Текст книги "Мудрость: как отличать важное от громкого и жить без самообмана"

Автор книги: Райан Холидей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц)

Опустошите чашку

Есть старая дзенская притча о мастере и ученике, который пришел выпить чаю. Гость протянул чашку, а мастер лил, и лил, и лил. Чашка переполнилась.

Наконец ученик не выдержал: «Остановитесь! Чашка полна. В нее больше не поместится».

«Верно, – ответил мастер. – И твой разум подобен этой чашке: он полон мнений и домыслов. Как же я могу объяснить тебе суть дзена, пока ты не опустошишь свою чашку?»

Разумеется, эта история – об опасностях эго. И напоминание о том, как важно сохранять разум открытым.

Но чашке не обязательно быть полной, чтобы создавать проблемы. «Если сосуд загрязнен, то все, что вольешь, закисает», – писал римский поэт Гораций в I веке до нашей эры[156]156
  Квинт Гораций Флакк «Послания», книга I, послание 2. Перевод Н. С. Гинцбурга.


[Закрыть].

Человеческий разум – потрясающая вещь, это самый совершенный и сложный когнитивный механизм из когда-либо существовавших. И все же он до смешного уязвим и слаб. Считается, что мы – существа рациональные, способные осмыслить и решить любую проблему. Однако ученые выявили около двухсот когнитивных искажений, заставляющих наш разум работать против нас – против нашего желания видеть истину.

Мы видим закономерности и сюжеты там, где их нет.

Мы делаем поспешные выводы и доверяем первым впечатлениям.

Мы предаемся магическому мышлению и выдаем желаемое за действительное.

Мы полагаем, что все видят мир так же, как мы.

Мы цепляемся за обрывки информации; переоцениваем то, что нам доступно или что поступило последним.

Мы поддаемся энергии момента или настроению в помещении.

Нам проще упорствовать в нелепых убеждениях, нежели пережить стыд, признав свою неправоту.

Мы подчиняемся авторитетам.

Мы проявляем снобизм и высокомерие.

Мы мним себя неуязвимыми для этих искажений, и это само по себе коварное искажение!

Все это было бы забавно, не будь последствия столь серьезны. Если бы люди не гибли из-за того, что их ввели в заблуждение. Если бы солдат не бросали в пекло заведомо проигранных войн лишь потому, что лидеры не способны признать свою неправоту, – потому что эскалация проще, чем смена курса.

«Всякое заблуждение есть яд, и потому не может быть безвредных заблуждений», – цитировал Толстой Шопенгауэра[157]157
  Лев Толстой «Круг чтения».


[Закрыть].

Мы – единственный вид, наделенный мощным умом и даром разума, но как мы этим пользуемся? Придумываем оправдания тому, что уже хотим сделать. Оберегаем свой комфорт и желаем, чтобы нас никто не тревожил. Препятствуем собственному совершенствованию, отталкиваем мудрость.

Мы должны следить за тем, что вливаем в свои чашки, и фильтровать это. Должны следить, чтобы чашка была пуста. И мыть ее.

Иначе яд накапливается. И тогда мы рискуем не просто принять неверное решение или совершить досадную ошибку. Мы сами прокиснем.

Именно это случилось с Луи Агассисом в Гарварде. Человек, учивший множество людей внимательно смотреть на рыб, к старости стал невероятно узколобым и одержимым заблуждениями. Когда в 1859 году Дарвин опубликовал «Происхождение видов», он отправил экземпляр Агассису с теплой запиской, ожидая, что этот прогрессивный биолог, чьи труды повлияли на него самого, оценит красоту его новой теории[158]158
  На самом деле Дарвин прекрасно знал, что Агассис не разделяет его взглядов и встретит его книгу в штыки. Он писал: «Поскольку выводы, к которым я пришел по нескольким пунктам, столь глубоко расходятся с Вашими, я опасался (если Вы когда-нибудь решите прочесть мой труд), что Вы можете счесть эту посылку проявлением дерзости или бравады; но спешу заверить Вас, что действую с совершенно иными чувствами. Я надеюсь, что Вы, какими бы ошибочными ни казались Вам мои заключения, по крайней мере отдадите мне должное в том, что я искренне стремился постичь истину».


