Текст книги "Мудрость: как отличать важное от громкого и жить без самообмана"

Автор книги: Райан Холидей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 20 страниц)

Не будьте снежинкой

Первые американские рабовладельцы знали: то, что они творят, – дурно.

Они признавали это в частном порядке. Они чувствовали вину и стыд. Это ясно видно в записях Джефферсона (а также в его надеждах на будущее без рабства). Какое-то время велись споры о законности этого института, предпринимались искренние попытки реформ. Именно эту обеспокоенность Томас Кларксон сумел направить в русло аболиционистского движения, которое уничтожило рабство в Британской империи.

Однако в Америке той эпохи одна за другой накатывали волны абсурдной лженауки, призванной помочь рабовладельцам оправдать то, что было очевидно аморальным, но невероятно прибыльным. Критика рабства жестко пресекалась. Книги запрещали; хранение некоторых – например, «Хижины дяди Тома» – приравнивалось к преступлению. Аболиционистов линчевали и изгоняли с Юга. Загнанное внутрь чувство вины делало рабовладельцев столь уязвимыми, что им требовалась мягкая и жесткая сила – по сути, вся мощь культуры и государства, – чтобы поддерживать благовидную ложь: рабство – не просто не зло, а несомненное благо.

Недостаточно было скрывать это явление и получать прибыль – его требовалось оправдать.

Гражданскую войну питали алчность и жестокость, но можно взглянуть на это и иначе: ее безрассудно и глупо развязали мужчины и женщины, жившие в иллюзорном параноидальном пузыре. Там они считали себя жертвами, гонимыми Севером, а не злодеями, которые порабощали, насиловали и убивали. Рабовладельцы были чудовищами, но при этом – существами невероятно ранимыми и хрупкими, неспособными взглянуть правде в глаза и до смерти боявшимися мира, в котором они не смогут жить по-старому.

Как отмечал Токвиль в 1835 году, целые поколения мужчин и женщин Юга с пеленок воспитывались как «домашние диктаторы»: любое их желание становилось приказом, а любая идея встречалась неизменным: «Да, хозяин». Система образования – да и вся культура – наделила рабовладельца характером «высокомерным и порывистым; он гневлив, жесток и пылок в своих желаниях, нетерпим к препятствиям, но легко падает духом, если не добивается успеха с первой попытки».

Короче говоря, рабовладельцы были настоящими «снежинками»[204]204
  Поколение снежинок – презрительное название для людей с завышенным чувством собственной исключительности, обидчивостью, чрезмерной эмоциональностью, неспособностью принять противоположное мнение. Термин появился в начале XXI века и применяется к людям, взросление которых пришлось на этот период, но Холидей иронически переносит его в прошлое.


[Закрыть]: сама идея равенства казалась им угнетением, а любое несогласие с их мнением буквально становилось поводом для дуэли[205]205
  В 1856 году сенатор Престон Брукс прямо в зале заседаний Сената почти до смерти избил тростью своего коллегу Чарльза Самнера – за то, что тот в своей речи против рабства раскритиковал двоюродного дядю Брукса – Эндрю Батлера. Вот насколько опасны могут быть «интеллектуальные младенцы», чья совесть нечиста. Прим. авт. [Ради справедливости отметим, что в своей речи Самнер выразился весьма резко, сравнив рабство с любовницей Эндрю Батлера: «Хотя и испачкана в глазах мира, целомудренна в его глазах – я имею в виду блудницу, рабство». Брукс счел это оскорблением.]


[Закрыть].

Звучит знакомо? Еще бы, ведь этот типаж никуда не делся. И даже самые умные люди способны выстраивать изощренные абсурдные системы для защиты самолюбия, своих убеждений и своего интеллектуального комфорта.

Фундаменталисты веками запрещали и сжигали неугодные книги – и неугодных людей, о чем вам мог бы поведать Монтень. Люди всегда боролись против того, чего не хотели слышать. Всегда боялись идей. А что такое культура чести[206]206
  Культура чести – социокультурная модель, где важное место занимает защита личной чести и достоинства, зачастую посредством насилия. В частности, характерна для южных штатов США.


