Текст книги "Мудрость: как отличать важное от громкого и жить без самообмана"

Автор книги: Райан Холидей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)

Познавайте себя

Блестящий Монтень мог стать крупным политиком. Мог совершить открытие в науке – например, в биологии. Мог создать великую литературу.

Хотя он и заглядывал во все эти области, главным предметом изучения он выбрал… самого себя.

С детства его учили видеть отражение своей жизни в жизни чужих, по-настоящему вглядываться в то, как человек живет и что им движет, будь то Сократ или какой-нибудь заезжий вельможа, гостивший у его отца. Он смотрел на них критически… чтобы критически изучать самого себя.

Это может показаться бессмысленным, но за столетия, прошедшие с тех пор, как Дельфийский оракул провозгласил: «Познай самого себя», многие ли на самом деле попытались? Многие ли гении и титаны истории обладали хоть каплей самопонимания? Когда вы в последний раз встречали человека, который действительно им обладал?

Познание себя – одна из величайших редкостей в мире!

Это занятие длиною в жизнь. «Я, не занимающийся ничем иным, – писал Монтень, – нахожу в этой науке такую глубину и столь бесконечное разнообразие, что все мои изыскания приводят меня лишь к ощущению того, как много мне еще надо узнать»[307]307
  Мишель де Монтень «Опыты», книга III. Перевод Н. Я. Рыковой.


[Закрыть]. Это занятие не питало эго, а по самой своей природе учило смирению; за годы размышлений и литературного труда Монтень едва коснулся поверхности.

В чем ваши сильные стороны?

В чем слабости?

Что вам нравится? Что вы ненавидите? Что вы любите?

Какие привычки вы подхватили в детстве?

Как работает ваше мышление? Почему оно работает именно так?

Кто вы на самом деле?

Эти фундаментальные вопросы ничуть не менее важны, нежели любые экзистенциальные и научные загадки, за которые присуждают знаменитые премии. «Познаем самих себя, – напоминает нам философ и математик Блез Паскаль. – Пусть при этом мы не обретем истину, зато хотя бы наведем порядок в собственной жизни, а для нас это дело насущное»[308]308
  Блез Паскаль «Мысли». Перевод Э. Л. Линецкой.


[Закрыть].

Непознанная жизнь – это, по сути, и не жизнь вовсе, ни в практическом, ни в ином смысле.

Со стороны, должно быть, казалось, что Монтень и вовсе бездельничает. Наверняка его жена, друзья и соседи терялись в догадках: чем он занимается в этой своей башне, на прогулках, в бесцельных странствиях? Есть ли в этом смысл? Почему он не зарабатывает деньги? Почему не направляет энергию на что-то более полезное?

Амброз Бирс шутил, что все люди – безумцы, но лишь тот, кто понимает свои заблуждения, зовется философом. Монтень понимал, что философия – это не просто созерцание небес; это еще и время, отданное дарованному нам телу, нашему сознанию, нашей жизни, нашему собственному сумасшествию. Вместо мудреных математических задач он решал уравнение самого себя.

К концу жизни он кое-что знал о своих добродетелях и пороках, о чудовищном, чудесном и обыденном, что, по его словам, жило в нем. Он знал свой любимый плод (дыня); знал свою любимую позу для любви (лежа); знал, с кем любит проводить время (со своим другом Этьеном Ла Боэси, с дочерью, с кошкой); знал, что склонен к лени; но знал также, что лучше всего проявляет себя, когда не мудрит и не слишком строг к себе.

Достаточно ли вы знаете себя, чтобы понимать, где начинается и где заканчивается ваше мастерство? Где пределы вашей компетенции? Где ваши болевые точки? В чем ваша ахиллесова пята? Что вами движет? В чем ваши слабости?

