Текст книги "Мудрость: как отличать важное от громкого и жить без самообмана"

Автор книги: Райан Холидей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 20 страниц)

Учитесь слушать

Зенон беседовал с мертвыми. Он учился у Кратета.

А затем основал собственную школу на афинской агоре, в небольшом портике, где общался с учениками.

Там, в Расписной стое[73]73
  Стоя (стоа) – длинная галерея-портик в античной архитектуре. Расписная стоя (Ποικίλη Στοά) располагалась на северной стороне афинской агоры – площади, где протекала общественная жизнь Афин. Названа за росписи на деревянных панелях на стене.


[Закрыть], он обучал двух очень разных учеников[74]74
  От греческого слова «стоя» происходит название учения – стоицизм.


[Закрыть].

Аристон был учеником блестящим и дерзким, дарованием, какое рождается раз в поколение. Он являлся истинным приверженцем стоицизма, но больше всего на свете любил спорить. Он спорил с соучениками. Спорил с учителем. Он часто бывал прав и часто побеждал, но больше самой победы Аристон любил процесс разговора. Он славился длинными речами и бесконечными отступлениями от темы. Вопреки изречению Зенона, что каждому из нас не зря даны два уха и лишь один рот, Аристон говорил гораздо больше, чем слушал.

Был у Зенона и другой ученик, казавшийся куда менее перспективным, – Клеанф. Он пришел к философии в зрелом возрасте и не был юным гением – из-за бедности он таскал воду для поливки садов богатых афинян. В стое он был почти незаметен и уж точно не перебивал других назойливыми возражениями. Клеанф просто сидел и слушал… двадцать лет.

Он вбирал все это: тысячи лекций, тысячи долгих прогулок, тысячи бесед. Мы иногда называем такого внимательного слушателя губкой, но у Зенона была более точная аналогия. Он сказал, что Клеанф подобен дощечке с твердым воском: писать на ней трудно, но написанное держится долго.

Некоторые соученики Клеанфа, напротив, допускали ту же ошибку, что и нынешние невежественные студенты по отношению к тем, кто старше: они смотрели на него свысока, считая стариком, которому тут не место. Его прозвали ослом – за то, что медленно усваивал науку. Конечно, любой, кто имел дело с ослами, знает, что они невероятно чутко воспринимают происходящее, а вдобавок упорны и независимы. Клеанф обычно парировал: «Хорошо, что я осел: значит, я достаточно силен, чтобы тащить эту ношу»[75]75
  Автор развернул одну фразу Диогена. «Соученики над ним смеялись, но он это сносил; и, даже когда его обозвали ослом, он ответил: “Да, только мне и под силу таскать Зеноновы вьюки”». Перевод М. Л. Гаспарова.


[Закрыть].

Спустя два десятилетия учебы именно Клеанфу, а не Аристону Зенон вверил будущее стоицизма[76]76
  После смерти Зенона Клеанф стал его преемником во главе стоической школы.


[Закрыть].

Какой смысл ходить в школу или искать наставника, если вы не собираетесь слушать? Говоря, мы не слышим. Открывая рот, мы закрываем уши.

В сущности, мы захлопываем перед собой двери. Мы могли бы чему-то научиться. Могли бы узнать чужую точку зрения. Познакомиться с чужим опытом. Получить совет.

Помалкивая, мы не навлекаем на себя неприятностей. Слушая, мы уступаем эту рискованную привилегию кому-то другому.

Мы болтаем от неуверенности в себе. Оказавшись рядом с умным человеком, которым восхищаемся, мы вдруг начинаем рассказывать ему о себе. Порой даже не замечаем, с какой ловкостью он – более дисциплинированный и любознательный – задает нам вопросы, хотя мы куда менее интересны и успешны. И только по дороге домой нас осеняет: мы заняли собой весь разговор. Мы не узнали ничего нового. Мы упустили шанс.

Чему бы мы могли научиться, если бы слушали внимательнее и интересовались собеседником больше, чем звуком собственного голоса?

Вспомните спартанца, которого спросили, не глуп ли он, раз не проронил за обедом ни слова. «Только дурак не умеет попридержать свой язык», – ответил он[77]77
  Плутарх «Изречения спартанцев». Перевод М. Н. Ботвинника.