[Закрыть], как не ритуализированное поведение «снежинок»? О боже, вас оскорбили? Ну что ж, придется драться насмерть!

Как Илон Маск отреагировал на критику и конкуренцию со стороны Марка Цукерберга в 2023 году? Вызвав его на бой в клетке. Человек, который однажды сказал, что «хорошо продуманная критика твоих действий – на вес золота», взял моду банить СМИ и натравливать толпу на журналистов, которые ему не нравятся. Маск вроде бы обеими руками за свободу слова, но есть слова, которые он подвергает цензуре.

Послушайте, люди имеют право на глупость. Но вы не имеете права требовать, чтобы окружающие потакали вашим бредням только потому, что правда ранит вашу хрупкую натуру.

Жалобы на то, какая нынче пошла чувствительная и слабая молодежь, – это клише. Возможно, они и правда такие. Но если так, то чья это вина? Они ведь этому у кого-то научились…

Говорят, истина сделает вас свободными[207]207
  «И познаете истину, и истина сделает вас свободными». Иоанн, 8:32.


[Закрыть]. Это не совсем так. Истина тяжела. Она неудобна. Она бросает вам вызов или, что еще хуже, призывает к ответу. Стоит вам узнать, как живется другим людям, и ваша совесть может потребовать действий. Стоит узнать, что вы допустили ошибку, – придется ее исправлять.

Как сказал однажды Эмерсон, перед нами стоит выбор между истиной и покоем. «Выбирайте, что хотите, – говорил он, – но обрести и то и другое сразу нельзя». Лишившись иллюзий в отношении чего-либо или осознав скудость своих знаний, вы отнюдь не свободны. Придется учиться. Придется менять мнение. Придется признать, что вы были неправы. Придется браться за настоящую работу.

Это болезненно. Это страшно. И совсем не весело.

Но смелость и мудрость связаны: первая делает возможной вторую. Если вы не в силах выдержать новую информацию, вы не можете учиться. Трусы – глупцы, а глупцы, как правило, трусливы.

По мере того как вы добиваетесь успеха, все проще уютно окуклиться в собственной правоте. В этом кроется и один из подвохов поиска «своих»: вы рискуете окружить себя людьми, которые думают и действуют так же, как вы. Тем временем ваш интеллектуальный иммунитет слабеет, ведь вы больше не сталкиваетесь с новыми интересными идеями.

Соприкосновение с противоположными и неудобными идеями делает нас сильнее. Почему люди ведутся на обман и верят в глупости? Потому что не знают, как выглядит убедительный аргумент. Да они и свои-то аргументы знают плохо! Почему умные люди теряют берега? Потому что перестали проверять работу критикой и спорами – уверившись в собственной непогрешимости и гениальности.

Мы должны искать разногласия. Мы должны стремиться к дискомфорту. Нельзя играть крапленой колодой.

История должна злить. Искусство должно взламывать душу, прикасаться к оголенным нервам и бередить раны. Предупреждения о травмирующем контенте? Искусство и должно наносить травму, задевая за живое. Считайте, вас предупредили.

В мире полно иных мнений, взглядов, жизненного опыта. У людей разные убеждения и философии. Отрицать это бесполезно, и это уж точно не поможет вам переубедить других (если они действительно неправы).

Что, этот учитель или эта тема заставляют вас чувствовать себя тупицей? Отлично. Трудно совершенствоваться, не испытывая этого чувства. А если ваши убеждения дарят вам комфорт и чувство превосходства… поставьте их под сомнение.

Вы не особенный.

И вы не нежный цветочек, который нужно оберегать.

Политкорректность. Цензура. Затыкание ртов. Это никого не делает ни умнее, ни лучше. И безопасности не прибавляет. Напротив, это делает нас слабее, насаждает стадное мышление, отрывает от реальности, заставляет терять чувство меры или совершать ошибки в суждениях.

Лидеры Юга были убеждены, что выиграют Гражданскую войну. Они были убеждены, что Англия, которая категорически выступала против рабства, признает новую нацию и поддержит ее дело. Это безумие разбивалось о факты, очевидные почти для всех остальных, – столь же явные, сколь и чудовищное зло их затеи.

