Текст книги "Мудрость: как отличать важное от громкого и жить без самообмана"
Автор книги: Райан Холидей
Жанр:
Психология
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 20 страниц)
Познавайте истину через страдание
Это была изнурительная кампания. Последние годы выдались мучительными. Роберт Кеннеди собирался выступить с речью в одном из бедных районов Индианаполиса, когда узнал: Мартин Лютер Кинг застрелен на балконе в Мемфисе.
Еще одно убийство. Еще один угасший свет.
Именно Кеннеди предстояло сообщить взволнованной толпе, что Кинг – их лидер, которого он знал и с которым так тесно работал, – мертв. Толпа вскипела от гнева и отчаяния. Сдерживая слезы, Кеннеди сказал, что понимает их чувства: всего пятью годами ранее точно так же погиб его собственный брат. Им хочется жечь, ненавидеть и карать. Но он по личному опыту знает, какая это темная и пустая дорога.
Заготовленная речь теперь никуда не годилась, и Кеннеди начал импровизировать, черпая вдохновение прежде всего в собственном горе и в книге антиковеда Эдит Гамильтон, которую тогда читал. «Мой любимый поэт – Эсхил», – сказал Кеннеди, а затем процитировал поэта по памяти: «Даже во сне боль, которая не забывается, капля за каплей падает на сердце, пока в нашем отчаянии, против нашей воли, через грозную милость Божью не приходит мудрость»[325]325
Эсхил «Агамемнон». В своей речи Кеннеди процитировал перевод самой Гамильтон, несколько христианизированный.
[Закрыть].
Он призвал людей разойтись по домам и помолиться, предложив им альтернативу – возможность извлечь смысл из этого ужасного события. «Посвятим себя тому, о чем греки писали так давно, – сказал он, – укрощению дикости в человеке и смягчению жизни на этой земле».
По всей стране собирались озверевшие толпы, по всей стране прокатились кровавые бунты. Но не в Индианаполисе.
Мудрость, на которую Кеннеди опирался в тот момент, досталась ему недешево. Он выстрадал ее – именно так, как говорил Эсхил.
Зевс направил нас на путь познания,
тот Кормчий, что дал закон:
мы должны страдать, через страдание познавая истину.
Учиться на опыте – это нечто большее, чем просто получить практику, какой бы важной она ни была. Это страдание, провал, разбитое сердце, потеря, жертва.
Капля за каплей. От катастрофы к катастрофе. Миг за мигом.
Это не всегда те уроки, которые хочется усваивать.
И все же – где бы мы были, если бы эти уроки не были усвоены?
Не то чтобы страдание всегда причиняло физическую боль. К счастью, оно не всегда означает похороны или горе. Дарвин мучился годами: сперва пытаясь осмыслить теорию, которая начала складываться, а затем – из-за ее грандиозных последствий.
Между путешествием Дарвина на «Бигле» и публикацией «Происхождения видов» прошло два десятилетия, и, хотя это время вряд ли можно назвать тюремным заключением, для него оно стало изнурительным испытанием. То же самое можно сказать о биохимике Каталин Карико, которая годами корпела на задворках науки, проводя свои революционные исследования мРНК. Это заняло гораздо больше времени, чем она ожидала, и потребовало куда больших жертв и борьбы, чем она могла представить.
Мудрость никогда не дается даром.
Если некому будет систематизировать и передать болезненные уроки трагедий, неудач и несправедливости, мы не сможем предотвратить их повторение. В этом отчасти и заключается суть лидерства: в момент кризиса обратить весь опыт своей жизни и личных страданий на то, чтобы помочь другим выстоять. В этом же и определение искусства. «Писатель – и, я думаю, вообще любой человек, – напоминает нам Борхес, – должен считать ресурсом все, что с ним происходит. Все дано нам с какой-то целью, и художник должен чувствовать это острее других. Все, что с нами случается, включая наши унижения, наши несчастья, наши неловкости, – все это дается нам как сырье, как глина, чтобы мы могли вылепить из нее свое искусство».
Все, что с нами происходит, – практика. Все – возможность проникнуть в суть человеческого опыта.
Линкольну не была уготована легкая жизнь. Боль и борьба навсегда наложили на него свой отпечаток. Друзья замечали, что даже в минуты веселья Линкольн не мог не возвращаться к меланхолии: «На его лице тут же проступала печаль, столь же неописуемая, сколь и глубокая». Меланхолия, по их словам, сочилась из него при каждом шаге.