[Закрыть]. «Будь лишь слушателем, – советовал Джефферсон своему внуку. – Держи все при себе и старайся выработать привычку к молчанию, особенно в политике». Именно так поступил Ганди, когда вернулся в Индию из Южной Африки уже известным политическим активистом. По просьбе одного из ближайших советников Ганди почти год не произносил речей и не начинал новых кампаний. Вместо этого он путешествовал по стране, где давно не жил, «держа уши открытыми, а рот на замке». Это была своего рода ознакомительная поездка с целью услышать людей и разобраться в положении дел. Жаль, что на практике подобное встречается слишком редко.

Как можно вести за собой людей, если вы их не выслушали? Зачем пытаться решить проблему, не спросив, что уже пробовали другие? Какую информацию вы заглушаете своей болтовней?

Клеанф любил цитату из Еврипида: «Тише, тише, легче ступай»[78]78
  Еврипид «Орест». Перевод И. Ф. Анненского.


[Закрыть].

Это подход истинного слушателя. Это путь к познанию.

Речь не о пустом поддакивании. Быть слушателем – не значит быть пассивным. «Приучи себя не быть невнимательным к тому, что говорит другой», – писал Марк Аврелий в «Размышлениях»[79]79
  Марк Аврелий «Размышления», 5.53. Перевод А. К. Гаврилова.


[Закрыть]. В этой книге, особенно в первой главе, мы видим, как много Марк почерпнул у своих учителей и наставников за долгие годы. Он впитывал сказанное и обдумывал. Записывал. Годы спустя все еще прокручивал эти мысли в голове, пытаясь применить их на практике и переосмыслить по-своему.

В этом мире много тех, кто умеет красиво говорить.

И катастрофически не хватает тех, кто умеет слушать.

Американская писательница Майя Энджелоу, по ее собственным словам, в детстве превращалась в «гигантское ухо, которое просто впитывало все звуки». Ее детство было страшным и мрачным, но утешением служило время, проведенное в своей комнате: она вдыхала поэзию, слушала голоса в доме, на улице, по радио. «Я вслушивалась в акценты, – вспоминала она, – и до сих пор люблю то, как звучат люди. Для меня не существует некрасивых человеческих голосов. Я люблю их, и потому языки даются мне легко – я и правда люблю то, как люди говорят. Меня до сих пор волнует любой поющий или говорящий человек».

Нас окружают люди, которые разбираются во многих вещах лучше нас и знают больше. Нас окружают опыт и дорого доставшиеся уроки. Все пронизано обратной связью. На каждое наше действие есть противодействие.

Но, как правило, это едва уловимо.

Мир говорит с нами постоянно, но зачастую лишь шепотом. Большинство учителей не повторяют дважды, не умоляют нас сесть, замолчать и слушать.

Мы должны сами взять это на себя.

Мы должны быть открытыми.

Не будьте болтуном.

Станьте гигантским ухом.

Говорите меньше. Слушайте.

Создайте второй мозг

Все началось с того, что мать Джоан Дидион дала ей маленький блокнот, надеясь чем-то занять не по годам развитую пятилетнюю девочку. Восемьдесят два года спустя она по-прежнему заполняла блокноты.

Они помогали ей в журналистской и писательской работе. Она обращалась к ним, когда ее захлестывало горе. Записывала свои мысли после сеансов психотерапии. Брала блокноты с собой в путешествия. За годы она исписала их без счета. Когда Дидион умерла от болезни Паркинсона, наследникам пришлось решать, что делать с десятками оставшихся чистых блокнотов: писательница явно планировала продолжать, веря, что в мире еще столько всего, что нужно заметить, зафиксировать и описать.

Блокноты и карточки позволили ей накопить достаточно наблюдений и озарений для создания пяти романов, тринадцати документальных книг, киносценариев (например, к фильму «Звезда родилась»[80]80
  Это название носят фильм 1937 года и три его ремейка. Речь идет о ремейке 1976 года с Барброй Стрейзанд.


[Закрыть]) и бесчисленных статей. Как и для любого творческого человека, записи служили ей сырьем, или, используя более современный термин, «вторым мозгом», и писательница могла опереться на них в работе и жизни.