«Если из рабов выйдут хорошие солдаты, – писал один генерал военному министру Конфедерации, – значит, вся наша теория рабства неверна[208]208
  Поскольку в этом случае подрывается идеологическая основа рабства – утверждение об их неполноценности.


[Закрыть]; но солдат из них не получится». В итоге именно Север вооружил бывших рабов – в рядах армии Союза служило не менее ста тысяч чернокожих, – чем и забил последний гвоздь в крышку гроба Юга.

Снежинки принимают плохие решения, потому что руководствуются самым ничтожным критерием: соответствует ли это тому, что я хочу считать правдой?

Хрупким людям мудрость недоступна. Никакого роста.

Никакой истины.

Ищите критику

Примерно в 138 году молодой Марк Аврелий получил сразу два письма от своего учителя риторики и советника Фронтона. В одном содержался упрек за небрежно написанную фразу, в другом была похвала за старания.

«Клянусь тебе, – ответил он своему любимому наставнику, – что именно первое письмо доставило мне большее удовольствие, и, читая его, я несколько раз восклицал: “О, как я счастлив!”»

Может показаться странным, но критика – это удача. Не только потому, что она означает: вы живы и делаете нечто заметное для окружающих, но и потому, что критика позволяет нам стать лучше.

Будучи наследником престола Римской империи, Марк Аврелий понимал, что искренний отзыв – товар дефицитный, который будет становиться все более редким по мере роста его власти. Вот почему он так ценил фронтоновские придирки и его «сдерживающие вожжи». Он понимал, что они продиктованы любовью, как это часто бывает с меткими замечаниями.

«Враждебные критики оказывают мне услугу, – сказал однажды Ганди другу. – Они побуждают меня к самоанализу. Они дают мне шанс проверить, не поддаюсь ли я ответному гневу. И когда я добираюсь до корня их гнева, я не нахожу там ничего, кроме любви».

Однако воспринимать критику именно так – большой труд, особенно когда критиков у вас много. Особенно когда на первый взгляд критика совсем не кажется проявлением любви.

Недоброжелатели нападали на Мартина Лютера Кинга – и физически, и словесно. Клевета лилась со страниц прессы и из губернаторских резиденций. Еще в 1966 году только треть американцев относилась к нему положительно, а почти половина – крайне отрицательно. Он не пользовался всеобщей любовью даже среди собственных сторонников и чернокожего населения Америки. Одни обвиняли его в чрезмерном радикализме, другие – в недостаточном.

Быть публичной фигурой нелегко. Нужно быть толстокожим. Но если эта кожа станет слишком толстой, вы не сможете услышать то, что нужно, чтобы расти и находить общий язык с людьми.

В этом заключается одна из самых впечатляющих черт восхождения Кинга: его способность слушать и учиться даже у тех, с кем он был не согласен; сохранять сердце и разум открытыми, несмотря на всех, кто пытался на него повлиять; умение отделять нападки от дельной критики, корректировать курс и неуклонно привлекать людей на свою сторону.

Он сумел услышать студентов из Студенческого координационного комитета ненасильственных действий, которые считали, что Кинг бережется, не выходит на передовую и не готов быть арестованным вместе с ними. Затем, когда начало зарождаться движение «Власть черных» и Кинг не соглашался со многими их методами (а они – с его), ему пришлось искать способ лавировать между расходящимися мнениями внутри движения и не допустить его раскола. «Если Стокли [Кармайкл] говорит то же, что и я, – замечал Кинг, когда движение «Власть черных» критиковало его, – он, по сути, превращается в моего помощника»[209]209
  Стокли Кармайкл (один из руководителей Студенческого координационного комитета ненасильственных действий) считал, что нужны более радикальные методы борьбы.


[Закрыть].

Более того, Кинг ждал критики и от своих помощников: они должны были высказываться в случае несогласия. Это было особенно важно, если учесть, что многие активисты верили в свое дело с почти религиозным пылом.