Но эта печаль, рожденная страданием, дала ему то, чего он никогда не смог бы найти в книгах. Более того, со временем он пришел к выводу, что именно этого недоставало во всем, что он читал: биографы сглаживали борьбу и неудачи великих людей, «ни разу не упомянув о провалах или промахах». Пусть его характер и был выкован неимоверным страданием, именно оно дало ему способность видеть во тьме, продолжать путь, когда все было беспросветно, и не поддаваться сектантству и ненависти. И это послужило не только спасению республики, но и тому, чтобы неуклонно приближать ее к истинному смыслу ее кредо.
Молодые думают, что жизнь – это сплошные радуги и рассветы. Зрелые знают, что она полна боли и страданий. В этом понимании – свобода, а в этом опыте – сила. Когда Линкольн впервые выставил свою кандидатуру на выборах, он сказал избирателям, что не боится поражения, поскольку «слишком свыкся с разочарованиями, чтобы принимать их близко к сердцу». Черчилль тоже понимал, что эта боль – сила, говоря, что каждый из нас должен уйти в пустыню, если надеется создать «психический динамит»[326]326
Черчиллю приписываются слова: «Каждый пророк должен прийти из цивилизации, но каждый пророк должен уйти в пустыню. Он должен получить сильное представление о сложном обществе и обо всем, что оно может предложить, а затем пройти через изоляцию и размышления. Именно так создается психический динамит».
[Закрыть].
Но верно и то, что именно знание может загнать нас в эту пустыню – обречь на одиночество и страдание. Трудно быть пророком. Иногда быть правым – это больно. Неведение – своего рода блаженство. Так мудрость оказывается переплетена со страданием.
Важно помнить, что любое страдание относительно. Виктор Франкл, переживший концлагеря Терезиенштадт, Аушвиц, Дахау и Тюркхайм, особо это подчеркивал. Страдание заполняет душу подобно газу, который равномерно заполняет весь объем помещения. А значит, оно с неизбежностью поглощает человека целиком, и неважно, о чем идет речь: о тяжком увечье или детском воспоминании, о неудачных отношениях, трудном ученичестве или проваленной политической кампании. Что бы это ни было, раз это случилось с нами, мы переживаем это глубоко.
Единственное утешение – мудрость, которую страдание рождает, и уроки, которые оно преподносит.
«Прогресс следует измерять количеством перенесенных страданий, – говорил Ганди. – Чем чище страдание, тем больше прогресс». Через страдание нам открывается истина – истина о мире, о нас самих, о том, на что мы способны. Но ключевое слово здесь – открывается.
Ведь нигде не сказано, что мы обязаны учиться на своих страданиях.
Многие этого не делают.
Они отрицают. Они обвиняют. Они озлобляются.
Эго не учится. Оно не для этого. Оно защищает наше «я» от необходимости учиться.
Вот почему так часто страдания не ведут никуда, обращаются в ничто, превращаются в бессмыслицу и разрушение… по нашему собственному выбору.
Главный вопрос жизни: что мы вынесем из своего опыта? Сделает ли нас страдание лучше или хуже? Мудрее или циничнее? Сумеем ли мы доказать, что достойны его?
Мы не обязаны любить невзгоды.
Нам не нужно их романтизировать.
Если мы можем их предотвратить – надо предотвращать. Незачем искать их специально.
Но уж точно им не стоит удивляться.
Когда страдание настигнет нас – а оно настигнет, – мы должны принять то, что оно нам дает.
Мы должны пережить его, выдержать его, понять его.
Мы страдаем – это неизбежно. Но родится ли из этого истина – зависит от нас.
Смейтесь
Снова казалось, что война проиграна. Катастрофы шли одна за другой.
Когда осенью 1862 года Линкольн созвал кабинет, министры, вероятно, ожидали новых дурных вестей. Или очередного раунда споров по вопросу рабства, расколовшему правительство. У каждого было свое серьезное дело к президенту, каждый намеревался продвинуть собственную повестку.
Войдя в кабинет, они застали Линкольна за чтением. Подняв глаза, Линкольн с улыбкой спросил, знакомы ли они с творчеством юмориста Артемуса Уорда[327]327
Псевдоним популярного американского юмориста Чарльза Фаррара Брауна.