[Закрыть].

Не тут-то было. Агассис немедленно заклеймил эволюцию «суммой нелепостей». В статьях и лекциях он яростно обрушивался на Дарвина и его идеи, почему-то решив, что они посягают на его понимание природы и Вселенной. Он никогда не был яростным креационистом, но, стоило бросить ему вызов, – стал им, игнорируя все, что видел собственными глазами. В одной из последних статей Агассис объяснял – без малейшей тени самокритики, – что ученый «потерян как наблюдатель, если полагает, что может безнаказанно утверждать то, чему не в силах привести доказательств… Имейте мужество сказать: “Я не знаю…”»

Классическая проекция… коварный психологический прием. Я обвиню других в чем-то, чтобы не пришлось признавать это в себе. Как и многие с возрастом, он перестал смотреть. Перестал быть открытым новому. Агассис часто повторял студентам, что наука ненавидит веру. Но если раньше он обращался к свидетельствам в поисках фактов, то теперь отметал свидетельства, чтобы защитить свое мнение.

Нигде это не проявилось столь вопиюще, как в научном расизме, ядовитым сторонником которого он был. Агассис ухватился за полигенизм – нелепую и безосновательную теорию, что белые и черные произошли от разных предков. В частных письмах он выражал тревогу по поводу смешения рас, которое считал «грехом против природы». «Мозг негра, – заявлял он, не имея никакого научного основания, – соответствует недоразвитому мозгу семимесячного плода в утробе белой женщины».

Именно это и хотели слышать рабовладельцы. Это принесло облегчение и тем, кто рабами не владел, – снимало с них вину за несправедливость эпохи. Ученые связывают некоторые расовые предрассудки Агассиса – швейцарского иммигранта с сильным акцентом – с его стремлением вписаться в американское общество. Но, скорее всего, дело было в серьезном когнитивном диссонансе. Иммигрант в стране с расовой кастовой системой, он получал гражданство во время Гражданской войны. Повсюду его окружала чудовищная, бросающаяся в глаза несправедливость. Как и у многих американцев, у него был выбор: возмутиться положением вещей или придумать объяснение, почему оно не так возмутительно.

Он был умным человеком, но смалодушничал.

Тем поразительнее знаменитая фотография статуи Агассиса, рухнувшая со здания в Стэнфорде во время землетрясения в Сан-Франциско 1906 года – спустя несколько десятилетий после смерти ученого. Камера запечатлела Агассиса таким, каким он провел последние годы: вверх ногами, с головой, ушедшей в землю по плечи, словно пресловутый страус, прячущийся от того, чего не желал видеть. Печально наблюдать, как блестящий ум оборачивается против самого себя, будь то дикие срывы Маска или расизм Агассиса. Когда человек годами трудится, чтобы освоить свою область, но затем забывает, что привело его к вершине, его уверенность становится своего рода криптонитом[159]159
  Криптонит – вещество, которое вредит Супермену во вселенной DC Comics. В переносном смысле – ахиллесова пята, слабое место.


[Закрыть], который его и губит. Жалкое, ужасное зрелище. Эйса Грей, один из великих сторонников Дарвина, сетовал по поводу Агассиса: «Этот человек, который мог бы быть столь полезен науке и подавал такие надежды, годами оставался сплошным заблуждением, ловушкой и шарлатаном и приносит нам куда больше вреда, чем пользы».

Герой науки прожил достаточно долго, чтобы стать злодеем антинауки.

Это трагично, но весьма распространенно.

Как же много мы упускаем, отказываясь смотреть!

Представьте: к вам привели пророка. За ним шли огромные толпы. Он нажил себе могущественных врагов. Говорят, что он Сын Божий. Даже если вы в это не верите, в нем есть что-то необычное, какой-то огонь, новый образ мыслей и жизни. Он не похож ни на кого из тех, кого вы встречали прежде.