На одной из встреч Эндрю Янг – соратник, в котором Кинг часто видел голос разума в дискуссиях, – вел себя тише обычного. Кинг тут же это заметил. «Послушай, – сказал он, отведя молодого человека в сторону, – ты же знаешь, что большинство из нас – клинические безумцы». Кинг объяснил, что не может позволить себе окружение из подпевал: слишком высоки ставки. Он хотел, чтобы люди высказывались, указывали на изъяны в различных идеях и не давали планам зайти слишком далеко. «Я готов рисковать жизнью, – сказал Кинг Янгу, – но не хочу потерять ее из-за какой-нибудь глупости».

Сохранять связь с реальностью – ключевая задача для активиста. Но это также необходимо и на пути к мудрости. Умеете ли вы слушать? Умеете ли учиться? Представьте Мартина Лютера Кинга, у которого хватает сил терпеть побои, но не хватает духа вынести инакомыслие! Слишком обидчивого, чтобы принимать поправки, сникающего от малейшего сомнения, – этакую снежинку, не терпящую оспаривания своих суждений.

«Критика может быть неприятной, – сказал однажды Черчилль, – но она необходима. Она выполняет ту же функцию, что и боль в человеческом теле: привлекает внимание к нездоровому состоянию вещей».

Первый шаг к тому, чтобы научиться выдерживать критику, – это смириться с болью. Второй шаг – перестать просто пережидать ее, а начать активно ее искать, наслаждаться ею и ценить ее.

У нас поразительная способность убеждать себя в собственной правоте. У нас есть слепые зоны. Есть предубеждения. Вот почему нам нужна помощь. И вот для чего нужны критики!

И Ганди был прав – эту услугу часто оказывают из любви.

Если ваш враг ошибается, станете вы его поправлять? Нет. Это одна из аксиом бизнеса и войны: никогда не мешай противнику, когда он совершает ошибку. Мы рискуем высказываться лишь тогда, когда не хотим, чтобы человек потерпел неудачу.

Адмирал Риковер считал поддакивателей настоящей бедой. «Если подчиненный согласен со своим начальником, – говорил он, – он бесполезная часть организации». Он с восхищением рассказывал об одном адмирале, который вызвал безупречного во всем остальном офицера на аттестацию. Адмирал заявил, что офицер не справляется и что он им разочарован. Почему? Потому что за все время совместной службы этот офицер ни разу ему не возразил.

Глупцы кивают, соглашаясь со всем подряд. А глупцы, стоящие над ними, принимают эти кивки за чистую монету.

«Очень часто ваша идея не обладает никаким собственным великолепием, – предупреждал Марк Твен Корнелиуса Вандербильта, тогда богатейшего человека в мире, – а просто сияет отраженным блеском ваших семидесяти миллионов».

Одна из ловушек успеха – это болезненная чувствительность к разногласиям и критике. Отношения Илона Маска с прессой испортились, когда СМИ стали писать о его компаниях не как о дерзких выскочках, а как о промышленных гигантах, которыми те и стали. «Да пошел ты!» – проорал, по слухам, Маск сотруднику, который упрекнул его за отвратительный твит о Поле Пелоси. В другом случае он уволил инженера «Твиттера», когда тот попытался возразить против подкрутки алгоритма ради повышения популярности твитов Маска (и сообщить боссу, что тот, напротив, теряет популярность). Но самое поразительное – вопрос, который Маск сразу после этого задал замершей комнате. «А почему все остальные молчат?» – удивился он.

Нам кажется, что если избавиться от разногласий и нападок, то жизнь станет легче. На самом деле в долгосрочной перспективе это все только усложняет, заставляя нас усваивать очень дорогие уроки, от которых могли бы уберечь честная критика и несогласие.

Значит ли это, что ценны любая критика и инакомыслие? Едва ли.

Мудрость – это способность отличать хороший совет от плохого, понимать, к чему стоит прислушаться, а что – проигнорировать, как отделить указание на проблему от навязывания решения, как извлечь полезное и отбросить остальное. Мудрость во всем требует разборчивости.

Без критики, без конкуренции, без разногласий вероятность того, что мы станем лучше, равна нулю.

Не будьте снежинкой. Ищите критику. Просеивайте ее. Берите то, что пригодится, и отбрасывайте остальное.

Совершайте ошибки

Лу Гериг не был прирожденным атлетом. Он слепил себя в спортзале.