В одном из своих эссе она сравнила эти записные книжки со сбережениями на черный день, которые пополняла с тех самых пор, как в 1939 году мама подарила ей первый блокнот. «Однажды утром, когда мир покажется лишенным чудес, – объясняла она, – в день, когда я буду лишь механически делать то, что должна, то есть писать, в то утро духовного банкротства я просто открою свой блокнот, и там будет все: забытый счет с набежавшими процентами, оплаченный билет обратно, в большой мир».

Веками любители книг и идей вели так называемые тетради выписок, где собирали наблюдения, цитаты, идеи, дневниковые записи и истории, которые хотели сохранить. Еще греки и римляне обучали искусству ars excerpendi – искусству делать выписки. Плиний Старший в I веке советовал: «Никогда не читай, не делая выписок».

Учат этому в школе или нет – традиция жива. Анна Франк заполняла свой дневник отрывками из прочитанных биографий и исторических книг, отмечая запавшие в душу фразы и истории[81]81
  Анна выписывала понравившиеся стихи и цитаты в так называемую книгу красивых фраз (Mooie-zinnenboek), опубликованную в 2004 году.


[Закрыть]. Будущий генерал Джеймс Мэттис в юности путешествовал автостопом, чтобы послушать лекцию философа Эрика Хоффера. После выступления Хоффер – возможно, единственный философ, работавший портовым грузчиком, – дал Мэттису совет, изменивший его жизнь: «Обязательно записывай все интересное, что находишь». Так появились папки-регистраторы, которые Мэттис называл «книгой мудрости»; к ним он обращался, разрабатывая планы сражений, взвешивая трудные решения, сочиняя речи или составляя приказы.

Примерно в том же возрасте аналогичную привычку завел и Монтень, и его ранние эссе, насыщенные цитатами, читаются так, словно их страницы вырваны прямо из тетради выписок. Эмерсон называл свои дневники «копилкой», и это правда: многие из его лучших текстов – от вольных размышлений над понравившимися цитатами до заметок о том, что вызывало его любопытство, – впервые появились именно там. Но по мере того как с годами привычка укоренялась, он столкнулся с проблемой, знакомой любому заядлому собирателю выписок: как найти нужное? Дневники Эмерсона разрослись до сотен тетрадей, занимавших целые полки, поэтому в конце 1830-х годов он завел отдельную тетрадь, служившую своего рода указателем для всех остальных. Десятилетие спустя это был уже четырехсотстраничный список тем и сюжетов с указанием точного места в дневниках, где можно найти лучший материал.

Тетради Джона Адамса воплощали его стремление «исследовать, как мыслят люди». На этих страницах он находил секреты и откровения о природе величия, которые затем применил при создании государства, основанного на идеях мира и процветания для миллионов людей.

Мало просто читать. Нужно завести привычку выделять информацию и записывать ее, чтобы воспользоваться позже. Путешествия, как и книги, дают богатый материал на будущее, но сколько из пережитого в поездках мгновенно стирается из памяти? То же относится к разговорам, наставничеству и жизненному опыту. Если вы не записали – считайте, что этого и не было.

«Собрание историй и максим – величайшее сокровище для светского человека», – объяснял Гете, потому что к нему можно обратиться в беседе или в момент личного кризиса. Маленькое озарение, посетившее нас на прогулке. Совет, который дала бабушка перед смертью. Ошибка, которую мы совершили и не хотим больше повторять. Мимолетный миг безмятежного счастья и покоя. Красивый отрывок из романа, прочитанного в отпуске.

Записывайте. Записывайте. Ничего не доверяйте памяти. Фиксируйте момент, пока он не ускользнул.

Удобный формат выбирайте сами. Мэттис использовал папки-регистраторы. У Эмерсона были дневники и указатель к ним. Кто-то пользуется приложениями или компьютерными программами. Флорентийцы еще в XIV веке начали вести дзибальдоне – рукописные тетради, которые, пожалуй, можно считать прообразом современного блокнота; их передавали из поколения в поколение, чтобы потомки продолжали записи.

В немецкой системе XVI века под названием цеттелькастен[82]82
  Картотека, буквально «ящик для записок».