Этого человека – Иисуса – привели к Понтию Пилату, римскому префекту Иудеи.

– Я на то родился и на то пришел в мир, чтобы свидетельствовать об истине, – говорит правителю Иисус.

Пилат, слишком занятый, слишком уверенный в себе, напрочь лишенный любопытства, отмахивается от него небрежным жестом.

– Что есть истина?[160]160
  Иоанн, 18:37–38.


[Закрыть]

И затем выходит из комнаты.

Ваши предубеждения, ваша безапелляционность, ваша предвзятость делают вас глупыми. Пилат не обязан был верить, что Иисус – Сын Божий… но подумайте только: ему даже не было интересно узнать, что Иисус хотел сказать! Кто-то заявлял, что знает истину, а он просто хотел поскорее перейти к другим делам[161]161
  На самом деле Пилат вышел к толпе, чтобы сказать, что не находит вины в Иисусе.


[Закрыть].

Закрытость ума отгораживает нас от мира. Она делает нас злыми.

Нужно понимать, что наш разум не всегда нам друг.

Метафору с чашками можно развернуть и по-другому. Открытое окно впускает свежий воздух и изгоняет болезнь. Стоячая вода протухает, зато пить из быстрой реки обычно гораздо безопаснее.

Мы должны опустошить себя, должны быть открытыми, должны двигаться. Стоики знали, что быть начеку и не поддаваться обманчивым впечатлениям – тяжелый труд. Они говорили, что мы должны брать каждое впечатление и испытывать его, не доверяя ни эмоциям, ни мыслям. Нам необходимо перепроверять, сомневаться, убеждаться, что мы не становимся жертвами привычных шаблонов или ложных обещаний. Необходимо убедиться, что мы не дурачим самих себя, и понять, что одурачить нас очень легко.

«Разум есть у тебя? – спрашивал себя Марк Аврелий вскоре после времен Пилата. – Есть. Зачем же без него обходишься? Или чего еще желаешь, когда он делает свое дело?»[162]162
  Марк Аврелий «Размышления», 4.13. Перевод А. К. Гаврилова.


[Закрыть]

Именно этим он и занимался в «Размышлениях», в своем дневнике. Он испытывал собственное мышление, заставляя разум работать пером, вместо того чтобы полагаться на допущения или первые впечатления.

Нужен настоящий труд, чтобы защититься от собственных предубеждений. Нужна сила, чтобы оставаться открытым, особенно с годами. Мы устаем. Начинаем чувствовать непогрешимость. Привыкаем считать, что знаем лучше всех.

Двигаясь по жизни, мы накапливаем мнения.

И потому нам все труднее учиться; в нашей чашке остается все меньше места.

Мы должны постоянно опустошать и мыть свой сосуд, если хотим сесть за чай с мастерами, если хотим достичь просветления.

Пишите, чтобы мыслить верно

Для монаха-трапписта Томас Мертон и впрямь был на удивление разговорчив. По крайней мере, на бумаге.

Обратившись в католичество в 1940-х годах, он поселился в монастыре Ордена цистерцианцев строгого соблюдения (иначе именуемых траппистами) в Кентукки. Слово «строгого» означало, что Мертон понимал, на что идет: целомудрие, послушание, бедность, а вдобавок физический труд и ритуалы. Трапписты не дают обета абсолютного молчания, но основу их религиозной практики составляют уединение и тишина. Веками их знали как монахов, которые не разговаривают.

Ради жизни в Гефсиманском аббатстве[163]163
  Название вышеупомянутого монастыря в Кентукки.


[Закрыть] Мертон отказался от всего, кроме любви к писательству.

«Я должен также изложить на бумаге, кем я стал, – писал он в своем дневнике в 1949 году. – Это нелегкое призвание. Быть наилучшим монахом, каким только способен, и при этом оставаться самим собой – и писать об этом: перенести себя на бумагу… с полнейшей искренностью и цельностью, ничего не маскируя…»

Сочувствующий настоятель поддержал его и поручил Мертону переводить и осмыслять различные древние и религиозные тексты по давней монашеской традиции[164]164
  Именно благодаря бесчисленным безымянным монахам до нас дошли многие великие произведения Античности. Прим. авт.


