Текст книги "Мудрость: как отличать важное от громкого и жить без самообмана"
Автор книги: Райан Холидей
Жанр:
Психология
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 20 страниц)
Райан Холидей
Мудрость: как отличать важное от громкого и жить без самообмана
Информация от издательства
Оригинальное название:
Wisdom Takes Work: Learn. Apply. Repeat
На русском языке публикуется впервые
Холидей, Райан
Мудрость: как отличать важное от громкого и жить без самообмана / Райан Холидей; пер. с англ. Е. Поникарова. – Москва: МИФ, 2026. – (Стоицизм в XXI веке).
ISBN 978-5-00281-016-1
Книга не пропагандирует употребление алкоголя. Употребление алкоголя вредит вашему здоровью.
В тексте неоднократно упоминаются названия социальных сетей, принадлежащих Meta Platforms Inc., признанной экстремистской организацией на территории РФ.
Все права защищены.
Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.
Copyright © 2025 by Ryan Holiday
All rights reserved including the right of reproduction in whole or in part in any form.
This edition published by arrangement with Portfolio, an imprint of Penguin Publishing Group, a division of Penguin Random House LLC.
© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «МИФ», 2026
Пусть никто в молодости не откладывает занятий философией, а в старости не утомляется ими: ведь для душевного здоровья никто не может быть ни недозрелым, ни перезрелым. Кто говорит, что заниматься философией еще рано или уже поздно, подобен тому, кто говорит, будто быть счастливым еще рано или уже поздно.
Эпикур[1]1
Эпикур «Письмо к Менекею». Перевод М. Л. Гаспарова. Здесь и далее, если не указано иное, прим. пер.
[Закрыть]
Четыре добродетели
Однажды Геракл оказался на распутье.
На развилке дорог среди холмов Греции под сенью сосен великий герой греческих мифов встретился со своей судьбой.
Никто не знает, где и когда произошло это событие. Нам известно о нем со слов Сократа[2]2
Источник притчи – речь софиста Продика. Ксенофонт в «Воспоминаниях о Сократе» излагает эту историю устами Сократа, который ссылается на Продика.
[Закрыть]. Оно запечатлено на прекраснейших картинах эпохи Возрождения. В кантате Баха ощущаются зарождающаяся энергия, крепкие мускулы и страдание героя. Если бы Джон Адамс в 1776 году настоял на своем, Геракл на распутье был бы изображен на официальной печати новорожденных Соединенных Штатов.
Ведь в тот момент, еще до своей бессмертной славы, до двенадцати подвигов, до того, как он изменит мир, Геракл столкнулся с кризисом – таким же серьезным и реальным, с каким сталкивается каждый из нас.
Куда он направлялся? Куда он пытался пойти? В этом суть истории. Одинокий, неизвестный, неуверенный, он, как и многие люди, не знал, что делать.
Когда Геракл сидел на распутье, к нему подошли две женщины. Одна – в нарядной одежде – предлагала ему все искушения, которые он только мог представить. Она обещала ему легкую жизнь и клялась, что он никогда не испытает нужды, несчастий, страха или боли, что все его желания будут исполнены.
На другой дороге стояла женщина в строгих белых одеждах. Ее предложения были не так заманчивы. Она обещала лишь те награды, что появляются в результате упорной работы, и говорила, что путешествие окажется долгим, что придется чем-то жертвовать и сталкиваться со страшными вещами. Но это будет путешествие, достойное бога. Оно сделает Геракла таким, каким его хотели бы видеть его предки.
Происходило ли все так на самом деле? Если это всего лишь легенда, имеет ли она значение?
Да, потому что она рассказывает о нас.
О нашей дилемме. О нашем собственном распутье.
Геракл выбирал между Порочностью и Добродетелью, между легким и трудным путем, между проторенной и малохоженой дорогой. Все мы сталкиваемся с таким выбором.
Поколебавшись всего миг, Геракл принял важное решение.
Он выбрал Добродетель.
Слово «добродетель» может показаться старомодным. Однако добродетель – у греков ἀρετή («аретé») – означает нечто весьма простое и вечное. Совершенное. Нравственное. Физическое. Духовное.
В античном мире выделяли четыре основные добродетели.
Мужество.
Умеренность.
Справедливость.
Мудрость.
Император-философ Марк Аврелий называет их благами[3]3
«Задумай подлинно существующее благо, ну вот благоразумение, здравомыслие, справедливость, мужество…» Марк Аврелий «Размышления», 5.12. Перевод А. К. Гаврилова.