[Закрыть] используются карточки для заметок, обычно хранящиеся в небольших ящичках. Биолог Карл Линней применял свой вариант этой системы. Так же поступал и Рональд Рейган: на протяжении всей политической карьеры он собирал истории и цитаты на карточках, которые держал в маленьких папках-альбомах и использовал для речей. Дидион однажды посоветовала молодому писателю, работавшему над большим текстом, выписать все фрагменты на карточки, «а затем разложить на полу и посмотреть, как их можно соединить, оставляя между ними пробелы. Словно собираешь лоскутное одеяло». Когда умерла комедийная актриса Джоан Риверз, в ее архиве обнаружилось более миллиона машинописных карточек размером три на пять дюймов[83]83
  Примерно 7,5 на 12,5 см.


[Закрыть]. А Эрик Хоффер, подсказавший Мэттису записывать прочитанное, заполнил идеями более сотни блокнотов, не считая нескольких металлических картотечных шкафов, набитых карточками с цитатами, которые, по его мнению, могли когда-нибудь пригодиться.

Изучите все системы, но создайте свою – ту, которой вы действительно будете пользоваться.

В этом и суть. Беремся ли мы за творческий проект или пытаемся решить сложную задачу – нам не следует начинать с нуля. Наверняка когда-то мы уже видели, читали или слышали то, что пригодится в нынешней ситуации. Но вспомним ли мы об этом? Сумеем ли отыскать?

Экземпляр Лукреция, который Монтень перечитывал много раз, отражает его эволюцию как мыслителя и как личности. Если бы Анна Франк не погибла, она стала бы замечательной писательницей. Страницы, дарившие ей утешение в те дни, годы спустя оказались бы богатым источником воспоминаний.

Конечно, мы сохраняем блокноты, но в конечном счете это они сохраняют нас.

Каждое событие, каждый разговор, каждый миг, который мы считаем достаточно важным, чтобы записать, – это слепок нашей личности в мгновение, которое никогда больше не повторится. Делая записи, мы сохраняем себя нынешних для себя будущих… а возможно, и для грядущих поколений.

Найдите свой класс

Клод Моне хотел стать художником. Карикатуры принесли ему известность в Гавре и приличные деньги. Талантливый пейзажист Эжен Буден сказал юноше, что тот, безусловно, одарен. «Надеюсь, вы не остановитесь на этом, – заметил он. – Учитесь, учитесь видеть и писать, рисовать, создавайте пейзажи».

Но Моне всегда был бунтарем и, обладая природным талантом, не горел желанием учиться – особенно так, как учились многие великие живописцы прошлого: под началом строгого наставника. Родители, надо отдать им должное, предложили отправить сына в парижскую Школу изящных искусств – самое престижное художественное заведение в мире, но одна мысль об этом внушала Моне тоску и ужас. С самого детства он больше всего любил бывать на свежем воздухе: бегать по нормандским скалам и плескаться в воде. Школа и мастерская казались ему тюрьмой.

Судьба Моне была решена, когда в двадцать лет его призвали на семилетнюю службу во французскую армию. Состоятельные родители, обеспокоенные тем, что сын прожигает жизнь, увидели шанс вмешаться. «Оставь эти глупые богемные фантазии, – сказали они, – и мы заплатим за твое освобождение от службы. Возьмись за ум. Поступай в настоящую школу».

А иначе – лишат наследства.

Но для Моне именно армия стала тем классом, куда он стремился. «Один друг, служивший в африканских шассёрах[84]84
  Шассёры (фр. chasseur «охотник») – легкая пехота или кавалерия Франции; аналог егерей.


[Закрыть] и обожавший военную жизнь, заразил меня своим восторгом и вдохновил любовью к приключениям, – вспоминал он. – Ничто не казалось мне более притягательным, чем бесконечные переходы под палящим солнцем, набеги, треск выстрелов, звон сабель, ночи в пустыне под брезентовым пологом…»

Он отмахнулся от угрозы родителей и попросился в африканский полк, выбрав именно ту опасную службу, которой все остальные старались избежать.

«В Алжире, – рассказывал Моне, – я провел два поистине чудесных года. Я непрестанно видел что-то новое; в часы досуга пытался запечатлеть увиденное. Вы не представляете, насколько я расширил свои знания и как много приобрел мой глаз». Хотя интуиция и привела его в Африку, он не мог предвидеть, какое образование там получит. «Впечатления от света и цвета, полученные там, упорядочились лишь впоследствии, – говорил он, – но в них содержалось зерно моих будущих изысканий».