В биографиях поражает то, насколько очевидны в людях определенные черты характера и поведенческие шаблоны. Как кто-то может быть добр к сотрудникам, но жесток с родственниками. Как чье-то падение явно связано с детской травмой, а чей-то успех очевидно продиктован потребностью доказать нечто, что доказать нельзя. О чем они думали? Как они могли этого не видеть?

Через пару сотен страниц вы знаете их лучше, чем они, похоже, знали себя сами!

Ричард Никсон, на удивление зоркий к слабостям других властных и честолюбивых людей, похоже, так и не сумел обратить этот взгляд на себя. «Эго есть у нас у всех, – сказал однажды Никсон без тени самокритики, – и вы либо перерастаете его, либо оно завладевает вами. Я его перерос».

Да неужели?

Илон Маск заявил, что не нуждается в том, чтобы его любили. Вот как? Не нужно быть психологом, чтобы видеть: этот человек отчаянно хочет, чтобы его любили. Кто станет строчить по тысяче твитов в месяц, не будь он одержим жаждой внимания, привязанности, обожания? Это очевидно всем… кроме него самого. И как печально, что, несмотря на эту потребность, он ищет любви совсем не там!

Даже философы не застрахованы от лицемерия. Диоген-киник считал Платона напыщенным. Однажды, когда Платон пригласил в гости друзей, Диоген нарочно наследил на его ковре со словами: «Попираю Платонову суетность!» Но Платон, будучи спокойнее и мудрее – по крайней мере, в этом случае, – видел, что скрывается за презрением Диогена к другим: то, чего сам Диоген так часто не замечал. «Какую же ты обнаруживаешь спесь, Диоген, – сказал Платон, глядя на эту ребяческую выходку, – притворяясь таким смиренным!»[309]309
  Диоген Лаэртский «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов». Перевод М. Л. Гаспарова.


[Закрыть]

Мы скорее уставимся прямо на солнце, чем заглянем в зеркало…

Незачем дожидаться восьмидесяти лет, чтобы осознать: работа не самое главное, и мы лишь пытаемся заполнить пустоту, делая вид, будто это так. Не стоит доводить дело до полного одиночества, когда достижения служат лишь слабым утешением, и только тогда наконец понять, что в деньгах, власти или славе смысла немного. Немного самоанализа – и вы придете к этому сами.

И вам, скорее всего, не нужны озарения, которые принято приписывать психоделикам или шаманам. Вообще-то, эти откровения были доступны всегда. Они буквально в каждой книге по философии, когда-либо написанной!

Вы могли бы день за днем вести ту же работу в своих дневниках, как Монтень и Марк Аврелий, и прийти к цели куда раньше.

Вот почему Джоан Дидион не хотела низводить свои записные книжки до простого рабочего инструмента. Хотя как писатель она безмерно выигрывала от навязчивой потребности фиксировать события, со временем Дидион поняла: в этих страницах, которые она заполняла утром, днем и вечером, скрыто нечто более глубокое.

Листая обрывки диалогов, записанных на вокзале в Делавэре, перечитывая детские воспоминания или заметки о загрязнении среды в Нью-Йорке, она задавалась вопросом: зачем она вообще все это записывала? Пригодится ли ей это когда-нибудь? Важно ли? Что за человек испытывал потребность фиксировать столько, казалось бы, банальных подробностей?

А потом она поняла: в этом и был смысл. «Мне кажется благоразумным поддерживать мир с теми, кем мы когда-то были, неважно, симпатичны они нам или нет… – заметила она позже. – Мы слишком быстро забываем то, что, казалось, никогда не сможем забыть»[310]310
  Джоан Дидион «О том, зачем я веду блокнот». Перевод Е. Смотровой.


[Закрыть]. Страницы дневника или тетради выписок – что-то вроде моментального снимка: не только того, что мы наблюдаем или читаем, но и нас самих. Задолго до появления этой функции в смартфонах Дидион подметила, что «фотография», которую она создавала своими дневниками, не просто демонстрировала внешний мир, но одновременно запечатлевала и ее саму. «Запомнить, каково было быть мной, – писала она, – смысл всегда в этом»[311]311
  Джоан Дидион «О том, зачем я веду блокнот». Перевод Е. Смотровой.