Не был он и прирожденным бейсболистом. Он стал им… ошибка за ошибкой.

В 1921 году на просмотре в «Нью-Йорк Джайентс» Гериг пропустил мяч между ног на первой базе, и это стоило ему места в команде. В 1931 году Гериг, обегая базы, обогнал своего сокомандника, что запрещено правилами. Более того, это стоило ему титула лидера сезона по хоумранам[210]210
  В бейсболе команда получает очки, когда игрок атакующей команды после удара по мячу пробегает по очереди так называемые базы, расположенные в углах квадрата. Игроки защищающейся команды пытаются поймать мяч, что дает возможность вывести из игры некоторых игроков атакующей команды (по сложным правилам). Хоумран – удар, после которого бьющий игрок сумел пробежать все базы (чаще всего так происходит, когда мяч после его сильного удара вылетел за пределы поля, и он может спокойно обегать базы, не обращая внимания на защитников). В описываемом случае виноват не столько Гериг, сколько его партнер по команде Лин Лэри. Лу Гериг сделал хоумран, но Лэри, находившийся на первой базе, решил, что мяч пойман защитником, и покинул поле. Гериг не заметил этого и продолжил движение по базам, формально обогнав Лэри. В итоге судья объявил Герига в ауте и аннулировал его хоумран. В конце сезона оказалось, что Гериг и Бейб Рут набрали по 46 хоумранов, так что ошибка Лэри лишила Герига титула единоличного лидера сезона по хоумранам.


[Закрыть]. Между этими ошибками, повлиявшими на его карьеру, – а также до и после них – он совершил множество других: в его статистике официально значатся 196, одни болезненнее других.

Думаете, ему было весело, когда его отправили в низшую лигу, как это случилось в 1923 году? «От такого опускаются руки», – сказал он, узнав новость. Но у него не опустились. Он понимал, что игровая практика – лучший учитель и что в Хартфорде (штат Коннектикут) у него появятся простор для ошибок и возможность расти быстрее.

«Когда он пришел сюда, – рассказывал главный тренер клуба «Нью-Йорк Янкис» Миллер Хаггинс, – он был одним из самых бестолковых игроков, каких я только видел. Но у него есть одно огромное достоинство, которое сделает из него настоящего игрока: он никогда не совершает одну и ту же ошибку дважды. Да, он делает все мыслимые ошибки, но никогда не повторяется».

Вот в чем суть опыта: учиться по-настоящему, когда и ставки настоящие.

Не то чтобы Гериг вечно путался и выглядел неумехой. Он прилежно изучал игру и активно добивался критических замечаний от тренеров. «Поначалу, – объяснял он, – я совершал по одному чудовищному ляпу за игру. Потом – по одной ошибке в неделю, и наконец я стал допускать промашку раз в месяц».

Ошибка еще не делает вас глупцом. Как гласит римское изречение, иногда приписываемое Катону, глупец – это тот, кто дважды спотыкается об один и тот же камень[211]211
  Подразумевается римская пословица, гласящая: стыдно дважды споткнуться об один и тот же камень.


[Закрыть]. Именно способность становиться лучше, усваивать болезненные уроки – вот верный знак мудрости. Или, по крайней мере, признак продвижения к ней.

В каждой ошибке скрыто напоминание. Подсказка. Истина. Мир говорит нам: «Эй, вот как все устроено. Эй, на то есть причина. Эй, ты забыл кое-что важное».

Но на этом пути стоят наш стыд, наше эго, наше упрямство. Мы отрицаем ошибку. Оправдываем ее. Упорствуем в ней.

Ошибки совершают все. Но не все на них учатся. Потому что легче не учиться. Потому что так дешевле. Потому что нам хватает ума выкрутиться. Потому что мы трусы.

Черчилль однажды убийственно охарактеризовал одного из политических конкурентов: «Иногда он спотыкался об истину, но всегда вскакивал и спешил дальше, как будто ничего не случилось»[212]212
  Считается, что адресат этих слов – Стэнли Болдуин, неоднократный премьер-министр Великобритании.


[Закрыть].