[Закрыть]. «Позвольте мне прочесть вам одну главу, она очень смешная».
Министрам было не до смеха; никому из них не понравились примитивные шутки из главы, которую Линкольн читал вслух. Но Линкольн – чей хохот, как однажды заметили, напоминал ржание дикого коня – получал такое удовольствие, что не остановился и прочел вторую главу. «Джентльмены, почему вы не смеетесь? – спросил он. – Если бы я не смеялся при таком страшном напряжении, что давит на меня днем и ночью, я бы умер; и это лекарство нужно вам не меньше, чем мне».
Затем, немного развлекшись и – как и было задумано – застав министров врасплох, он перешел к истинной цели и предложил то, что впоследствии станет Прокламацией об освобождении рабов – одной из самых серьезных и значительных политических идей в истории человечества.
Сенека и вовсе считал смех неотъемлемой чертой мудрости и в доказательство приводил пример двух знаменитых философов Античности – Демокрита и Гераклита. «Ведь этот [Гераклит], всякий раз как обращался к общественной деятельности, проливал слезы, тот же [Демокрит] смеялся. Этому все то, чем мы занимаемся, казалось тяжелым трудом, тому – вздором. Итак, нужно все смягчать и переносить терпеливо: благоразумнее насмехаться над жизнью, нежели отчаиваться»[328]328
Луций Анней Сенека «О безмятежности духа». Перевод Н. Г. Ткаченко. Соответственно, Демокрит был прозван «смеющимся философом», а Гераклит – «плачущим».
[Закрыть].
Сломит ли нас понимание мира или заставит лишь покачать головой? Будем мы смеяться или плакать?
Линкольн понимал, что юмор – мощное оружие. Что он не только снимает напряжение, но и позволяет эффективно донести мысль.
Накануне Гражданской войны, когда один политик советовал Линкольну сдать Югу несколько фортов, чтобы не провоцировать конфликт, президент в ответ рассказал басню Эзопа о девушке, которая хотела выйти замуж за льва. Ее родители беспокоились, что лев может ей навредить, поэтому в обмен на свое согласие попросили зверя вырвать когти и зубы. Когда лев это сделал, они тут же его убили. Политик посмеялся, но настаивал, что это «не вполне удовлетворительный ответ».
На самом же деле ответ был в самую точку.
Так Линкольн косвенно указал на абсурдность политики умиротворения – используя юмор как инструмент. Неважно, понял ли намек тот политик, потому что поняли остальные. Этот прием Линкольн оттачивал годами. Еще будучи конгрессменом, когда атмосфера за политическими обедами накалялась, он откладывал приборы, произносил: «Это напоминает мне об одном случае…» – и начинал одну из своих дурацких баек. Его друзья знали: сейчас грянут взрывы хохота, и беседа уже вряд ли вернется к спорной теме.
В политической среде того времени Линкольна постоянно подталкивали к расистским клише. Он мастерски уклонялся от этих ловушек, часто скрывая в своих репликах поистине крамольные мысли. «Если белый мужчина хочет жениться на негритянке, – пошутил Линкольн в разговоре с репортером, – пусть женится, если, конечно, негритянка это выдержит». Он почти жестоко высмеял своего расистски настроенного оппонента Стивена Дугласа, пошутив, что, хотя сам никогда не помышлял о женитьбе на чернокожей женщине, «Дуглас и его друзья, похоже, страшно боятся, что не удержатся от этого, если не будет закона, который им это запретит». А когда во время войны его прямо попросили осудить «метисацию», то есть смешение рас, Линкольн с улыбкой объяснил, что не может этого сделать, поскольку это «демократический способ выращивания достойных сторонников Союза, и я не намерен посягать на этот патент».
Смех помогает истине попасть в цель. Он обезоруживает. Зачастую он пролетает мимо тех, кого вы и не хотели задеть. В этом и заключается искусство шута, не так ли?
Люди не всегда понимали чувство юмора Линкольна и не всегда ценили его истории. Дураки редко бывают смешны – во всяком случае, намеренно. В 1864 году некоторые противники Линкольна даже держали на съезде плакаты с надписью: «Довольно вульгарных шуток». В этом есть что-то трагичное: сотни тысяч людей гибли на полях сражений, а этих расстраивали грязные шутки? Хрупкие, глупые люди.