Неудивительно, что прошлые поколения силой загоняли детей в школу, какой бы скучной и неподходящей она ни была для многих из нас. Все в ней пропитано тиранией. Сядь. Замолчи. Читай это. Смотри сюда. Не высовывайся. Веди себя прилично. Слушай внимательно. Соответствуй. Вот контрольная. Вот домашнее задание. Вот еще одна лекция. Эй, хватит смотреть в окно. Эй, прекрати валять дурака. Эй, посмотри на свои оценки, неудачник. А в следующем году приходи и начинай все сначала.

Искусство Моне – пейзажная живопись – по определению рождалось под открытым небом… И все же родители хотели упечь его на долгие годы в душные старые здания!

Надо отдать должное Моне: даже в юном возрасте он, похоже, понимал не только то, чему ему нужно учиться, но и где и как. Он не просто отвергал то, что ему не нравилось, – он нашел то, что любил, то, что зажигало его в прямом и переносном смысле. Он всегда любил алжирские полотна Делакруа, и там, в этой стране, фактически жил внутри них – пусть даже большая часть дня и уходила на муштру и рутину. Он купался в этом свете. Вырабатывал подходы, оттачивал восприятие, взращивал выносливость и силу. Именно здесь он учился не столько писать пейзажи, которые позже его прославят, сколько чему-то более существенному. Он учился видеть то, что будет запечатлевать в пейзажах всю оставшуюся жизнь.

Вот ключ к жизни: найти свой класс – тот, что позволит вам взять образование в собственные руки.

Ведь образование – это не то, что получают, а то, что берут. То, что создают сами.

Оно рядом – если желание достаточно велико.

Леонардо да Винчи был внебрачным ребенком, а значит, в Италии XV века путь в университет был для него закрыт. Ему пришлось учиться самому. Его классом стал весь мир. Философ Эрик Хоффер тоже не учился в колледже. В годы Великой депрессии он скитался по лагерям сезонных рабочих и шахтерским городкам, а потом двадцать пять лет проработал портовым грузчиком. Все это время он много читал, но образованием был обязан людям, которых встречал, и жизни на обочине общества, в постоянной борьбе за выживание.

Для кого-то из нас классом станут армейские ряды или рабочая бригада. Для кого-то – уход из колледжа ради создания собственной компании. Для кого-то – ученичество у мастера в желанной профессии. А для кого-то – академическая стезя и все мыслимые ученые степени. Здесь нет генеральной линии. Нет единственно верного пути.

Вы должны найти школу, которая подходит именно вам, и не прогуливать занятия.

Даже если родители или эксперты пытаются вас остановить. Даже если это идет вразрез с ожиданиями общества.

Подумайте о тех, кто перечитал все книги в тюремной библиотеке. Подумайте, сколько людей родились в неблагоприятных обстоятельствах, скольким был закрыт доступ к школам и учителям, сколько страдали от дискриминации или лишений рабства, преодолевали неспособность к обучению или нищету – и все же сумели пробиться к учебе, книгам, наставникам, к знаниям.

Безусловно, в каком-то смысле они оказались в невыгодном положении, зато им повезло в другом: у них было больше времени. Больше свободы. Больше нужды. Меньше ожиданий. Меньше стандартных процедур.

Истина очевидна: учиться можно везде и всюду. Можно изучать себя в лесу или людей в маленьких городках. Учиться рисовать на пленэре или танцевать у преподавателей либо часами просматривая раздобытые видеозаписи. Учить математику по учебникам, спасенным из мусорной корзины. В конце концов, получить образование можно даже в университетском кампусе!

Мы опускаем ведра рядом с собой[85]85
  Отсылка к рассказу о судне, экипаж которого умирал от жажды в Атлантическом океане. Когда они заметили другой корабль и стали сигналить о необходимости послать им пресную воду, чужой капитан подал ответный сигнал: «Опускайте ведра рядом с собой». Когда экипаж сделал это, в ведрах была пресная вода. Оказалось, что судно находилось недалеко от устья Амазонки, которая сильно опресняет близлежащие воды. После того как фразу «Опускайте ведра рядом с собой» употребил американский просветитель Букер Вашингтон, она стала крылатой в Соединенных Штатах. Ее смысл: ресурсы всегда есть под рукой, не нужно искать их в других местах и ждать помощи извне.


[Закрыть]. Мы извлекаем максимум из того, что есть.