Мы все этим грешим. Мы отвергаем мудрость, когда говорим: «Нет уж, я предпочту продолжать как раньше».

А потом расплачиваемся за это снова, да еще и с набежавшими процентами.

Никто не заставляет нас учиться на собственных ошибках, особенно на пути к вершинам успеха. Представьте, что вы – Марк Аврелий. У вас огромная армия. Вы самый могущественный человек на земле. Вам поклоняются как богу. Окружающие будут постоянно замалчивать ваши промахи, убеждать вас, что вы ни в чем не виноваты, твердить, как вы велики.

Вот почему так важны «Размышления» – его личный дневник. Там он анализировал свои ошибки и заблуждения. Там он держал ответ перед собой – или хотя бы пытался. «Помни, что и перемениться, и последовать тому, что тебя поправляет, равно подобает свободному, – напоминал он себе. – Ибо это твое дело свершается, по твоему же устремлению и суждению, да и по твоему же уму»[213]213
  Марк Аврелий «Размышления», 8.16. Перевод А. К. Гаврилова.


[Закрыть]. Он хотел, чтобы ему говорили правду (как он сам в детстве говорил правду Адриану, чем и проложил себе путь к императорскому титулу). Он хотел, чтобы его считали человеком, а не живой легендой. «Если кто может уличить меня и показать явно, что неверно я что-нибудь понимаю или делаю, переменюсь с радостью, – писал он. – Я же правды ищу, которая никому никогда не вредила; вредит себе, кто коснеет во лжи и неведении»[214]214
  Марк Аврелий «Размышления», 6.21. Перевод А. К. Гаврилова.


[Закрыть].

Все мы говорили глупости. У всех бывают ложные суждения. Все мы совершаем промахи.

Исправим ли мы их или будем повторять раз за разом?

Вот в чем разница между мудрецом и глупцом.

Вы не обязаны быть идеальным человеком. Вы и не идеальны – и никогда не будете. Но если вы учитесь на ходу, бесстрашно признаете ошибки и исправляете их, то в конечном счете неизбежно добьетесь большего, нежели изнеженные натуры.

Кстати, о Черчилле: за свою почти семидесятилетнюю карьеру он совершил прорву ошибок. Но в знаменитом письме жене, говоря о катастрофическом провале Дарданелльской операции, от которого еще не оправился, он отметил: «Я бы ничего не добился, если бы не совершал ошибок».

И действительно, годы спустя, когда союзники обдумывали высадку в Италии и во Франции, некогда импульсивный Черчилль стал голосом разума и осторожности.

Мудрость – это не только умение совершать ошибки и учиться на них, но и смелость не стыдиться их. Более того, мы говорим о них открыто, чтобы закрепить уроки не только для себя, но и для других.

Слушайте советы. Разбирайте результаты. Извлекайте уроки. Становитесь лучше. И по возможности не попадайте в ту же ситуацию снова.

Ошибайся, ошибайся и снова ошибайся, как говорится в знаменитом стихотворении, но все меньше и меньше[215]215
  Пит Хейн «Дорога к мудрости». Перевод Е. Поникарова.


[Закрыть].

Копайте глубже

У Леонардо да Винчи был верный глаз. Он мог относительно легко запечатлеть увиденное.

Но для него этого было ничтожно мало.

Мы видим это по его записным книжкам. На тринадцати тысячах сохранившихся страниц предстает человек, одержимый стремлением докопаться до сути вещей. Он не довольствовался тем, чтобы просто нарисовать человека. Ему никогда не хватало беглого взгляда.

«Мигни и посмотри снова, – наставлял да Винчи. – Того, что ты видишь, раньше не было, а того, что было, уже нет».

Глупцы скользят по поверхности. Мудрые хотят знать, что скрыто в глубине.

Ради этого да Винчи препарировал около тридцати тел. По его словам, требовалось минимум три вскрытия, чтобы хотя бы начать понимать одну область человеческого тела. Он делал слепки органов. Измерял пропорции. Изучал, как сердце перекачивает кровь по телу. Сравнивал женские и мужские тела, отмечая тонкие различия. Он провел столько вскрытий, что его обвинили в чернокнижии, и в конце концов папа римский запретил ему эту деятельность. Но работа была уже сделана. Анатомические наблюдения Леонардо – десятки тысяч слов и сотни рисунков – превзошли по объему и по глубине понимания труды медицинских умов не только его времени, но и нескольких последующих веков.