Некоторые его истории и впрямь были довольно скабрезными – он сам это признавал. Сборник его юмора, по его собственным словам, «смердел бы, как тысяча нужников». В одной истории Линкольн рассказывал о розыгрыше, когда он пытался нагадить в шляпу спящего друга, но тот, предвидя это, подменил свою шляпу шляпой самого Линкольна[329]329
В «Размышлениях» Марк Аврелий упоминает шутку о богаче, который так забил добром свой дом, что не было места оправиться. Скатологический юмор (и ругательства) всегда были смешными. Прим. авт. [Скатологический – относящийся к испражнениям. Фраза упоминается у комедиографа Менандра еще в IV веке до н. э.]
[Закрыть]. Было ли это на самом деле? Линкольн крал шутки как художник: черпал из самых разных источников, переиначивал на свой лад и подправлял так, чтобы они соответствовали моменту[330]330
В частности, история со шляпой – популярный бродячий сюжет того времени.
[Закрыть].
Подобные байки часто раздражали его министров, которые считали их неуместными или неважными. Они не улавливали сути – не только того, что делал Линкольн, но и жизни вообще. А ведь слова «Что тут смешного? Не понимаю» говорят о человеке гораздо больше, чем ему кажется. Требуются интеллект, чтобы понять ситуацию, и мудрость, чтобы увидеть в ней комичное.
Сегодня поэзия по большей части серьезна и эмоциональна, а вот в древности многое было непристойным и смешным. Шекспир написал семнадцать комедий, и даже в самых мрачных его пьесах есть реплики, вызывающие смех. Сенека написал целый памфлет, высмеивающий императора, который отправил его в изгнание. Название Apocolocyntosis (divi) Claudii выглядит серьезным, но перевод – «Отыквление (божественного) Клавдия» – подсказывает, какая это едкая и уморительная сатира[331]331
Слово ἀποκολοκύντωσις («апоколокинтосис»), то есть «отыквление», придумано по аналогии со словом ἀποθέωσις («апофеоз»), то есть обожествление. О существовании «Отыквления» и авторстве Сенеки пишет только Кассий Дион; при этом дошедшее до нас произведение Сенеки «Действо о смерти Клавдия Цезаря» оборвано и не содержит никаких упоминаний о тыквах. Возможно, это вообще не «Отыквление», которое имел в виду Кассий Дион, а другое произведение; возможно, превращение в тыкву происходило в несохранившейся концовке.
[Закрыть]. Черчилль известен своими остротами не меньше, чем величественными речами.
Нужно виртуозно владеть языком, эмоциями и даже эмпатией, чтобы говорить правду, вызывая при этом смех или улыбку у других людей. И какой же это ценный навык – необходимый и для лидерства, и для дружбы: подбодрить человека, поднять настроение, помочь успокоиться.
Веселые люди фосфоресцируют. Они озаряют мир.
Мы знаем, что власть развращает, мы знаем, что она искажает восприятие. Вот почему так важно сохранять чувство юмора по отношению к самому себе. Когда врач собрался взять у Черчилля кровь на анализ, тот заметил: «Можете использовать мой палец или ухо, и, конечно, в вашем распоряжении мой зад почти бесконечной протяженности». Никто не подмечал неуклюжую и необычную внешность Линкольна быстрее, чем он сам. Он любил рассказывать шутку об уродливом человеке, который задался целью найти и убить того, кто выглядит еще хуже него. Давясь от смеха, Линкольн рассказывал, как этот человек нашел будущего президента, а тот разорвал на груди рубаху и воскликнул: «Если я уродливее тебя, то стреляй!»
Даже на самом пике своего могущества – буквально в те дни, когда столица Конфедерации пала под натиском армии Союза, – Линкольн все еще шутил над собственными слабостями. Обыгрывая задержки в пути, с которыми столкнулись спешившие в Ричмонд солдаты, Линкольн рассказал одну из своих последних историй. Некий человек попросил назначить его на высокий дипломатический пост. Когда президент отказал, тот попросил должность пониже, а после второго отказа – место таможенника. Получив отказ в третий раз, он попросил хотя бы брюки, лежавшие на стуле в кабинете. «Ах, – рассмеялся Линкольн. – Хорошо быть скромным».