[Закрыть]. Миллионы именуют их кардинальными добродетелями. Это четыре почти универсальных идеала, принятых христианством и почти всей западной философией, однако точно так же ценимых в буддизме, индуизме и практически во всех философских течениях, которые придут вам на ум. Писатель и богослов Клайв Льюис указывал, что кардинальными они называются не потому, что исходят от церковных властей, а потому, что происходят от латинского слова cardo, то есть «дверная петля».
На этих петлях висит дверь в хорошую жизнь.
Именно «петли» – тема этой книги и целой книжной серии.
Четыре книги[4]4
Четыре книги серии: Холидей Р. Мужество: почему смелым судьба помогает. М.: МИФ, 2022; Холидей Р. Умеренность: путь к свободе, мудрости и величию. М.: МИФ, 2023; Холидей Р. Справедливость: решая, как поступить, ты определяешь свой путь. М.: МИФ, 2025; Холидей Р. Мудрость: как отличать важное от громкого и жить без самообмана. М.: МИФ, 2026.
[Закрыть]. Четыре добродетели.
Одна цель: помочь вам сделать выбор…
Мужество, храбрость, стойкость, честь, самопожертвование…
Воздержанность, самоконтроль, умеренность, спокойствие, равновесие…
Законность, справедливость, служение, братство, нравственность, доброта…
Мудрость, знание, просвещение, истина, самоанализ, покой…
Они – это ключ к жизни с честью, со славой и совершенством во всех смыслах. Те черты, что Джон Стейнбек прекрасно охарактеризовал как «приятные и желанные для их обладателя, заставляющие его совершать поступки, которыми он может гордиться и которыми может быть доволен»[5]5
Джон Стейнбек «Дневник романа. Письма о романе “К востоку от рая”» (1969).
[Закрыть]. Однако под словом «он» следует понимать все человечество. В Древнем Риме не было феминитива для слова virtus (добродетель). Добродетель не была мужской или женской. Она просто была.
Сейчас она тоже есть. Неважно, какого вы пола. Неважно, сильны вы физически или болезненно застенчивы, гений вы или обладатель среднего интеллекта. Добродетель – это универсальный императив.
Добродетели взаимосвязаны и неотделимы, но все же различны. Чтобы поступать правильно, почти всегда нужно мужество; дисциплина невозможна без мудрости – следует знать, что выбирать. Что хорошего в мужестве, если его не использовать для справедливости? Что хорошего в мудрости, если мы не становимся умереннее?
Север, юг, запад, восток: четыре добродетели – своеобразный компас. Они ведут нас. Они показывают нам, где мы и в чем истина.
Аристотель описывал добродетель как своеобразное ремесло – то, чем следует овладевать точно так же, как любой профессией или умением. «Ибо если нечто следует делать, пройдя обучение, то учимся мы, делая это; например, строя дома, становятся зодчими, а играя на кифаре – кифаристами. Именно так, совершая правые поступки, мы делаемся правосудными, поступая благоразумно – благоразумными, действуя мужественно – мужественными»[6]6
Аристотель «Никомахова этика», книга вторая. Перевод Н. Брагинской.
[Закрыть].
Добродетель – это то, что мы делаем.
То, что мы выбираем.
Да, Геракл оказался на распутье, но это не уникальное событие. Это ежедневный вызов, и мы сталкиваемся с ним регулярно, раз за разом. Будем ли мы эгоистичными или бескорыстными? Храбрыми или боязливыми? Будем взращивать хорошие привычки или дурные? Мужество или трусость? Блаженство невежества или вызов, который бросает новая идея?
Оставаться прежними… или расти?
Путь легкий или путь правильный?
Введение
Среди всех добродетелей мудрость наиболее неуловима. Это то, к чему мы стремимся, то, что непрестанно пытаемся обрести.
И все же мы понимаем: достичь ее в полной мере почти невозможно; в лучшем случае к истинной мудрости получится лишь приблизиться. Несмотря на целую жизнь, отданную трудам, она раз за разом ускользает, с каждым шагом отодвигаясь все дальше, подобно горизонту, до которого никогда не добраться.
Столь же неуловима она и тогда, когда пробуешь дать ей определение. Очевидно, что это больше, чем просто ум, больше, чем обладание знаниями и фактами, и даже больше, чем проницательность. Это интеллект, интуиция, опыт, образование, философия и практическое понимание, осознанность и остроумие, широта взгляда, прозорливость – и да, то самое благоразумие, которое древние порой именовали мудростью.
Это все перечисленное и все-таки каким-то непостижимым образом нечто гораздо большее.
