Текст книги "Мудрость: как отличать важное от громкого и жить без самообмана"

Автор книги: Райан Холидей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 20 страниц)

Не сломайте себе мозг

Как и Монтень, Джон Стюарт Милль получил необычное образование.

Его начали учить греческому в три года. Совсем еще крохой он читал в оригинале Ксенофонта, а вскоре его усадили за Геродота, которого требовалось не просто прочесть, а осмыслить. К семи годам ему задавали диалоги Платона, в которых он должен был разобраться самостоятельно.

Таково было правило: отец ничего не объяснял, пока сын не исчерпает все собственные возможности.

К восьми годам Милль перешел к латыни и великим английским писателям. Цицерон, Тацит, Ливий, Ювенал, Квинтилиан, Фукидид, Демосфен, Аристотель, Шекспир, Гиббон, Смит, Юм; логика, философия, литература, политика, история. Час за часом, день за днем он погружался в тексты выдающихся мыслителей, поначалу с трудом, но в итоге осваивая их – к потрясению всех, кто встречал этого вундеркинда.

«Мой отец, – вспоминал Милль, – требовал от меня не только всего, на что я был способен, но и многого, что было мне просто не под силу». Ведь ему приходилось не только учиться самому; на нем лежала обязанность передавать усвоенное восьмерым младшим братьям и сестрам.

Нет сомнений, что эти методы сформировали великий ум – еще до наступления зрелости. К семнадцати годам Милль уже работал чиновником в Ост-Индской компании, поражал лучшие умы своего времени в дискуссионных клубах, и перед ним открывалась невероятная карьера. Он был полон честолюбия и масштабных идей. Человек, взращенный образованием, которое было доступно немногим, был готов изменить мир.

Внешне все казалось благополучным, но в глубине скрывались опасные, разрушительные течения. Всякий, на кого давят с такой силой, обречен сломаться.

У него возник, казалось бы, невинный вопрос: что, если все его интеллектуальные замыслы осуществятся? Что, если он достигнет просветления, ради которого столь упорно трудится? «Принесет ли тебе это подлинную радость и счастье?» – спросил себя Милль.

И ответ сразил его наповал: «Нет!»

Позже он напишет, что в тот момент рухнул весь фундамент его жизни. Это была не мимолетная хандра, а тяжелейший интеллектуальный и эмоциональный кризис. Книги, которые во многом были его друзьями, теперь не могли удержать его внимание. Он утратил всякую мотивацию. Все казалось бессмысленным. Не с кем было поговорить, невозможно объяснить чувства. Он был в отчаянии.

Со временем это состояние назовут нервным срывом. Сегодня мы назвали бы это выгоранием. Это была депрессия, вызванная перенапряжением, переутомлением и непосильным бременем ожиданий, которые он никогда не выбирал сам.

Не нужно быть дипломированным психологом, чтобы безошибочно указать на отца Милля, который обращался с мальчиком скорее как с машиной, чем как с сыном (недаром Милль написал, что отец – последний человек, которому он мог бы поведать о своих душевных терзаниях).

Пружина закручивалась все туже и туже и в конце концов лопнула. Увы, это не редкость. «Большая ученость доводит тебя до сумасшествия», – говорит Фест Павлу в Библии[191]191
  Деяния, 26:24.


[Закрыть]. Ницше сошел с ума. Агассис превратился в одержимого расиста. Хантер Томпсон стал жертвой препарата, который принимал ради энергии и концентрации. Препарат разгонял и перегревал его мозг, пока тот не износился, превратив последние тридцать лет его жизни в творческую пустыню.

«От великого до смешного, – заметил Вольтер, – всего один шаг»[192]192
  Говорят, Наполеон повторил это наблюдение после своего катастрофического поражения в России. Прим. авт. [При первом известном упоминании этой фразы в 1777 году она приписывается французскому писателю Бернару де Фонтенелю.]


[Закрыть].

Этот путь особенно короток, когда ваша гениальность во многом держится на сомнении. Можно доиграться до того, что вы выбьете все ножки у табурета, на котором сидите, – и лишитесь опоры. Если подвергать сомнению все, что останется? Вы так наловчились спорить, что теперь спорите с самим собой.