И так же он относился ко всему, что вызывало у него интерес.

Он отказывался принимать древних авторов на веру. Ему необходимо было увидеть все своими глазами. Он не мог писать воду, не разобравшись в нюансах жизни океанов и рек. Он изучал влияние Луны на приливы и отливы, исследовал окаменелости древнего морского дна и прослеживал извилистые русла рек. Он не мог создать конную статую, не понаблюдав за лошадьми в беге, не измерив их пропорции и не изучив другие знаменитые скульптуры. Он не мог изобразить жуткое чудовище на боевом щите, не наловив сперва ящериц, сверчков, нетопырей и змей, чтобы изучить и скомбинировать их черты в нечто новое и ужасающее.

«Ходите повсюду и постоянно наблюдайте, подмечайте и обдумывайте обстоятельства и поведение людей, когда они говорят, ссорятся, смеются или дерутся; поведение самих участников и реакцию зевак, которые их разнимают или просто смотрят, – советовал он. – И зарисовывайте это беглыми штрихами в маленькой книжечке, которую вы всегда должны носить с собой… ибо формы и положения предметов столь бесконечны, что память не способна их удержать; храните эти наброски как своих наставников и учителей».

За картинами, изобретениями и озарениями да Винчи скрывалась огромная невидимая масса – как подводная часть айсберга. Пусть эксперты и сетуют на ужасный почерк да Винчи, мы – спустя более пятисот лет – не перестаем поражаться, на какую глубину он погружался даже в простейших вопросах. А ведь у нас есть лишь часть того, что он создал; добрых две трети его записных книжек даже не дошли до наших дней.

На склоне лет Марк Аврелий размышлял о важнейшем уроке, усвоенном от учителя философии Рустика[216]216
  Именно Рустик одолжил Марку свой экземпляр «Бесед» Эпиктета – книгу, которую император перечитывал десятки раз, цитируя по памяти на протяжении всей жизни и в собственных записях. Прим. авт.


[Закрыть]: «читать тщательно, не довольствуясь мыслями вообще»[217]217
  Марк Аврелий «Размышления», 1.7. Перевод А. К. Гаврилова.


[Закрыть]. Да Винчи, похоже, даже не знал, что значит «довольствоваться».

Он не признавал полумер в познании. Пытливость заставляла его идти в понимании предмета как можно дальше. Поверхностное знание было для него неприемлемо.

Как должно быть неприемлемо и для нас.

Если мы хотим в чем-то разобраться, мало прочесть одну книгу по теме. Нужно прочесть все, что удастся найти. Мы не ограничиваемся одним вопросом или одним специалистом – мы хотим разыскать всех доступных знатоков и задать им все вопросы, на которые они согласятся ответить. Мы не просто смотрим на то, что перед нами; мы исследуем самые отдаленные уголки, все грани, под всеми углами.

Мы выслушиваем и тех, с кем согласны, и тех, с кем не согласны. Мы должны идти в мир за реальным опытом.

Разве не так поступил аболиционист Томас Кларксон? Он считал рабство злом и написал убедительное эссе на эту тему. Но затем он осознал: если он хочет действительно что-то изменить, ему нужно по-настоящему понять рабство как бизнес, как логистическое предприятие, как набор культурных установок, которые люди передавали из поколения в поколение на протяжении тысячелетий. Его первым наставником стал издатель Джеймс Филлипс. Он не просто заинтересовался антирабовладельческим эссе Кларксона, но и ввел Томаса в круг аболиционистов. Филлипс познакомил Кларксона с квакерами, которые раньше всех начали работать на этом поприще, с Грэнвиллом Шарпом, юридическая деятельность которого помогла запретить рабство в Британии, и Олаудой Эквиано, блестящим писателем и мыслителем, который, вероятно, стал первым освобожденным рабом, встреченным Кларксоном. Познакомил и с Джеймсом Рамсеем, врачом и священником, который лечил рабов на невольничьих судах, а также давал им приют в своем доме и церкви на Сент-Китсе – острове, усеянном тогда сахарными плантациями.