Так вы хотите сказать, что не можете объяснить, что такое мудрость и как ее обрести?
Да. Добро пожаловать в жизнь. Здесь все сложно. Только глупец верит в простые пошаговые рецепты.
Мудрость требует усилий. Как и любовь, и счастье, и все по-настоящему ценное. К мудрости нельзя прийти с помощью лазеек или срезая дорогу. Любой, кто заявляет, что знает легкий способ ее обрести, – лжец, а тот, кто утверждает, что уже обладает ею, скорее всего, обманывается.
Одно можно сказать о мудрости совершенно точно: с ней не рождаются.
И все же прочие добродетели, несомненно, рождаются из нее – не зря мудрость называют их матерью. Может ли человек быть по-настоящему мужественным, если он не осознает рисков? Как без мудрости вообще понять, где требуется мужество? Разве самодисциплина не растрачивается впустую, если направить ее на ложные цели или использовать неэффективно? Можно иметь доброе сердце, но без знания дела, смекалки и дальновидности любые попытки добиться справедливости обречены на провал.
Стало быть, мудрость – это знание…
…что делать,
…когда делать
…и как делать.
Мудрость – это умение понимать, что к чему.
Это способность ясно видеть то, что находится перед глазами. Это стремление понять, как устроен мир, почему что-то происходит, как обстоят дела сейчас и что может случиться дальше. Это не энциклопедическое знание фактов и цифр, а нечто глубокое и прикладное – ведь вовсе не острый ум юриста сделал Ганди Махатмой.
Если мудрость трудно определить, то с ее противоположностью все куда проще. Мужество – материя сложная, а трусость – простая; точно так же и с мудростью – ее неуловимость резко контрастирует с очевидностью глупости. Мы узнаём глупца, когда видим его[8]8
Отсылка к американской крылатой фразе «Узнаю, когда вижу», которая подразумевает умение классифицировать явление даже при отсутствии точного определения.
[Закрыть]. И точно понимаем, что не хотим быть такими.
Никто не рождается мудрецом, но никто не рождается и дураком. Невежественным – безусловно, но оставаться ли таким – это уже выбор. Что выберем мы?
И мудрость, и глупость – это своего рода асимптоты[9]9
Асимптота для некоторой кривой – прямая, расстояние от которой до кривой стремится к нулю на бесконечности. В сравнении автора такой прямой является ось координат.
[Закрыть]. Кто-то дальше от оси, кто-то ближе; одни умнее, другие образованнее – но, поскольку функция бесконечна, возможности безграничны. Всегда можно чему-то поучиться, что-то узнать, что-то понять о мире и о себе. Верно и обратное: как бы глуп ни казался человек, всегда есть место для удивления, ведь человеческая глупость тоже бесконечна.
Мы стремимся к мудрости лишь по одной причине: она нам нужна. И позже, и прямо сейчас. Жизнь – игра для тех, кто умеет думать. Сегодня перед нами встает выбор, определяющий наше будущее, завтра – моральная дилемма. Сложные проблемы. Непростые люди. Запутанные ситуации. Скрытые возможности.
В эти моменты, судьбоносные или проходные, нужная мудрость либо окажется с вами, либо нет. Опыт, знания и понимание либо уже накоплены, либо нет. Мы либо проделали необходимую работу, либо нет. Именно в этот миг мы осознаем, что мудрость нельзя обрести, не потрудившись.
Итак, мудрость – запаздывающий индикатор[10]10
Запаздывающий индикатор – экономический показатель, демонстрирующий последствия более ранних действий.
[Закрыть] работы, проделанной в прошлом, плод, выращенный из давно посеянного семени. И как учили нас древние, мы пожинаем лишь то, что посеяли.
ВОТ В ЧЕМ СУТЬ
Сенека рассказывает историю о тщеславном, но ленивом римлянине Кальвизии Сабине. Он хотел произвести впечатление на своих образованных друзей, но вместо того, чтобы читать самому, завел себе нескольких ученых рабов. Один знал наизусть Гомера, другой – Гесиода. Имелся у него раб для Сафо, раб для Пиндара, для Симонида – для всех древнегреческих поэтов, которых должны были знать представители аристократии[11]11
Точнее, у Сабина было по рабу на каждого из девяти величайших лириков. В канонический список входили Симонид Кеосский, Алкей, Алкман, Стесихор, Анакреонт, Сафо, Ивик, Вакхилид и Пиндар. Следует также отметить, что дело было не совсем в лени богача. Сабин обладал очень плохой памятью, а прослыть знатоком ему хотелось.
[Закрыть].