Компульсивная, одержимая сосредоточенность породила ваш блеск, но играть с ней опасно. Как увидеть грань между секретным оружием и нездоровым самокопанием? Когда вы загоняете себя, потому что дисциплина всегда была вашей силой, но при этом лишаетесь сна и равновесия, уже невозможно отличить дерзкую идею от безумной.

Раньше об Илоне Маске говорили: «Он гениален». Теперь говорят: «Что стряслось?»

У поведения Маска много правдоподобных объяснений, но самое вероятное – сочетание лекарственных препаратов, славы и переутомления… и это можно было предотвратить. Нет ничего нормального и здорового в том, чтобы получать внимание сотен миллионов людей изо дня в день, – и, хотя внимание может вызывать своего рода подъем, большую тревогу вызывают и его признание в употреблении препарата, который может ухудшить когнитивные функции, концентрацию и способность принимать решения, и изнурительный график работы. «Один урок я усвоил: не пишите твиты под снотворным, – сказал однажды Маск. – Можете пожалеть». Это не тот урок, который стоит усваивать на горьком опыте, если вы управляете несколькими публичными компаниями такой значимости.

Слишком много информации. Слишком много плохой информации. Слишком много стресса. Слишком много раздражителей. Не хватает времени, не хватает питания, не хватает восстановления, не хватает заботы.

Не хватает покоя. Не хватает дружбы. Не хватает любви.

Нельзя только сидеть и думать. Нельзя жить без сна, без хобби или радости.

Только глупец истощает единственный мозг, который ему дан.

Вот главная задача: защитить этот дар, пойти против течения и не сойти с ума по мере того, как мы становимся успешнее.

Но есть и хорошие новости. Благодаря заботе, душевной подпитке и состраданию к себе разум можно собрать заново. Он может стать даже крепче в местах надлома.

Срыв Милля в двадцать лет, возможно, на самом деле спас его. Это был тревожный звонок. Момент выбора пути.

Он осознал, что методы отца нежизнеспособны. Обратился к поэзии и искусству. Полюбил музыку.

Покинув дискуссионное общество, где он часами обсуждал заумные темы, Милль стал подходить к философии иначе. Из академического состязания она превратилась в нечто живое и настоящее. Он отправился во Францию на встречу с Лафайетом. Занялся политическими проблемами своего времени. Жена тоже раздвинула его мир – познакомив не только с идеями женского равноправия[193]193
  Вместе они написали эссе «О подчинении женщин».


[Закрыть], но и с легкостью, счастьем и чувством общности, чего он не знал в детстве.

Его великие труды пришли уже после срыва. После того как он собрал себя заново. Потому что ему хватило смелости быть уязвимым, хватило смелости переосмыслить свою жизнь и приоритеты.

Мудрость приходит, когда мы замедляемся. Когда вокруг тишина. Когда мы заботимся о себе.

Мудрость – понимание: даже если ваше дело важно… оно не настолько важно.

Мудрость – осознание, что вы не тюремный эксперимент[194]194
  Видимо, отсылка к проекту идеальной тюрьмы (Паноптикум), в которой один надзиратель наблюдает за всеми заключенными. Проект разработал философ Иеремия Бентам, который занимался с мальчиком в детстве.


[Закрыть]. Вы не машина. Вы – экосистема.

Ничто не работает, если что-то не работает.

Будьте бережны. Берегите себя.

Меняйте свое мнение

Ричард Райт познакомил Ральфа Эллисона с коммунизмом.

Закономерно, что оба будущих писателя увлеклись идеями радикальных левых. А как могло быть иначе? Казалось, мир рушится. За бессмысленной бойней Первой мировой войны последовала Великая депрессия.

Империализм обанкротился. Казалось, что капитализм терпит крах – об этом ясно говорили очереди в бесплатные столовые в тридцатые годы. И безусловно, человечество подвело конкретно этих двоих, обрекая на дискриминацию и расовое насилие эпохи законов Джима Кроу[195]195
  Неофициальное название американских законов о расовой сегрегации. Джим Кроу – персонаж популярной песенки XIX века, его имя стало нарицательным для бедных чернокожих.


[Закрыть].