Жизнь будет нас смирять. Расстраивать. Сбивать с толку. Ставить в тупик. Мы можем злиться на это. Можем бунтовать. А можем найти это смешным.
Жизнь болезненна и абсурдна.
Но она же смешна и нелепа.
Все зависит от того, как мы решим на нее смотреть.
Не теряйте способности удивляться
Однажды, когда Ричард Фейнман и Леонард Млодинов разговаривали о причинах любви к физике, Фейнман предложил:
– Идите и рассмотрите фотографию атома с электронного микроскопа, ладно? Не просто гляньте. Очень важно, чтобы вы внимательно ее рассмотрели. Подумайте, что она значит.
– Ладно.
– И ответьте потом на один вопрос. Замирает ли у вас сердце при виде ее?
– Замирает ли у меня сердце при виде ее?
– Да или нет. Это вопрос на «да – нет». Применять уравнения нельзя.
– Хорошо, я вам сообщу.
– Не тупите. Мне-то зачем знать. Это вам надо… И важен не сам ответ, а то, что вы станете делать с этой информацией[332]332
Леонард Млодинов «Радуга Фейнмана. Поиск красоты в физике и в жизни». Перевод Ш. А. Мартыновой.
[Закрыть].
Почему это так важно – замирает ли ваше сердце при виде атома? Потому что, как говорил Аристотель, философия начинается с удивления[333]333
«Ибо и теперь и прежде удивление побуждает людей философствовать». Аристотель «Метафизика». Книга первая. Перевод А. В. Кубицкого.
[Закрыть]. Никто не достигнет величия ни в одной области, если им не движут любовь, восхищение и неподдельное благоговение. И невозможно продолжать путь к мудрости, если полученные знания рождают лишь пресыщенность и цинизм.
Любопытство – это желание узнать, что находится по ту сторону холма. Удивление – высшая форма этого любопытства; это то, что побуждает нас постигать вселенную, создавать поэзию и искусство, исследовать глубины человеческого знания, искать ответы на фундаментальные вопросы бытия. Оно возвышает нас, ведет вперед и наполняет жизнь смыслом.
Закат. Листок. Жук, который за миллионы лет эволюции стал неотличим от листка. Запах дождя на асфальте. Пирамиды. Отрывок из книги или сцена в пьесе, от которых мурашки по коже.
Мир полон чудес, полон почти невообразимых, почти абсурдных вещей.
Представьте тот миг, когда европеец впервые увидел кенгуру! Представьте, как туземец впервые увидел европейца, выходящего на берег в доспехах!
Одним из самых возвышенных переживаний в жизни Линкольна стала короткая поездка к Ниагарскому водопаду в 1848 году. «Он воскрешает картины далекого прошлого, – восторженно писал Линкольн. – Глаза тех вымерших гигантов, кости которых наполняют курганы Америки, смотрели на Ниагару так же, как смотрят наши. Ровесница всего рода человеческого и старше первого человека, Ниагара сегодня так же сильна и свежа, как десять тысяч лет назад. На Ниагару взирали мамонт и мастодонт – ныне столь давно мертвые, что лишь обломки чудовищных костей свидетельствуют о том, что они вообще существовали».
Не меньше Линкольна завораживала и наша связь с природой. «Каждая травинка – это целая наука, – изумлялся он. – И не только трава, но и почвы, семена и времена года; живые изгороди, канавы и заборы, осушение, засухи и орошение; вспашка, рыхление и боронование; жатва, косьба и молотьба; сохранение урожая, вредители посевов, болезни растений и то, что предотвратит или излечит их; орудия, инвентарь и машины, их относительные достоинства и способы их улучшения; свиньи, лошади и крупный рогатый скот; овцы, козы и домашняя птица; деревья, кустарники, плоды, растения и цветы – тысячи вещей, примерами которых все это является, – каждая сама по себе представляет целый мир для изучения».
Именно эта завороженность дала толчок его первым политическим начинаниям. Ему виделась Америка, связанная воедино каналами, железными дорогами и судоходными реками. Чудо человека в том, что он способен не только трудиться, но и совершенствовать свой труд, улучшая тем самым мир вокруг себя. Природа для Линкольна была не просто зрелищем: она могла учить, ее силу можно было направить в нужное русло, ее в конечном счете можно было обуздать.