Он полагал, что ловко устроился: эти люди подсказывали ему строки на пирах, всегда оказываясь под рукой, когда он хотел прочитать стихи гостям за столом. Но как-то один насмешник предложил больному и хилому Сабину заняться борьбой. «Как же я смогу? Я и так еле жив!» – ответил Сабин. «Не смей так говорить. Разве ты не видишь, сколько у тебя здоровенных рабов?»[12]12
Луций Анней Сенека «Нравственные письма к Луцилию», 27.8. Перевод С. А. Ошерова.
[Закрыть]
Мы все хотим получить желаемое даром, словно можно перемотать пленку вперед к моменту, когда это у нас уже есть. Мы ищем уловки и чит-коды, будто мудрость возможна без невероятных усилий, без учебы длиною в жизнь. Сенека напоминает нам, что это нельзя поручить другому.
Нет технологии, способной учиться за вас. Нет приложения. Нет того, кто просто загрузит знания в ваш мозг. Нет гуру, который приведет вас к просветлению, или шамана, который выдаст вам мудрость одной дозой. Важно не то, с чем вы родились. Важно то, как вы этим распорядились.
Путь мудрости не просто каменист – его стерегут тролли, он усеян препятствиями. Ждут на нем и тупики, и бездны отчаяния. Головокружительные вершины и ужасающие чудеса. Предстоит немало пройти. По пути вы встретите недружелюбных людей и неприятные идеи. Достаточно ли вы крепки, чтобы справиться с этим? Готовы ли вы к долгому путешествию? Или хотите, чтобы все было красиво, аккуратно и легко?
Даже если вы одарены от природы, даже если уже окончили лучшие школы, мудростью вы еще не владеете. Как пишет Сенека, «сделать остается так много, что непременно нужны твое усердие и твои труды, если ты хочешь чего-нибудь добиться»[13]13
Луций Анней Сенека «Нравственные письма», 27.4.
[Закрыть].
Стало быть, эта книга – не сборник мудрости, а рассказ о работе. Ее цель – раскрыть методы некоторых мудрейших людей в истории, а также ловушки, в которые попадают глупцы. Сами герои не всегда осознанно формулировали эти методы. Мудрые люди нечасто говорят о своей мудрости, глупцы не знают, что они глупы, но и те и другие оставляют нам нечто лучшее: собственный пример.
Тысячелетиями великие мужчины и женщины трудились над мудростью – задолго до того, как Сократ, как говорят, низвел философию с небес на землю. Мы рассмотрим идеи Монтеня и Эмерсона – наших проводников в этой книге – наряду с высокомерием и глупостью тех, кому следовало бы быть умнее. Мы изучим терпеливую, практическую мудрость Линкольна и противопоставим ее импульсивной незрелости так называемых гениев, которые при всем своем блестящем уме так многого не понимают.
Но прежде всего рассмотрим их труд, потому что мудрость никому не доставалась даром.
Как и другие добродетели, мудрость – это следствие правильных поступков, совершенных правильным образом и в правильное время, причем не единожды, а изо дня в день, всю жизнь. Она – результат метода, и все же завладеть ею нельзя.
Потому что она сама и есть метод.
И метод этот вовсе не новаторский: это те же практики, те же вопросы, которые люди задавали, и те же действия, которые они предпринимали, с тех пор как начали бродить по земле. Это наставничество и ученичество. Это изучение истории. Это чтение, очень много чтения. Это поиск нового опыта. Это погружение, открытия, анализ, обсуждение, дебаты и поиск ответов. Это сосредоточенность и наблюдение. Это стремление избегать ошибок – и умение учиться на них. Это самоанализ. Это готовность сомневаться в собственных убеждениях. Это верность роли ученика – вне зависимости от возраста и достижений.
Методы могут быть просты, но легко ли им следовать? Ежедневная отдача может быть скромной, но в масштабе всей жизни…
Мы можем стать мудрее, но не мудрыми.
Стать умнее, но не умными.
Приближаться, но никогда не дойти до конца.
Мудрость доступна любому, кто готов ее заслужить.
Мудрость не дарит комфорта.
Мудрость – это битва, которую нужно выиграть.
Мудрость требует усилий.
Мудрость того стоит.