[Закрыть]. Задача была не из легких. По словам Мертона, порой это было пыткой, почти распятием – тяжкий труд, который мгновенно поймет любой, кто хоть раз брался за перо.

Но в том-то и суть: он делал это именно потому, что было трудно. Писательство – это своего рода епитимья, готовность обнажить душу и отдать себя на суд. И все же письмо и редактура – еще и рутина, как любой физический труд. Мертон превратил это в духовный процесс, в часть своего пути к вере и сквозь нее. Он публиковал сборники стихов, он написал пятисотстраничные мемуары «Семиярусная гора», мгновенно ставшие бестселлером – и остающиеся им по сей день. Он создавал биографии святых и мистиков. Писал письма монахам и последователям других религий. Занимался общественной деятельностью. Объем одних его неопубликованных текстов составлял почти миллион слов.

Его произведения дошли до целого поколения искателей и мыслителей. Его труды поддерживали его церковь. Он испытывал себя, он познавал Бога.

Но не всем нравилась идея монаха, который не молчит. «Скажите этому болтливому трапписту, давшему обет молчания, чтобы он заткнулся!» – писал один разгневанный критик. Редактор Мертона, великий Роберт Жиру, считал эту критику абсурдной. «Писательство, – объяснял он, – это форма созерцания». И именно так – «Семена созерцания» – называлась одна из лучших книг Мертона, ставшая классикой духовной литературы.

В своих книгах, письмах и записных книжках Мертон не рассказывал людям, что думает. Он разбирался в собственных мыслях. Размышлял на бумаге, щедро и мужественно делясь мыслями с миром.

Он не столько писал, сколько мыслил пальцами. Питер Берк, один из биографов Монтеня, полагал, что эссе французского философа – это и есть «попытка человека застичь самого себя за мышлением». Монтень говорил, что пишет так, словно беседует с другим человеком. Но это не значит, что его эссе были небрежными или импровизированными. Монтеню приходилось сидеть и по-настоящему думать: перетекание мыслей из мозга через руку и перо переносило на бумагу глубокие раздумья, которые затем шлифовались, поскольку философ продолжал править свои тексты до самой смерти.

Лишь глупец хватается за первую мысль. Мудрый человек берет время на размышление.

В 1941 году, всего через несколько дней после нападения на Перл-Харбор, перспективного генерала Дуайта Эйзенхауэра вызвали к Джорджу Маршаллу, начальнику штаба армии США. Маршалл объяснил, что Япония собирается захватить Филиппины и десятки других островов в Тихом океане. Америке предстояла война на два фронта[165]165
  Встреча Маршалла и Эйзенхауэра произошла в середине декабря, уже после того, как Германия объявила войну США 13 декабря.


[Закрыть] с линиями снабжения, растянутыми на тысячи миль.

«Каков должен быть наш общий план действий?» – спросил Маршалл Эйзенхауэра.

Офицер иного склада начал бы размышлять вслух – импровизировать, набрасывать идеи. Но не Эйзенхауэр. Он понимал, что на кону его карьера – и, возможно, миллионы жизней.

«Дайте мне несколько часов», – сказал он. Взяв бумагу, ручку и пишущую машинку, Эйзенхауэр занял свободный стол в коридоре Отдела военного планирования и принялся за работу. Чего ждет Маршалл? Что возможно? Что в приоритете? Какие риски допустимы? Какие ресурсы требуются?

Поразмыслив, Эйзенхауэр начал излагать свои мысли, понимая, что Маршаллу нужны от него «краткие, веские… обоснования», а не «ораторские приемы, правдоподобные аргументы или блестящие общие слова». Эйзенхауэр свел воедино беседы с наставником, генералом Фоксом Коннером, взял идеи из прочитанных книг и курсов военного колледжа, использовал опыт работы, проделанной для предыдущего начальника штаба, и знания, накопленные за тридцать лет службы. К вечеру он вручил Маршаллу служебную записку объемом в триста слов на желтой линованной бумаге под заголовком «Помощь Дальнему Востоку / Необходимые шаги» и дополнил ее устным докладом.

