деяния, подхватив их «незавершенное дело». Мы должны продолжить традицию, частью которой являемся – знаем мы это или нет. Мы должны использовать плечи гигантов, что были до нас, чтобы видеть дальше, помогать большему числу людей, жить лучше.
Речь не о том, чтобы щеголять умом. Речь не об оповещении о добродетели, а о добродетельной жизни.
Мы можем знать о добродетели все, но когда дойдем до перекрестка, нам придется сделать выбор.
Я начал эту серию книг с Библии и Джона Стейнбека. Давайте закончим ее, объединив их. В романе Стейнбека «К востоку от рая» писатель приходит к выводу, что самое сильное выражение в христианстве – это «тимшел». Если читать соответствующее место в Библии на английском, то текст воспринимается как распоряжение. Но Стейнбек считает, что иврит точнее передает его смысл: вместо «ты будешь», написано «ты можешь»[369]369
В русском синодальном тексте Библии это место передается повелительным наклонением. Бог говорит Каину: «Если делаешь доброе, то не поднимаешь ли лица? А если не делаешь доброго, то у дверей грех лежит; он влечет тебя к себе, но ты господствуй над ним» (Быт., 4:7). В стандартном английском переводе буквально написано «будешь господствовать». Стейнбек объясняет слово «тимшел» как «ты можешь господствовать» (над своим грехом). «Тимшел» – ключевое слово и ключевая тема романа, отсылающего к истории Каина и Авеля; подразумевается, что у всех людей есть выбор – идти по пути добра или зла.
[Закрыть].
«Здесь видна личная ответственность и изобретение совести, – размышлял он в письме своему редактору, когда создавал эти страницы. – Ты можешь, если хочешь, но решать тебе. Эта маленькая история становится одной из самых глубоких в мире. Я всегда это чувствовал, но теперь я это знаю».
Идет ли речь о Библии, Геракле, романе «К востоку от рая» или о «Фаусте», смысл притчи один: у нас есть выбор. Мы выбираем между мудростью и невежеством, мужеством и трусостью, дисциплиной и невоздержанностью, добродетелью и пороком.
Мы берем свои таблички и начинаем собственное уникальное образование. Мы обходим ловушки глупости и лжи – особенно той лжи и той глупости, которые порождены успехом и высоким интеллектом. Мы несем эти таблички до последнего дня. Учимся – всегда, вечно, для жизни, а не для школы. В этом наша работа.
Никто не ставит нам оценки. Никто не следит за нашими успехами. Никто не вручает диплом. Мудрость всегда будет ускользать от нас.
Будем ли мы все равно тянуться к ней?
Будем ли учиться каждый день?
Сохраним ли жажду знаний и смирение?
Любопытство и доброту?
Мудрость требует труда.
Готовы ли вы трудиться?