Часть I. Агогэ (Ваш тренировочный полигон)
Мы должны добыть это сами. Никто не преподнесет нам образование. Самое важное решение в жизни – стать учеником и оставаться им не только в школе или в своей профессии, но и всю жизнь. Не зря мудрые люди так мало говорят о мудрости. Они по-прежнему слишком заняты ее поисками, по-прежнему видят в себе лишь учеников. Хорошее образование прививает нам правильные ценности, здравые идеи, полезные привычки – тот инструментарий, что позволяет усвоить все уроки, которые способен преподать мир. То, чем мы наполняем разум – не только в юности, но и в зрелом возрасте, – формирует своего рода капитал, которым мы станем пользоваться в будущем. Практика, которую мы нарабатываем сейчас, станет нам опорой… или подведет. Мы должны учиться у истории и у человечества, развивать умение слушать, смотреть, познавать. Мы должны взращивать неуемное чувство любопытства, неутолимую жажду знаний. Чтобы проложить собственный курс, потребуются железная дисциплина и немалое мужество. Приступим?
Необычное образование…
Отпрыск знатного рода Мишель де Монтень должен был провести свои ранние годы в роскоши и окружении слуг. Вместо этого родители отправили его жить в местную крестьянскую семью – не из пренебрежения, а чтобы дать ему то, чего он не мог получить дома. Большинство богатых детей в XVI веке отдавали кормилицам и нянькам, однако Монтень жил хоть и по соседству с родовым имением, но в мире, бесконечно далеком от него, – по его собственным словам, «подчиняясь общему для всех естественному закону»[16]16
Монтень говорит здесь о воспитании детей в целом. «Не берите на себя самих, а тем более не поручайте женам заботу о питании своих детей. Пусть они растут как придется, подчиняясь общему для всех естественному закону, пусть они приучаются и привыкают к воздержанию и простоте, пусть они лучше идут от суровой жизни к легкой, чем обратно». Мишель де Монтень «Опыты», книга III. Перевод Н. Я. Рыковой.
[Закрыть].
Это было необычное начало необычного образования, которое продлилось до последнего вздоха Монтеня в возрасте пятидесяти девяти лет.
После жизни в крестьянской семье Монтеня вернули домой. Отец постановил, что в присутствии сына все должны говорить исключительно на латыни. Вместо впитывания местного французского диалекта Монтень жил в мире Горация и Катона, осваивая язык так же естественно, как это делали древние.
Эту затею поддерживали даже деревенские жители, и спустя годы Монтень с удивлением услышал, как один из них между делом назвал какой-то предмет латинским словом – настолько глубоко укоренилась привычка, заведенная ради мальчика. Поскольку на иных языках поблизости не разговаривали (учитель латыни был немцем и не знал французского), латинский дался Мишелю быстро и безболезненно. Римляне впервые пришли в Бордо около 60 года до нашей эры. Империя давно пала, но для Монтеня Urbs Aeterna – Вечный город – по-прежнему оставался вечным.
Вскоре мальчик владел языком свободнее своих родителей и даже наставника. «Что до меня, – писал позднее философ, – то даже на седьмом году я столько же понимал французский или окружающий меня перигорский говор, сколько, скажем, арабский»[17]17
Мишель де Монтень «Опыты», книга I. Перевод А. С. Бобовича. Все цитаты без сносок далее в этой главе также взяты из первой книги «Опытов». Сноски не приводятся для упрощения. Указаны только переводчики цитат из второй и третьей книг.
[Закрыть].
Казалось бы, столь строгое и целенаправленное – если не сказать странное – образование должно было быть лишено радости. Но Монтеню повезло, ибо любовь и нежность формировали его не меньше, чем эти эксперименты. Позже отец решил обучить его греческому языку, превратив занятия в игру: «Мы перебрасывались склонениями вроде тех юношей, которые с помощью определенной игры, например шашек, изучают арифметику и геометрию». Монтень вспоминал, что отцу советовали воспитывать душу сына «в кротости, предоставляя ей полную волю, без строгости и принуждения», уважать его выбор и прививать любовь к знаниям. Удивительно ли, что Монтень до самой смерти считал, что у него был лучший в мире отец?
Лишь дважды в жизни его наказывали физически – да и то мягко, как он отмечал; этим вряд ли могут похвастаться многие современные дети, не говоря уже о детях XVI века. По утрам его будил не ворчливый родитель или строгий школьный учитель, а звуки музыкальных инструментов. Так проявлялась трогательная забота: отец был убежден, что вырывать «нежный мозг ребенка» из сна толчком или криком – почти жестокость.