Маршалл почти наверняка уже обдумал большую часть написанного. Задание было своего рода проверкой. Как мыслит этот офицер? Как подходит к решению проблем? Как справляется с давлением? Видит ли общую картину? Способен ли внятно изложить то, что знает и что предлагает сделать?

«Согласен», – отозвался Маршалл о плане Эйзенхауэра и велел приступать к исполнению.

Так началось одно из самых эффективных партнерств той войны, которое привело к победе и проложило Эйзенхауэру путь к президентству.

Успех любой кампании или карьеры – идет ли речь о том, чтобы вести людей в бой, спасать их души или продавать им товары, – зависит именно от такого мышления.

Несколько лет назад руководители Amazon устали от того, что их драгоценное время уходит на бессмысленные и глупые совещания. Поэтому они запретили презентации в PowerPoint и мозговые штурмы. Они распорядились: перед любой встречей проводящий ее руководитель должен потратить несколько дней на написание шестистраничного структурированного меморандума, содержащего всю необходимую информацию по теме – доступные варианты и желаемые цели.

Как объяснил однажды Джефф Безос акционерам Amazon, после написания эти меморандумы правятся коллегами, откладываются на пару дней, а затем пересматриваются снова для окончательной доводки. Каждое собрание в компании начинается не с болтовни, а с примерно тридцатиминутного спокойного вдумчивого чтения – почти как в читальном зале библиотеки.

Вместо того чтобы брать ответы с потолка, руководители Amazon, подобно Эйзенхауэру, сначала приводят мысли в порядок. И только потом, как говорил Безос, после этих тихих минут сосредоточенности, когда все уже находятся на одной волне в понимании сути рассматриваемой проблемы, – только тогда они могут переходить к бурному хаотичному обсуждению. «Я хочу, чтобы эти меморандумы походили на пение ангелов с небес, – объяснял Безос, – столь же ясные и прекрасные. А вот само совещание уже может быть сумбурным».

Джоан Дидион называла писательство «враждебным актом». Она имела в виду, что литератор пытается «заставить другого человека увидеть вещи глазами писателя, пытается навязать ему свою идею, свою картину мира». Но еще точнее выразился Кейнс, назвав писательство «атакой мысли на безмыслие».

Мы сражаемся с собственными дикими мыслями, с чужими предубеждениями, со всеми прочими идеями и соблазнительными фактами. Для победы необходимы созерцание и ясность. Мы не заставим других увидеть то, что сперва должным образом не осмыслили сами.

Можно ли поручить это искусственному интеллекту? Или литературному негру? Может быть – но тогда пропадет весь смысл.

Мы думаем, пока пишем. По сути, мы не в состоянии закончить предложение, не доведя мысль до конца. Мы взвешиваем противоположные идеи в паузах между ударами по клавишам, перо становится нашим третьим глазом. Это необязательно проза – поможет и рисунок, а диаграмма позволит взглянуть на проблему по-новому.

На странице проступают закономерности. Переписывая отрывок или цитату, мы ощущаем, как настоящая гениальность и озарение проходят через разум и пальцы; мы пропускаем через себя каждое слово, взвешивая и постигая мудрость.

Мы видим то, чего не замечали раньше. А принимая правки и замечания со стороны, видим еще больше, ведь редактура – это своего рода допрос; процесс очищения и оттачивания мысли, способ привести в порядок то, что мы хотим сказать.

Неважно, опубликуем ли мы текст; неважно, что подумает аудитория. Главная работа совершалась в самом процессе.

«Каждая моя книга, – размышлял Мертон, – это зеркало моего характера и моей совести».

Мы пишем, чтобы правильно мыслить. Чтобы понять, что мы чувствуем и знаем… и кто мы такие.

Соберите свой совет директоров

Коммод должен был стать великим правителем.