Мир – это наш класс. Если мы сами решим сделать его таким.

Найдите своего учителя

Гай Музоний Руф не был добрым учителем.

Он не терпел глупцов, ждал от учеников молчания и требовал внимания.

Он на своем опыте знал, как тяжела жизнь: жестокие императоры трижды, а возможно и четырежды, отправляли его в изгнание. И он не нянчился с теми, кто приходил к нему учиться. Среди учеников стоика встречались даже правители, но философу было безразлично, насколько они важные персоны или чьи они дети. Неважно, ранимы они или гениальны. Ко всем он предъявлял невероятно высокие требования.

Эпиктет, учившийся у Музония, однажды допустил в задании логическую ошибку, которую счел пустяком. «Я же не Капитолий сжег», – сказал Эпиктет, пытаясь преуменьшить промах. Учитель не оценил отговорку. «В данном случае твое упущение и есть Капитолий», – отрезал Музоний, сопроводив исправление суровой отповедью[86]86
  «Как раз то же и я сказал Руфу, когда он порицал меня за то, что я не мог найти одно упущение в каком-то силлогизме. “Как будто бы, – говорю, – я поджег Капитолий”. А он: “Рабское ты существо, – говорит, – то упущение и есть Капитолий”. Или только это и есть ошибки, что спалить Капитолий да убить отца, а необдуманно, бессмысленно, как попало пользоваться своими представлениями, не следить внимательно за рассуждением, доказательством, софистической уловкой, словом, не видеть того, что в соответствии с нами и что не в соответствии с нами, в ходе вопросов и ответов, – все это не ошибки?» Эпиктет «Беседы», книга I. Перевод Г. А. Тароняна.


[Закрыть]. Ведь ученик не просто ошибся – он поленился, а затем попытался оправдаться.

Было бы прекрасно, если бы каждый учитель был дружелюбным и веселым, если бы в классах царила самостоятельность, а занятия проходили на свежем воздухе. Было бы прекрасно, если бы каждая идея утешала и вдохновляла. Но это не подготовило бы учеников к жизненным сложностям.

Не всякий мог вынести нрав Музония, но Музоний пережил изгнание, а Эпиктет – рабство, и данные испытания делали их идеальной парой. К тому же при всей своей строгости Музоний был человеком открытым, любившим учить. Даже в его суровости скрывалось глубокое сострадание – в конце концов, он требовал совершенства от того, кого другие и за человека-то не считали[87]87
  Поскольку Эпиктет был рабом. Он сопровождал своего хозяина, слушавшего Музония.


[Закрыть]. Более того, он открыто выступал за равноправие, утверждая – и это в I веке! – что женщины тоже достойны изучать философию.

Под руководством Музония Эпиктет стал одним из величайших умов Античности, а позже вдохновлял Марка Аврелия. Мог ли Эпиктет достичь этого в одиночку, просто читая книги?

Возможно.

Но с Зеноном произошло иначе. После той судьбоносной встречи в книжной лавке он спросил продавца, где можно найти человека, подобного Сократу. И так совпало, что в этот самый момент мимо проходил философ Кратет. Торговец сказал: «Вот за ним и ступай», и обучение Зенона началось.

Кратета в Афинах звали Открывателем дверей, потому что именно это делают великие учителя: открывают двери в миры и к возможностям, о существовании которых мы и не подозревали[88]88
  Диоген Лаэртский пишет так: «У него было прозвище Дверь-откройся за его обычай входить во всякий дом и начинать поучения». Перевод М. Л. Гаспарова.


[Закрыть]. Они проникают, как говорил Музоний, «в самый разум слушателя». Они затрагивают самую глубину его души.

Через одного-единственного ученика учитель способен изменить мир.

Стала бы Хелен Келлер тем, кем она стала, без своей наставницы и подруги Энн Салливан?[89]89
  Хелен Келлер – слепоглухая американская писательница. Энн Салливан – педагог, обучавшая ее.


[Закрыть] Был бы Платон Платоном без Сократа? Аристотель без Платона? Александр без Аристотеля? Что, если бы Квинт Юний Рустик не познакомил Марка Аврелия с трудами Эпиктета? Что, если бы столетия спустя профессор Райнлендер, ветеран Второй мировой войны, не открыл ту же самую книгу Джеймсу Стокдейлу?[90]90
  Джеймс Стокдейл – вице-адмирал США.