[Закрыть].

Дневник – это инструмент самопознания. Ведь знать себя – это не только про то, кем вы являетесь сейчас (в конце концов, мы сегодняшние – это продукт всех наших прежних «я»). Нам нужно понять, кем мы были тогда и почему поступали именно так, – только так мы меняемся, только так начинаем делать иной выбор, только так заглаживаем вину перед другими и перед собой.

Было бы жаль провести всю свою – единственную – жизнь в этом теле, так толком его и не узнав. Нельзя быть чужим самому себе. Посещать чужие края – дело хорошее, но только не в том случае, если наши собственные глубины остаются неизведанными. Наш разум не должен быть для нас черным ящиком. Если мы хотим освободиться от привычек и предрассудков, мы должны найти способ взглянуть на себя со стороны, добраться до сути, разобраться в хитросплетениях и тех «многих разных людях»[312]312
  Отсылка к стихотворению Уолта Уитмена «Песня о себе».


[Закрыть], что мы в себе вмещаем.

Столько мудрости для нас потеряно, потому что мы сами потеряны… и потеряны для себя.

Нам нужна эмпатия к другим… и к самим себе.

Кто мы.

Почему мы такие, какие есть.

Кем стремимся стать.

Познай самого себя.

Освободитесь

Эпиктет содрогнулся бы, услышав избитую фразу «знание – сила». Особенно из уст какого-нибудь аристократа или кабинетного профессора – а ведь именно такими, к сожалению, слишком часто и были философы.

Эпиктет родился рабом. Тридцать лет неволи оставили его хромым на всю жизнь – стараниями садиста-хозяина, который избил его.

Познав подлинное бесправие, он не стал бы легковесно рассуждать о свободе или власти.

Но это не значит, что он не верил в глубине души в силу мудрости.

В те времена в Риме многие считали, что к учению способны лишь свободные люди. Эпиктет утверждал обратное. Только образованные свободны.

Мудрость – это свобода.

Тот, кто не видит сути вещей, – раб импульсов, невежества и иллюзий… даже если он обладает невероятной мирской властью и богатством.

Эту неоспоримую истину Эпиктет наблюдал каждый день в моральном беспорядке и разложении двора Нерона, где его хозяин занимал должность секретаря. По закону Эпиктету многое было недоступно, но он сумел направлять собственное образование в рамках этих ограничений – и тем самым освободиться от добровольного рабства, в котором пребывали окружавшие его честолюбивые богачи и жадные до власти интриганы.

Никто не мог у него отнять то, чему он научился, мудрость, которую он обрел. Это было единственное, что принадлежало только ему. И это поистине было самым бесценным и могущественным сокровищем в мире.

Даже после освобождения Эпиктет продолжал жить в мире, который по большей части не поддавался контролю. Его отправил в изгнание император-параноик. Его ограбил мелкий воришка. Его поносили люди, которым не нравилось его учение. Но Эпиктет знал: то, что он носит в своем разуме, принадлежит ему навечно – и никто не в силах это отнять. Он был хрупким, уязвимым человеком, как и все мы… но философия и мудрость сделали его непобедимым и неодолимым.

Это касается и нас. Учение – это не просто путь к мудрости, это путь к свободе. И в конечном счете это своего рода власть – и даже высшая власть.

Есть нечто поэтичное в том, как император Адриан остановился в Никополе во время путешествия по Греции, чтобы послушать одну из лекций Эпиктета. Разве раб в тот миг не стал господином? Разве бессильный не победил могущественного?