До него правили пять хороших императоров подряд. Его отец Марк Аврелий был мудр и терпелив, воплощая в себе все, чего можно желать от предшественника и от родителя.

Так что же пошло не так?

Мы не знаем точно, как сын философа умудрился все так испортить, что был убит (причем гладиатором – в реальной жизни[166]166
  Видимо, отсылка к фильму Ридли Скотта «Гладиатор», где Максимус убивает Коммода на арене. Однако на самом деле его убийца гладиатор Нарцисс был спарринг-партнером императора по борьбе. Заговорщики наняли Нарцисса, и он задушил Коммода.


[Закрыть]), а его статуи снесены. Марк Аврелий по себе знал, какая это невыполнимая задача – занять место великого человека, но сделал все, чтобы не только подготовить сына, но и оставить ему команду, необходимую для успеха.

«Коммоду было девятнадцать лет, когда умер его отец, – писал историк Кассий Дион, живший при Коммоде, – оставив ему множество опекунов, среди которых были лучшие люди сената. Но их советы Коммод отверг». Марк с восхищением отмечал, что его отчим Антонин «был независтлив и уступчив к тем, кто в каком-нибудь деле набрал силу – в слоге, скажем, или в законах осведомлен, нравах, еще в чем-нибудь»[167]167
  Марк Аврелий «Размышления», 1.16. Перевод А. К. Гаврилова.


[Закрыть], – и эти советники помогали ему раскрыть потенциал и принимать лучшие решения. Коммод не сумел последовать примеру Антонина, и это дорого обошлось и ему самому, и римскому народу.

Нерон, как оказалось, лишь еще одна строфа той же печальной песни.

Первые годы его правления прошли вполне успешно – ведь он прислушивался к советам выдающегося военачальника Секста Афрания Бурра и философа Сенеки. В период, известный как quinquennium Neronis («пятилетие Нерона»), Нерон слушал наставников, советовался с ними при принятии важных решений и мирился с ограничениями своей власти. Но со временем император уверился в собственной исключительности и гениальности и стал все больше полагаться на инстинкты и эмоции.

Известная скульптура Эдуардо Баррона изображает разговор Сенеки и Нерона. По языку тела императора – по тому, как он развалился в кресле, накинув капюшон, по его угрюмому, скучающему лицу – видно: ему и невдомек, что напротив сидит один из мудрейших людей, когда-либо живших на свете. Он больше не юноша, не ученик. Он уже знает все, что, по его мнению, нужно знать. Он уже решил, что будет делать и что важно. Почему этот тип вечно такой серьезный? Почему он постоянно нудит?

Разумеется, Нерон потерпел крах: он погрузился в пучину бреда, паранойи и фантазий.

Не зря у компаний есть советы директоров. Не зря у глав государств есть кабинет министров. Не зря у спортсменов и актеров есть тренеры, менеджеры, агенты и советники.

Чтобы не закончить так, как Нерон или Коммод.

Плутарх понимал это. «Подобно тому как кормчие что-то делают своими руками, а что-то выполняют через помощников… и прибегают к содействию матросов, рулевых, начальников над гребцами… – так государственному мужу прилично уступать и другим участие в управлении, приветливо и благосклонно приглашая их на место для ораторов, и не тщиться направлять все дела города собственными речами, постановлениями и определениями, но, подобрав людей надежных и достойных, давать каждому из них поручение сообразно его способностям»[168]168
  Плутарх «Наставления о государственных делах». Перевод С. С. Аверинцева.


[Закрыть].

Перикл обсуждал труднейшие решения с женой, философом Аспасией[169]169
  Официально Перикл и Аспасия в браке не состояли.


[Закрыть]. У американских президентов в дополнение к официальному кабинету нередко есть и «кухонный кабинет» – к нему обращаются за советом и свежим взглядом (а также за жесткой правдой, которую другие могут скрывать). Даже лучшие из нас не мудрее, чем наше окружение.