В семь лет Монтень, уже устав от снисходительных детских историй, ради забавы читал Овидия. Но он не был просто книжным червем. В доме Монтеня все служило обучению – даже розыгрыши или ошибки становились материалом для обсуждений. Все было задумано так, чтобы служить «назидательной книгой», из каждой ситуации извлекался урок, даже «проделка пажа, тупость слуги, застольная беседа»[18]18
Монтень в этом месте пишет о воспитании вообще. «А между тем при воспитании в нас этих способностей все, что представляется нашим глазам, стоит назидательной книги; проделка пажа, тупость слуги, застольная беседа – все это новая пища для нашего ума».
[Закрыть] становились возможностью обсудить, поспорить, проанализировать. Все следовало подвергать сомнению. Каждую идею – отслеживать до первоисточника. К великим мыслителям обращались за советом и ответами, но и с ними можно было поспорить. «Пусть наставник заставляет ученика как бы просеивать через сито все, что он ему преподносит, – писал позже Монтень, – и пусть ничего не вдалбливает ему в голову, опираясь на свои авторитет и влияние».
Его учили не трястись над ошибками и даже поощряли признавать их. Главным уроком юности он считал вот что: нужно внушить ученику, что «признаться в ошибке, допущенной им в своем рассуждении, даже если она никем, кроме него, не замечена, есть свидетельство справедливости и чистосердечия, к чему он в первую очередь и должен стремиться». В семье Монтеня упрямство было пороком, а вера в собственную непогрешимость или превосходство – единственным промахом, которого стоило стыдиться.
Наверное, Мишель был потрясен, переступив порог класса в Коллеже де Гиень, основанном при содействии его отца, – впервые оказавшись в школьной среде. Мишель, разумеется, знал, что слово «школа» восходит к греческому слову, означающему «досуг». И тогда и сейчас – какая пропасть между этимологией и реальностью![19]19
Др. – греч. σχολή – «досуг», позже «беседа», потом «место для беседы».
[Закрыть]
Монтеня возмущало, что он и его соученики всецело зависели от угрюмого нрава жестокого школьного учителя. Уроков было много, дни тянулись бесконечно; для него и его товарищей казалось пыткой вкалывать по четырнадцать-пятнадцать часов в день, как грузчики[20]20
Автор переносит на детство Монтеня общие рассуждения философа о воспитании детей: «Поэтому я не хочу, чтобы нашего мальчика держали в неволе. Я не хочу оставлять его в жертву мрачному настроению какого-нибудь жестокого учителя. Я не хочу уродовать его душу, устраивая ему сущий ад и принуждая, как это в обычае у иных, трудиться каждый день по четырнадцати или пятнадцати часов, словно он какой-нибудь грузчик».
[Закрыть]. Их заставляли зубрить, декламировать и переводить отрывки, будто эти шумы, звуки и символы могли заменить понимание. Монтень не удивлялся тому, что так много детей ненавидят школу и, что еще печальнее, так много учителей ненавидят своих учеников.
«Иногда птицы, найдя зерно, уносят его в клюве и, не попробовав, скармливают птенцам, – писал Монтень, – так и наши педанты, натаскав из книг знаний, держат их на кончиках губ, чтобы тотчас же освободиться от них и пустить их по ветру». А его однокашники, способные лишь повторить то, что узнали от учителей? Не более чем попугаи. «Но знать наизусть еще вовсе не значит знать; это – только держать в памяти то, что ей дали на хранение», – писал он позже.
Школа дала ему основы: математику, логику, поэзию. Но он мечтал сам распоряжаться своим обучением, а позднее с завистью узнал, что Сократ позволял ученикам большую часть времени говорить самим[21]21
«Сократ, а впоследствии и Аркесилай заставляли сначала говорить учеников, а затем уже говорили сами».
[Закрыть].
В отличие от школьной зубрежки, остальное воспитание требовало движения. Танцы, верховая езда, владение пикой, музыка – он брал всевозможные уроки. Монтень и его братья учились французской игре в мяч[22]22
Речь идет о предшественнике тенниса – игре жё-де-пом.
[Закрыть], что было необычно, ибо в те времена физическим упражнениям не придавали особого значения. Монтень шутил, что многим его соученикам пошло бы на пользу, если бы они занимались только игрой в мяч – по крайней мере, отдохнули бы от школы и окрепли физически. А заодно избавились бы и от самомнения, сопутствующего ощущению образованности. Так или иначе, его растили не изнеженным интеллектуалом, а крепким и энергичным юношей[23]23
Однако сам о себе Монтень писал: «Что до ловкости и до живости, то их я никогда не знал за собой… В танцах, игре в мяч, борьбе я никогда не достигал ничего большего, чем самой что ни на есть заурядной посредственности. Ну а в плаванье, искусстве верховой езды и прыжках я и вовсе ничего не достиг…» Мишель де Монтень «Опыты», книга II. Перевод А. С. Бобовича.