Кроме того, у коммунистической партии были вполне конкретные планы по вербовке и взращиванию чернокожих деятелей искусства и рабочих в Гарлеме, так что этот район стал центром деятельности партии в США. Неудивительно, что Эллисон и Райт в 1930-х годах присоединились к этому движению – пожалуй, единственному в стране, а возможно, и в мире на тот момент, которое заявляло о равенстве между расами. Для вступления не требовалось ничего особенного: вы просто записывались – и внезапно оказывались в среде, где к вам относились с уважением, предлагали новые возможности и утверждали, что хотят сделать мир лучше. Эллисон и Райт расцвели в этой среде, оттачивая мастерство в таких коммунистических изданиях, как Daily Worker и литературный журнал New Challenge. Эллисон часто ночевал в редакции. Оба смогли выжить как писатели благодаря гонорарам и поддержке партийных спонсоров.

Здесь у них было свое место. Была энергия! Свет! На каждый вопрос находился ответ. Все обретало смысл.

Но, как и во всех радикальных политических движениях, не все было тем, чем казалось. В коммунизме имелось нечто удушающее. В одной из книг Райт описывал, как слушал партийных функционеров и поражался их «фанатичной нетерпимости… умам, наглухо закрытым для новых идей, новых фактов, новых чувств, новых отношений, новых намеков на то, как можно жить». Они с Эллисоном глубоко верили в классовую борьбу, но им не нравилось, когда им указывали, что думать. У них хватало разногласий с партией по вопросам расы и роли литературы.

Как романисты они понимали, что люди и жизнь сложны, а человеческую натуру невозможно втиснуть в рамки простых теорий. Несмотря на все разговоры об искусстве, они чувствовали в движении глубокий антиинтеллектуализм (Райт вспоминал жесткое напоминание одного партийного лидера о том, скольких интеллектуалов пришлось расстрелять в России). Райт и Эллисон пришли к этой идеологии в поиске ответов, но вместо этого оказались в интеллектуальном тупике. «Они осуждали книги, которые никогда не читали, людей, которых никогда не знали, идеи, которые никогда не могли понять, и доктрины, названия которых не могли выговорить, – жаловался Райт. – Коммунизм не заставил их рвануть вперед с огнем в сердцах и стать властителями идей и жизни, а заморозил в невежестве – еще более глубоком, чем было у них до знакомства с коммунизмом».

А затем последовали советские показательные процессы, подъем тайной полиции, пакт Сталина с Германией и начало Второй мировой войны – и все это постепенно разрушало революционный фасад.

Какое-то время оба могли находить рациональные оправдания всем этим противоречиям, как делают большинство из нас. Как говорится, трудно силой разума отказаться от позиции, к которой приходишь вовсе не разумом. Коммунизм привлекал Эллисона и Райта отчасти из-за его эмоциональной притягательности, из-за обещания решить неразрешимые проблемы человеческого бытия. Они поверили в мечту, а не в реальность.

И они были не одиноки – в годы между революцией в России и становлением тоталитарного Советского государства этот призыв захватил целое поколение пылких молодых людей. Ведь альтернативы выглядели не привлекательнее! Что могли предложить демократия и капитализм в 1935 году, когда американцы жили в гувервиллях[196]196
  Гувервилль – небольшое поселение из лачуг, где жили американцы, потерявшие работу и жилье в результате Великой депрессии. Названы по имени президента Герберта Гувера, при котором началась депрессия.


[Закрыть] и стояли в очередях за хлебом? Коммунистическая партия, по крайней мере, утверждала, что заботится о людях.

Надежда обманывает. Желания искажают.

Но со временем и Райт, и Эллисон порвали с коммунизмом: Райт в 1942 году, Эллисон – чуть раньше. «Значит, вы с Райтом заодно?» – спросил один профессор у Эллисона, узнав об их уходе из партии. «Нет, – ответил Эллисон. – Райт сам по себе, я сам по себе. Мы – индивидуальности».

Изменить убеждения было непросто. Райт в итоге оказался в эмиграции в Европе, признавшись Эллисону: «После разрыва с коммунистами мне больше некуда было идти». Обоих мучили вина и стыд за то, что они долго находились под влиянием (и контролем) партии. У обоих позже возникли проблемы с властями из-за прошлых связей с коммунистами. И все же это был решающий шаг в их эволюции – как творцов и как активистов. «Разрыв [с коммунистической партией], – сказал Эллисон Райту, – позволил мне ожить».