Затем Кларксон впервые посетил невольничий корабль, пришедший в Англию через Массачусетс и Гану. То, что он увидел, – нечеловеческие условия, цепи и решетки – наполнило его «унынием и ужасом», воспламенившими, по его словам, «огонь негодования». Но теперь этот гнев подпитывался реальными фактами, и Кларксон хотел большего. Он поставил цель поговорить со всеми, кто бывал в Африке. Расспрашивал их, фиксируя сказанное в записных книжках. Перебирал бумаги в таможне, корпел над судовыми ролями[218]218
  Судовая роль – список экипажа судна. Кларксон изучал их, чтобы доказать, что работорговля убивает не только рабов, но и британских моряков (смертность среди экипажей невольничьих судов превышала 20 %). Судьба белых матросов помогала сильнее воздействовать на общество и парламент.


[Закрыть] и судовыми журналами. Изучал протоколы судебных заседаний и страховые документы.

Кларксон часто засыпал над бумагами, обложившись материалами исследований. Но к концу этого периода, длившегося несколько лет, никто не знал о работорговле больше, чем Кларксон – он был осведомлен лучше, чем многие работорговцы и те, кто их финансировал, поскольку ужас, который они творили, во многом требовал сознательного неведения.

Нельзя решить проблему, которую вы не понимаете. Нельзя стать лидером в той области, в которую вы не погрузились. Вы должны спуститься в кроличью нору. Вы должны наброситься на тему со всех сторон. Вы должны копать глубоко.

«У меня есть преимущество: я знаю, как трудно по-настоящему что-то познать, – объяснял Фейнман в одном интервью. – Как тщательно нужно проверять свои эксперименты. Как легко ошибиться и одурачить самого себя. Я знаю, что означает знать что-то, и поэтому я вижу, откуда они берут информацию, и не могу поверить, что они смеют утверждать, будто что-то знают. Они не проделали должной работы. Они не выполнили нужных проверок. Они не проявили необходимой тщательности».

Глупцу просто лень прикладывать столько усилий.

Легенда джаза Майлз Дэвис не просто ходил по клубам слушать музыку. «Я шел в библиотеку и брал партитуры всех этих великих композиторов: Стравинского, Альбана Берга, Прокофьева. Я хотел видеть, что происходит в музыке вообще», – объяснял он. Во всей музыке. В старой. В новой. У великих. У чудаков. «Знание – это свобода, а невежество – рабство, – говорил он, – и я просто не мог поверить, что кто-то может находиться так близко к свободе и не воспользоваться ею».

Все это в нашем распоряжении. Воспользуемся ли мы этим?

Братья Райт открыли секрет полета не в момент внезапного озарения – за этим стояли бесчисленные часы наблюдения за птицами в воздухе. «Мы не могли отделаться от мысли, что они просто парочка чокнутых, – вспоминал один житель Китти-Хока. – Они часами стояли на пляже и просто смотрели, как летают, парят и пикируют чайки». Они даже наблюдали за тем, как падает и планирует на землю листок бумаги – снова и снова.

Блокноты Уилбура пестрят зарисовками птиц, наблюдениями о различиях в технике полета у разных видов, замечаниями о том, как погода влияет, по-видимому, на их способность летать. Там полно рисунков и заметок, как различные конструкции вели себя в построенной ими аэродинамической трубе. Разумеется, другие люди тоже замечали детали птичьего полета, но никто не погружался в это так глубоко, никто никогда не проводил столько времени, пристально изучая механику полета и крыла.

В этом вся разница.

Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, но затем лицом к лицу[219]219
  Первое послание к Коринфянам, 13:12. В Синодальном переводе: «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицем к лицу».


[Закрыть]. Один лишний взгляд, один лишний час наблюдения за птицами, одно лишнее вскрытие, еще одна книга, еще один ракурс, еще одна попытка осмыслить – именно это «лишнее» становится необходимым.

Не жалейте времени.

Всегда можно узнать больше.

Всегда есть что-то новое.

Ищите это.

Копайте глубже.