У Адриана было все. Он мог сделать что угодно. И все же он пришел за тем сокровищем, которым, казалось, владел один лишь Эпиктет. Марк Аврелий, всю жизнь учившийся у Эпиктета и приходившийся Адриану приемным внуком, сравнивал великих завоевателей с великими мудрецами истории и полагал, что верх одержали мыслители: «Но Александр, Гай, Помпеи – что они рядом с Диогеном, Гераклитом, Сократом? Эти видели вещи, их причины и вещество, и ведущее их оставалось самим собой; а там сколько прозорливости, столько же и рабства»[313]313
  Марк Аврелий «Размышления», 8.3. Перевод А. К. Гаврилова.


[Закрыть]. Именно их примеру он стремился следовать… и мы должны.

Мы все рождаемся равными, с теми же изъянами, теми же тревогами, тем же невежеством и тем же смертным приговором. Но некоторые из нас упорным трудом умудряются выйти за пределы этих ограничений. Мы освобождаем себя сами.

От того, что порабощало, подчиняло и направляло людей во все времена.

От желаний и заблуждений.

От импульсов и эмоций.

От горечи, разочарования и злобы.

Мы становимся философами – то есть спокойными, терпеливыми и невозмутимыми.

В 1859 году Линкольн – еще до того, как стал президентом, еще до мучительного путешествия на поезде в Вашингтон[314]314
  Тайная поездка Линкольна в феврале 1861 года, поскольку предполагался заговор с целью его убийства (Балтиморский заговор).


[Закрыть], где его ждала должность, на которой, как многие считали, его сразу убьют, еще до кровавой бойни и насилия войны – произнес речь на ярмарке штата Висконсин. Темой речи должно было стать сельское хозяйство, но Линкольн решил копнуть глубже. Он рассказал историю о восточном царе, который попросил своих мудрейших философов придумать для него фразу, которая была бы не просто верной в любой ситуации, но и всегда уместной. «Они преподнесли ему эти слова, – сказал Линкольн: – “И это тоже пройдет”. Как много они выражают! Как отрезвляют в час гордыни! Как утешают в глубинах скорби! “И это тоже пройдет”».

Знал ли Линкольн, что эта история – одно из стержневых учений буддийской философии? Знал ли он о невероятных триумфах и «огненных испытаниях»[315]315
  Отсылка к цитате из послания Линкольна Конгрессу.


[Закрыть], что ждали впереди? Посещало ли его мрачное предчувствие, что это относится и к его краткому пребыванию на этой планете – что ему осталось жить меньше шести лет, за которые он должен успеть сделать свое дело, прежде чем и он «тоже пройдет»?

Марк Аврелий понимал это, призывая: «Помышляй почаще о той быстроте, с которой проносится и уходит все, что существует или становится»[316]316
  Марк Аврелий «Размышления», 5.23. Перевод А. К. Гаврилова.


[Закрыть]. Все, что происходит в мире, – хорошее и плохое, прекрасное, трагичное или ужасающее – стремительно проносится мимо нас. Здесь нет ничего устойчивого; каждое событие рано или поздно исчезает в бурном потоке и больше мы его не увидим. «Ну не глуп ли тот, кто при всем том надувается или дергается или вопит, словно велик этот срок и надолго эта досада»[317]317
  Марк Аврелий «Размышления», 5.23. Перевод А. К. Гаврилова.


[Закрыть].

Находясь во власти сиюминутного, без исторической перспективы, без понимания природы вещей, мы не свободны. Мы подавлены. Мы порабощены страхами, тревогами, самим духом времени.

Преодолеть это состояние не получится само собой. Это невероятно тяжкий труд.

Да и свобода не всегда приносит радость.

«Всю жизнь мне приходилось бороться с собственными заблуждениями, собственными ложными идеями и собственным искаженным восприятием, – сказала Джоан Дидион в своей знаменитой речи. – Мне приходилось очень много работать, делать себя несчастной, отказываться от удобных идей, пытаясь постичь социальную реальность… И это нелегко, это требует труда. Приходится постоянно обдирать себя, изучать все, что видишь, избавляться от всего, что тебя ослепляет».