[Закрыть].
Спасение любого учебного заведения – его преподаватели. Несмотря на все изъяны и разочарования традиционного образования, Монтеню повезло с несколькими выдающимися учителями. Один из них, Джордж Бьюкенен, перебрался в Бордо, спасаясь от религиозных преследований. Будущий наставник королей[24]24
Подразумеваются правители Шотландии Мария Стюарт и Яков VI.
[Закрыть], оказавшийся вдали от дома, сумел открыть юному Монтеню глаза на мир.
Бьюкенен обожал театр и ставил в школе пьесы, втягивая в них этого необычного мальчика.
Он поощрял стремление Монтеня к чтению. Во времена цензуры и дорогих книг этот учитель понимал, что школьная программа не утолит любопытства Монтеня. Они договорились: до тех пор, пока мальчик справляется со школьными заданиями, он волен читать что хочет. Можно представить, как Бьюкенен направлял Монтеня, подсовывая ему книги из собственной библиотеки. «Делая вид, что ему ничего не известно, – с благодарностью вспоминал Монтень, – он еще больше разжигал во мне страсть к поглощению книг, позволяя лакомиться ими только украдкой и мягко понуждая меня выполнять обязательные уроки».
Это был к тому же гениальный ход: ведь Монтень видел, как школа отбивала охоту к чтению у многих его соучеников.
Среди прочего он обнаружил прекрасный экземпляр произведений Теренция[25]25
Публий Теренций Афр – римский драматург.
[Закрыть], отредактированный Эразмом Роттердамским. Монтень купил эту книгу в 1549 году, когда ему было шестнадцать. Он перечитывал ее всю жизнь, признаваясь, что всякий раз не может не обнаружить у Теренция новую красоту и новое изящество.
Он хорошо учился и окончил школу на несколько лет раньше срока. И в целом ему повезло больше, чем другим. «Но как бы там ни было, – заметил он, вспоминая эти годы, – это все же была школа». Что же он вынес из лет, проведенных там? Ничего, что могло бы сравниться с тем, что он получил дома: там он научился любви к познанию.
Цель образования всегда одна – разжечь любопытство, пробудить желание понять мир и свое место в нем. Но зачастую именно это впоследствии и гасится.
Из всего богатого наследства, ожидавшего мальчика, – обширные земли, замок, винодельня – именно дар любопытства стал самым ценным. «Он рос, стесненный одними из самых причудливых ограничений, когда-либо налагавшихся на ребенка, – отмечала биограф Монтеня Сара Бейквелл, – и в то же время обладал почти безграничной свободой. Он сам по себе был целым миром».
Впрочем, Монтеню, как и всем выпускникам, предстояло шагнуть в реальный мир. Его отец понимал, что образование сына не самоцель. Оно было призвано подготовить юношу к управлению семейным делом, государственной должности, к роли лидера. Монтень должен был послужить обществу, став хранителем ценностей, утраченных не так давно, в Темные века. Возможно, Монтень и предпочел бы стезю ученого, но у жизни – и у его отца – оказались другие планы.
«Юноше приходится еще более торопиться, – писал позднее Монтень, – ведь учению могут быть отданы лишь первые пятнадцать-шестнадцать лет его жизни, а остальное предназначено деятельности». Все мы проходим этот рубеж от учебы к опыту, со школьной скамьи – к школе жизни. Все, о чем Монтень читал, – греческая демократия, Римская империя, судебные дела Цицерона, мощь средневековой церкви – теперь представало перед ним воочию. И не в сиянии золотого века, а в грязи и хаосе настоящего.
Изучив право, Монтень поступил на службу магистратом в парламенте Бордо. Эта должность требовала разбора сложных судебных дел и взаимодействия с различными судами. В те времена кандидатов в магистраты отбирали двумя весьма разными способами. Один, используемый и по сей день, заключался в оценке успеваемости и способностей соискателя путем проверки его знаний. Другой, более простой, – дать кандидату реальное дело и посмотреть, как он справится, что наглядно покажет ход его мыслей.
Именно этот способ Монтень считал лучшим, отмечая: «Все же, говоря по правде, знания представляются мне менее ценными, нежели ум. Последний может обойтись без помощи первых, тогда как первые не могут обойтись без ума».
Почти наверняка Монтень получил эту должность благодаря связям отца. Однако за пятнадцать лет службы он пришел к выводу, что знать закон и понимать его – это очень разные вещи. Ему, как и всем великим юристам, пришлось осознать, что теория должна подстраиваться под реальность, а не наоборот, и что только настоящий горький опыт способен сделать человека мастером своего дела.