Поэтому нас не должно удивлять, что Линкольн не только создал Министерство сельского хозяйства, но и фактически организовал первый в мире национальный парк, отдав Йосемитскую долину «для общественного пользования, отдыха и развлечения… как навечно неотчуждаемую собственность».
Фейнман считал, что игра, исследование, тяга к красоте – неотъемлемая часть науки. Однажды в разговоре о природе радуги с Леонардом Млодиновым он заметил: Декарта вдохновляла мысль, что радуга – это красиво.
И все же печальный побочный эффект ума и учености для многих людей – именно утрата способности удивляться. Как говорит Екклесиаст, «потому что во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь»[334]334
Еккл., 1:18.
[Закрыть].
Мы докапываемся до сути. Развеиваем мифы. Разгадываем тайны. И обнаруживаем, что на самом деле там, где кончается радуга, ничего нет. Медленно, неуклонно мы находим бреши в каждой истине, которую нам передали; демонтируем все прежние представления – до тех пор, пока… а что, собственно, остается? Мы узнаем: то, что нам говорили в детстве, – неправда. Большая часть истории, которую нам преподавали, – ложь. Естественно, мы становимся циничными.
Так поступает глупец, изучая прошлое: он упускает неприметную, но неизменную истину – все могло сложиться иначе. Безграничные возможности прошлого и будущего должны заставлять наши сердца замирать. Наполнять нас удивлением и благодарностью, надеждой и решимостью.
Сартр говорил о соблазне перепутать разочарование с истиной. Без неослабевающего чувства удивления мы легко можем скатиться в нигилизм. Скептицизм – дело хорошее, но Гёте в «Страданиях юного Вертера» пишет: «Жалкий глупец, ты все умаляешь, потому что сам ты так мал!»[335]335
Иоганн Вольфганг Гёте «Страдания юного Вертера». Перевод Н. Г. Касаткиной.
[Закрыть]
Мы не можем позволить себе впасть в разочарование… хотя сама цель образования – избавить нас от иллюзий.
Начать с удивления – это в каком-то смысле самое простое. Труднее всего – сохранить его на протяжении всей жизни, заполненной трудом.
Мир – это далеко не только радуги и водопады. Требуются огромное мужество и сила, чтобы видеть красоту в мире, где творится столько уродливого, особенно когда беда приходит к вам самим. В детстве Майя Энджелоу пережила столь чудовищное сексуальное насилие, что перестала говорить. «Это зло, – писала она, – было страшным видом зла, ибо насилие над телом ребенка чаще всего порождает цинизм, а нет ничего трагичнее юного циника, потому что человек перешел от незнания к неверию. В моем случае спасением стала немота – в той мерзости, понимаете. И я смогла почерпнуть из человеческой мысли, человеческих разочарований и триумфов достаточно, чтобы восторжествовать самой».
В конечном счете именно поэзия и красота искусства вывели ее из этой тьмы – а еще учительница Берта Флауэрс, которая подтолкнула ее начать читать вслух. «Ты не полюбишь поэзию, – говорила Флауэрс Майе, – пока она не зазвучит у тебя на устах». В собственных стихах и прозе она не боялась касаться болезненных реалий человеческого опыта. И все же «она поднималась»[336]336
Отсылка к названию стихотворения Энджелоу «И все-таки я поднимусь».
[Закрыть], и все же в ее творчестве жили надежда и свет.
В самом известном своем стихотворении, которое Энджелоу прочла на инаугурации президента в 1993 году, она вторила тому же чувству удивления и тем же образам, к которым прибегал Линкольн:
И все же ее сердце замирало. И все же она могла смотреть на каждый новый день и говорить: «Доброе утро», и говорить это искренне.
Нельзя позволить событиям жизни разрушить вашу надежду. Как нельзя позволить этого знаниям и фактам.
В конце того разговора Фейнман обратился к Млодинову.
– Можно я спрошу кое о чем? Вспомните, как были ребенком. В вашем случае не придется напрягаться. Когда вы были ребенком, вам нравилась наука? Была она вашей страстью?
– Сколько себя помню.
– И мне, – сказал он. – Помните: это потеха[338]338
Леонард Млодинов «Радуга Фейнмана. Поиск красоты в физике и в жизни». Перевод Ш. А. Мартыновой.
[Закрыть].
Как и жизнь. Не всегда, не ежеминутно, но в целом – должно быть так.