Но та внутренняя борьба, о которой она говорит, сильно отличается от той, в которую ввязываются слишком многие из нас – сражаясь, беснуясь, споря с окружающим миром. Как Илон Маск, мы просыпаемся и выбираем насилие, бросаясь, как говорил Сенека, в волны беспокойной жизни[318]318
  «Я не согласен с теми, кто бросается в волны и, любя жизнь беспокойную, каждый день мужественно сражается с трудностями. Мудрый терпит такую участь, но не выбирает ее и предпочитает мир сражению». Луций Анней Сенека «Нравственные письма», 28.7. Перевод С. А. Ошерова.


[Закрыть]. Мудрость – это, пожалуй, свобода жить в мире, а не на войне. Есть ли она у нас?

Мы должны освободиться от ментального рабства, ведь никто, кроме нас самих, этого не сделает.

Мы должны освободиться от провокаций, предрассудков и пустых мелочей.

Нет свободы без мудрости, нет мудрости без свободы.

«Чем ближе люди к истине, тем они терпимее к чужим заблуждениям», – сказал однажды Лев Толстой[319]319
  Лев Толстой «Круг чтения».


[Закрыть]. Конфуций, услышав, как его ученик оценивает других, заметил: «Разве это мудро? У меня для этого нет времени»[320]320
  Пересказывается история из «Лунь юй» – одного из главных трудов конфуцианства.


[Закрыть].

Если, прожив жизнь, добившись успеха и получив все доставшиеся нам блага, мы по-прежнему живем в напряжении, по-прежнему впряжены в те же пороки, по-прежнему расстраиваемся из-за тех же вещей и гонимся за тем же – насколько мы свободны?

Если мудрость не освобождает нас из тюрьмы заблуждений и от зависимостей, поработивших большую часть человечества, не помогает нам ладить с людьми, столь же несовершенными, как мы сами, не помогает разобраться с собственными проблемами – какой в ней прок?

Она должна вернуть нам разум. Она должна дать нам власть над собой.

Будьте счастливы

У Илона Маска есть деньги.

У него есть власть.

У него есть слава.

Он достиг мастерства во многих областях.

Но вы и правда хотели бы оказаться на его месте?

«Сидишь в огромном пустом доме, шаги эхом отдаются в коридоре, и никого нет, – описывал Маск свою жизнь в 2017 году, – и никого на подушке рядом с тобой. Черт. Как тут сделать себя счастливым?»

Вместо того чтобы работать над собой, Илон Маск делал то, что делают многие блестящие, но несчастные люди: просто работал. Работал, работал и работал. Заработал еще миллиарды долларов, но не построил никаких прочных отношений. У него родилось поразительное число детей, на которых у него при всем желании не могло хватить времени. Он тратил на перепалки в соцсетях больше времени, чем подросток, – больше, чем простительно человеку его дарований и уровня ответственности.

«Бывало, я не покидал завод по три-четыре дня – не выходил даже на улицу, – рассказывал Маск репортеру после тяжелого периода в Tesla. – И все это шло в прямой ущерб общению с детьми. И встречам с друзьями».

Неудивительно, что его психическое здоровье пошатнулось. Отношения пострадали. Сердце ожесточилось. Худшие импульсы вышли из-под контроля. Все, что хоть отдаленно напоминало покой или счастье, ускользало. Он называл свою жизнь трудной и мучительной. Однажды он сравнил управление компанией с «жеванием стекла и вглядыванием в бездну». Со временем, сказал он, вглядываться уже не так страшно, но жевать приходится без конца. Вероятно, именно поэтому он сказал тому же репортеру, что, хотя некоторые проблемы в бизнесе отступили, «в плане личной боли худшее еще впереди».

Когда другой журналист спросил, был ли шторм в его разуме «счастливым штормом», он с горечью ответил отрицательно. «Нет, – сказал Маск. – Я помню, что даже в счастливые моменты в детстве постоянно ощущал, будто в голове бушует ураган».