Монтень быстро понял, что книги о многом умалчивали. Это становилось очевидно, когда он сталкивался с хитросплетениями человеческой души или неоднозначностью судебных решений. Его коллеги не отличались ни особой вдумчивостью, ни смирением. Монтень с ужасом наблюдал, как судья, о неверности которого он знал, выносил приговор за прелюбодеяние, чтобы тут же сесть за любовное послание собственной пассии. Год за годом служба оттачивала его проницательность: он учился понимать, чем дышат люди, как распознать лжеца и как докопаться до истины. Именно поэтому его пригласили служить при дворе короля Карла IX, а в конце юридической карьеры наградили орденом Святого Михаила, что фактически означало возведение в рыцари.
Столкновение с реальностью – это всегда потрясение для молодых людей. Переход из мира идей в мир королей и уголовных судов неизбежно сопряжен с беспорядком и разочарованием, но Франция времен Монтеня, казалось, и вовсе трещала по швам.
Всего поколением ранее Микеланджело расписал Сикстинскую капеллу. Магеллан совершил кругосветное путешествие[26]26
Магеллан организовал первую кругосветную экспедицию (1519–1522), однако сам он не совершил кругосветного путешествия, поскольку был убит на полпути (в 1521 году).
[Закрыть]. Коперник сместил Землю из центра Вселенной. Расцвет Возрождения принес с собой прекрасное искусство и открытия, перевернувшие картину мира. За Атлантикой открыли Новый Свет. По мере того как слухи о далеких культурах просачивались в Европу, приходилось пересматривать даже представления о размере и форме земного шара.
Но наряду с открытиями и изобретениями пришла и смута. Новые формы мысли и новые технологии, распространявшие новые идеи, расшатали авторитет церкви, долгое время служившей объединяющей силой. По словам Монтеня, появилось представление, что «весь мир рушится и близится светопреставление»[27]27
Контекст несколько меняет смысл этих слов: «Кто, глядя на наши гражданские войны, не восклицает: весь мир рушится и близится светопреставление, забывая при этом, что бывали еще худшие вещи и что тысячи других государств наслаждаются в это самое время полнейшим благополучием?»
[Закрыть]. Впервые люди начали оспаривать угнетающую роль священнослужителей и задаваться вопросами «Почему все именно так?» и «Должно ли так продолжаться?».
Мартин Лютер прибил свои тезисы к дверям церкви. За этим последовали Реформация и Контрреформация. Вспыхнули бунты и волнения. Возникли новые вероучения, сражавшиеся не просто за право на существование, а за возможность искоренить все остальные доктрины как ереси. Свирепствовали инквизиция и гонения. Цвет Ренессанса увял на эшафоте. До терпимости и открытости эпохи Просвещения оставались еще столетия. Как сказал один историк, это был мир, освещенный только огнем[28]28
Отсылка к названию книги американского историка и писателя Уильяма Манчестера «Мир, освещенный только огнем», посвященной истории Средневековья и Ренессанса.
[Закрыть].
В 1562 году Монтень, состоявший тогда на службе у Карла IX, стал свидетелем бойни при осаде Руана в ходе Первой гугенотской войны; более тысячи человек погибли из-за раскола Франции на религиозной почве. Всего за несколько месяцев до этого герцог де Гиз устроил резню, перебив несколько десятков гугенотов, собравшихся на богослужение в городе Васси. Год спустя самого герцога застрелил из засады французский дворянин Жан де Польтро. Убийцу схватили и приговорили к четвертованию, однако казнь превратилась в кошмар: после нескольких попыток лошади так и не смогли оторвать осужденному конечности, и палач прекратил его мучения ударом меча.
Месть влекла за собой месть. Апогеем стала Варфоломеевская ночь, когда в Сену сбросили десятки тысяч трупов.
Должно быть, особенно чудовищным все это казалось человеку, воспитанному в духе интеллектуального смирения, который верил, что любые идеи следует подвергать сомнению, а людям свойственно ошибаться. «Во всяком случае, заживо поджарить человека из-за своих домыслов, – писал Монтень, – значит придавать им слишком большую цену»[29]29
Мишель де Монтень «Опыты», книга III. Перевод Н. Я. Рыковой.
[Закрыть]. И все же при его жизни это было обычным делом: тысячи людей сожгли за преступления, по большей части вымышленные. На кострах инквизиции погибли и родственники самого Монтеня, включая прямого предка по материнской линии.