[Закрыть]

Мы должны искать великих учителей… и избегать плохих.

Ведь учитель может и обделить мир, отнять у нас любопытство, стремление к новому и даже доброту. Представьте, насколько по-другому могла сложиться молодость Малкольма Икса, если бы его школьный учитель английского, мистер Островски, не растоптал его мечты. «Ты знаешь, что мы все здесь к тебе хорошо относимся, – сказал учитель. – Но ниггеру нужно быть реалистом. Юрист – это нереальная цель для ниггера». Мистер Островски посоветовал ему подумать о профессии, где можно работать руками. Малкольм стал уличным преступником.

Одни учителя открывают двери, другие – закрывают.

Отец Джона Адамса мечтал о том, чтобы его сын поступил в колледж. Сам же Джон Адамс готов был заниматься чем угодно, лишь бы не ходить в школу. Он часто прогуливал уроки ради рыбалки, охоты или воздушного змея. Ему не нравились учителя, и он считал, что не узнает в школе ничего полезного. Когда он заявил, что хочет стать фермером, отец отвел его на соленый марш[91]91
  Соленые марши – прибрежные болота, которые затапливаются приливами.


[Закрыть] резать тростник и месить грязь, чтобы показать, каков этот труд на самом деле. На следующий день Джон вернулся в школу. И все же Адамс-младший продолжал мучиться. «Мне не нравится мой учитель, – сказал он отцу. – Он такой небрежный и злой, что я ничему у него не научусь». На следующий день отец перевел его в частную школу Джозефа Марша. И с Адамсом произошла разительная перемена. Он стал учиться. Стал читать. Скопил денег, чтобы купить «Речи» Цицерона. Меньше чем через год пятнадцатилетнего юношу признали готовым к колледжу. Следующей осенью он поступил в Гарвард.

Возможно, у вас дислексия. Возможно, вы считаете, что не сильны в математике или лишены творческой жилки. Возможно, вы всегда ненавидели школу. Но не задумывались ли вы, что вам просто не попался подходящий учитель? Где-то есть человек, который станет для вас идеальным наставником. Где-то есть тот, кто вас поймет. Ваша задача – найти его. Говорят: когда ученик готов, учитель появится сам. Может быть, это и правда… но нельзя просто сидеть сложа руки в ожидании чуда. Мы должны искать учителей и школы, которые подходят именно нам. А как родители и опекуны мы должны помогать находить подходящую среду обучения для детей – как в стенах учебных заведений, так и вне их.

Музоний понимал: для преображения ученика необходимо, чтобы он стал активным участником обучения. Порой он даже нарочно отваживал самых многообещающих учеников – просто чтобы посмотреть, из какого теста они сделаны. Он говорил: «Как камень, даже если бросишь его вверх, понесется вниз в силу такого своего устройства, так и одаренный – чем больше отталкивать его, тем больше он тяготеет к тому, для чего по своей природе рожден»[92]92
  Эпиктет «Беседы», книга III. Перевод Г. А. Тароняна.


[Закрыть].

Он хотел, чтобы ученики были не просто умными, – он хотел, чтобы они жаждали учиться.

Но как бы сильно мы ни стремились к знаниям, важно обуздать нетерпение.

Есть притча о юноше, который хотел побыстрее овладеть фехтовальным мастерством. Когда учитель сказал ему, что на обучение уйдет десять лет, он пришел в ужас.

– Я не могу ждать так долго! А если я буду трудиться вдвое упорнее?

– Тогда тридцать лет, – ответил мастер.

– Но я готов на все, лишь бы поскорее! – взмолился юноша.

– В таком случае, – сказал учитель, – это займет семьдесят лет. Торопливый ученик учится медленнее всех.

Нужные нам уроки требуют времени. Иные могут быть болезненными. Как говорил своим ученикам Эпиктет, бравший пример с Музония, «школа философа, люди – это лечебница. Выходить оттуда должны не удовольствие испытав, но боль. Вы ведь приходите туда нездоровые»[93]93
  Эпиктет «Беседы», книга III. Перевод Г. А. Тароняна.


[Закрыть].

Ценные вещи редко даются даром. И образование не исключение.

Найти великого учителя никогда не поздно, но чем раньше, тем лучше. Ведь путь предстоит неблизкий.