Вот человек, способный решить любую мыслимую техническую задачу, но неспособный наладить собственную жизнь и по-прежнему не разобравшийся с нерешенными проблемами из детства. У него есть все деньги мира, но обнаружилось, что за них не купишь то единственное, что стоит дороже всего. Его работа, возможно, и чудо, но его повседневная жизнь – сплошное страдание.

Если самопонимание – редкость среди великих, то истинное счастье встречается еще реже.

Что странно… ведь в этом, пожалуй, и состоит весь смысл жизни.

Для обозначения счастья Аристотель использовал слово эвдемония, и это, по его словам, высшее проявление человеческого благополучия. «Мудрость порождает счастье, – говорил он, – не так, как медицина порождает здоровье, а так, как само здоровье порождает здоровье».

Мудрость – это счастье. Счастье – это мудрость. И это не тавтология. Никто не будет счастлив, не раскрыв своего потенциала, и все же: можно ли расцвести без радости и счастья?

В потрясающем сообщении опозоренный инвестор Сэм Бэнкман-Фрид изложил своей девушке причины, почему им не стоит быть вместе. «Я делаю людей несчастными, – писал он. – Даже тех, кого я вдохновляю, я не делаю по-настоящему счастливыми. А быть со мной – просто каторга. Это чертовски паршиво – быть с тем, кто a) не может сделать тебя счастливой, b) по-настоящему не уважает никого, кроме себя, c) постоянно думает обидные вещи, d) у кого нет на тебя времени, e) и кто половину времени хочет побыть один».

В группах взаимопомощи подобные откровения называют «глубоким и бесстрашным анализом себя»[321]321
  Один из «Двенадцати шагов», опубликованных организацией «Анонимные алкоголики».


[Закрыть], но Бэнкман-Фрид просто перечислял факты, а не занимался подлинным самопознанием. Потому что человек с настоящим самоанализом воспринял бы эти наблюдения как сигнал пожарной тревоги – знак, что требуется немедленное вмешательство. Но эго Бэнкмана-Фрида (и, судя по всему, глубокая депрессия) нормализовало такое отношение: он принимал его за свойство, а не дефект в работе интеллекта и образа жизни.

«Однажды я спросил его, как он может быть счастлив», – рассказывал его друг и один из первых сотрудников. Тот ответил: «Счастье неважно».

Древние с подозрением относились к счастью, зависящему от внешних факторов. Они полагали, что истинное счастье – счастье, основанное на добродетели, – можно обрести в любой ситуации. И хотя годы изгнания или мучительная болезнь – испытание нелегкое, они считали, что мудрый и дисциплинированный человек способен расцвести и в таких условиях: находить умиротворение, юмор и любовь.

Для слишком многих людей и слишком часто счастье зависит от условий. Мы думаем, что будем счастливы, если достаточно добьемся, достаточно совершим, достаточно приобретем; если нас будут достаточно уважать, если мы встретим нужного человека, если проживем достаточно долго. Нас охватывают страх, тревога и ужас, потому что мы беспокоимся: если что-то случится – или не случится, – то мы не сумеем быть счастливы.

Помните: основа стоицизма – сосредоточенность на том, что вам подвластно. Счастье, зависящее от того, что вам неподвластно, – верный рецепт несчастья.

Пусть вы не властны над поступками других людей или событиями в мире, но вы властны над своим отношением к происходящему. Вольтер говорил, что наш самый важный выбор – быть в хорошем настроении. Мы можем выбрать улыбку. Можем выбрать надежду. Можем выбрать верный взгляд на вещи. Мы можем выбрать хорошее настроение – не потому, что все идет, как нужно, и не потому, что светит солнце и погода прекрасна, а потому, что мы достаточно мудры и сильны, чтобы обратить любую ситуацию во благо.