К 1953 году Эйзенхауэр давно перерос наставников. В мире оставалось не так уж много людей, способных указать президенту, как делать его работу или что ему нужно понимать. И все же Эйзенхауэр осознавал: именно на таком уровне власти требуются иные отношения с советом и консультацией.

Вот почему всего через несколько месяцев после избрания президент собрал группу политических экспертов и членов кабинета в так называемой Солнечной комнате (Соляриуме) Белого дома – застекленном помещении на третьем этаже с видом на Национальную аллею. Хотя он разбирался во внешней политике не хуже любого эксперта, его беспокоила стратегия страны в отношении Советского Союза. Эйзенхауэр разбил группу на три команды и дал им шесть недель на проработку различных стратегий национальной безопасности. Он распорядился не сотрудничать с остальными группами; напротив, президент хотел, чтобы сотрудники расходились друг с другом и представили самостоятельные, хорошо аргументированные политические рекомендации, из которых он мог бы выбирать.

Проект «Соляриум» стал упражнением в сосредоточенном независимом мышлении – совсем как тот разговор с Маршаллом ранее. Эйзенхауэр не хотел бездумно следовать допущениям предшественников; он заново переосмысливал важнейшие геополитические вопросы, ставки в которых были предельно высоки. В конечном счете решения предстояло принимать ему – но ему хватило мудрости сперва выслушать все возможные советы.

Каждому из нас необходимо выработать подобный подход к собственным проблемам – в жизни, бизнесе, на руководящих постах. Наставник – это хорошо, но важно также иметь свой круг. А на высшем уровне нам нужен совет директоров, который советует, консультирует, а порой одергивает и даже поправляет нас.

Это не формальность, а важнейшая практика, позволяющая постоянно учиться и совершенствоваться. На чей коллективный опыт вы опираетесь? Чьи связи и ресурсы привлекаете для решения своих проблем? Кто может сказать вам, что вы неправы? Кто может сказать, что вы ведете себя как идиот?

Советы директоров в компаниях Илона Маска, как и правления слишком многих других корпораций, славятся тем, что бездумно штампуют все, о чем бы он ни попросил, – даже если эти запросы неэтичны, безрассудны или продиктованы корыстью. Желаете купить компанию, которую основали ваши кузены?[170]170
  Tesla приобрела компанию SolarCity, основанную кузенами Маска – Линдоном и Питером Райвами.


[Закрыть] Желаете взять из кассы кучу денег, чтобы купить социальную сеть? Желаете постить в «Твиттер» все, что взбредет в голову? Желаете пустить на щепки целые правительственные агентства? Отличная идея, босс! Может быть, это то, чего Маск хотел, но уж точно не всегда то, что ему было нужно.

Марк Аврелий знал, как опасно «оцезариться», или «пропитаться порфирой» императорского плаща[171]171
  «Гляди, не оцезарись, не пропитайся порфирой – бывает такое». Марк Аврелий «Размышления», 6.30. Перевод А. К. Гаврилова.


[Закрыть]. Он стремился избежать этого сам и надеялся уберечь сына.

Он знал, что власть часто идет вразрез с мудростью, что привычка не слышать возражений нередко превращает умных людей в глупцов. Советники помогают увидеть то, к чему мы слепы. Они – родители нашего внутреннего ребенка, слушатели для обкатки наших идей, узда для наших порывов.

Каждый из нас ограничен собственными опытом и образованием. Почему бы не расширить свои возможности? Возможно, у нас нет ученой степени, но в наших силах обратиться к тому, у кого она есть. Возможно, мы никогда не вели аналогичных переговоров и не пытались разрешить подобный кризис, но мы можем призвать на помощь людей, которые через это прошли. Они дополняют наше знание истории и наш опыт.

Поощряют ли иногда группы робость и стремление соглашаться?

Безусловно.

Но столь же часто они предотвращают катастрофу и хаос.

Нужно научиться видеть разницу. Советоваться, не поддаваясь давлению. Быть самобытными, не считая себя выше других.

Нам нужны чужие голоса рядом. Нам нужна помощь. Нам нужно уметь уступать.

Только глупец отказывается от этого бесценного ресурса.