Великий баскетбольный тренер Джордж Равелинг рассказывал, какого активного труда это требует. Каждое утро он просыпался, садился на край кровати и предлагал себе два варианта. «Джордж, – говорил он себе, – ты можешь быть либо счастливым, либо очень счастливым».

Сенека писал: «Я думаю, первое доказательство спокойствия духа – способность жить оседло и оставаться с самим собою»[322]322
  Луций Анней Сенека «Нравственные письма», 2.1. Перевод С. А. Ошерова.


[Закрыть]. Сенека не был ни идеальным стоиком, ни идеальным человеком. Но понимание эпикурейства и симпатия к нему привнесли в его труды, а главное – в его жизнь, то ощущение счастья, которое не всегда встретишь у других стоиков. Эпикур говорил: «Из всего, что дает мудрость для счастья всей жизни, величайшее – это обретение дружбы»[323]323
  Эпикур «Главные мысли», XXVII. Перевод М. Л. Гаспарова.


[Закрыть].

Направляя свои мысли в нужное русло, вы можете обрести не только стойкость, но и способность испытывать радость, любовь и довольство жизнью. У Сенеки были друзья. Он умел радоваться жизни. Умел извлекать из нее лучшее – как из невзгод, так и из достижений. Он понял, что цель самосовершенствования – быть хорошим другом другим… и себе самому.

Покой, как и образование, – это не то, что дает вам мир; это то, что вы даете себе сами. Это возможно где угодно и когда угодно. Если то, чему вы учитесь, не дает вам инструментов для обретения этого покоя, какой в этом прок?

Линкольн знал депрессию. Он прошел сквозь «огненное испытание». Выстоять ему помогал юмор. Помогал и философский склад ума – ощущение, что эти трудности, как и все иное, однажды пройдут. И все же справедливо сказать: хотя Линкольн прошел через нищету, горе, войну, стресс, через непростой брак, он в целом был счастливым человеком – человеком, который обрел спокойствие и мир в душе посреди внешних чрезвычайных обстоятельств. Пожалуй, это одно из самых впечатляющих его достижений: он сумел быть счастливым вопреки всему.

У Леонардо да Винчи было тяжелое детство. Ему не всегда нравились политические интриги мира искусства, но с ним было весело. Он черпал радость в красоте мира и бесконечных хитросплетениях разума. Жизнь де Голля была наполнена самоотверженной любовью к больной дочери[324]324
  У его дочери Анны был синдром Дауна.


[Закрыть]. «Жизнь – это школа, в которой мы проводим все свои дни, – писала Элеонора Рузвельт, – и к сорока пяти годам мы должны знать, что счастье нельзя найти, что оно никогда не дается нам по какому-то праву, но мы должны заслужить его, отдавая себя». «Самый верный способ быть счастливым, – писала она много лет назад в школьном сочинении, – это искать счастья для других».

Когда у Джона Стюарта Милля случился нервный срыв, он поставил под сомнение все: отцовские установки и главенство идей и рациональности. Потрясенный до глубины души, он писал: «Я никогда на деле не колебался в убеждении, что счастье есть мерило всех правил поведения и цель жизни». Он нащупал нечто важное, осознав, что проблема кроется в самом его намерении, в страстном желании быть счастливым и мудрым. «Но теперь я полагал, – писал он, выходя из оцепенения, – что этой цели можно достичь лишь тогда, когда не делаешь ее непосредственной целью». Нельзя обрести счастье или мудрость, целясь в них как в яблочко.

Мы взращиваем в себе счастье, когда меньше думаем о себе и больше – о других. Нужно принять парадокс: счастье необходимо, но мы не можем сделать его мишенью. Мы обретаем его косвенно, живя достойно и творя добро.

Как и сама мудрость, счастье – это плод процесса, результат того, что мы поступаем правильно. Оно приходит само, а не когда мы за ним гонимся. Вместо того чтобы пытаться его получить, лучше попытаться его дарить.

Счастье важно.

И каждый его заслуживает.