Однажды философу-кинику Диогену поставили в вину его прежние убеждения. «Когда-то я и в постель мочился, – ответил он, – а теперь вот не мочусь»[197]197
  Диоген Лаэртский «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов». Перевод М. Л. Гаспарова. На деле Диогена попрекнули не прежними убеждениями, а порчей монеты (когда-то его отец портил монету, а он помогал отцу; оба за это отправились в изгнание).


[Закрыть]. У Джона Мейнарда Кейнса был хороший ответ на схожую претензию: «Когда меняются факты, я меняю свое мнение. А что делаете вы, сэр?»[198]198
  Фраза традиционно приписывается Кейнсу, однако в его трудах ее нет, хотя есть близкие мысли.


[Закрыть] Ведь, в конце концов, именно об этом поется в гимне «О благодать», написанном бывшим моряком с работоргового судна, который осознал порочность своего пути: «Однажды я был потерян, но теперь я нашелся; был слеп, но теперь вижу».

Конечно, было бы лучше найтись раньше, измениться раньше.

Большинство людей остаются слепыми. Давайте отдадим должное тем, кто прозрел.

Меняться трудно, потому что это означает, что вам, вероятно, следовало измениться раньше. Значит, вы делали и говорили то, что, по всей видимости, основывалось на неверных убеждениях. В одних случаях – ужасные вещи. В других – глубоко постыдные.

Некоторые люди не выносят ударов по самолюбию, поэтому стоят на своем до конца.

Нам не просто трудно менять свое мнение – порой наше эго настолько хрупко, что нас раздражают те, кто это делает. Мы обвиняем политиков в непостоянстве, называя их флюгерами. Считаем это предательством. Или насмехаемся над тем, во что человек верил раньше: как можно было быть настолько глупым, чтобы думать так?

Однако подлинная беда – это не меняться вовсе. Представьте, что вы до сих пор верите во все, во что верили в детстве! Представьте, что вы продолжаете думать и действовать так, словно в вашей жизни не происходило нечто важное. Когда кто-то называет вас упрямым, это не комплимент!

Глупец не меняется.

«Сомневаться в собственных первых принципах – признак цивилизованного человека», – говорил адмирал Хайман Риковер будущим морским офицерам. «Глупое постоянство, – заметил Эмерсон, выразив ту же мысль через отрицание столетием раньше, – это пугало скудоумных». «Если я честен перед собой от мгновения к мгновению, – сказал Ганди, использовав слово “пугало”, чтобы отвергнуть добродетель постоянства, – меня не тревожат противоречия, которые мне могут бросить в лицо».

Мудрость – это способность идти по жизни с готовностью изменить свое мнение. Это не значит, что мы отказываемся от ценностей, потому что они неудобны, но мышление должно развиваться. Мы должны расти. Новое выходит на свет. Убеждения и действия влекут обратную связь, что должно порождать новые убеждения и действия.

Безусловно, это во многом объясняет перемену в Эллисоне. Когда он впервые пришел к коммунизму, то был молодым музыкантом из Оклахомы. В последующие годы он много читал и писал, встречался со многими людьми, многое пережил. Мир сотрясла мировая война. Сталин обнажил то, что не могли скрыть ни пропаганда, ни иллюзии. Рывками, с перебоями, началось движение за гражданские права. Сколько он узнал о человеческой природе за это время? Насколько больше он стал знать?

«Я наговорил много глупостей, когда был в Консервативной партии, – сказал Уинстон Черчилль, сменив политическую партию в двадцать девять лет, – и ушел из нее, потому что не хотел продолжать говорить глупости»[199]199
  Это не помешало ему впоследствии вернуться в ряды консерваторов.


[Закрыть]. Конечно, было бы лучше, если бы мы вообще не ошибались с самого начала, но лучшее из того, что осталось, – изменить мнение сейчас.

Вот интересный вопрос, который стоит задать тем, у кого вы хотите чему-то научиться: «По какому поводу вы в последний раз меняли свое мнение? О чем вы сейчас думаете совершенно иначе, чем раньше? Где вы, как выяснилось, ошибались?»

Честные ответы – это признак силы ума и нравственной твердости.

Никто не считает Линдона Джонсона слабым только потому, что он пересмотрел свои взгляды на сегрегацию. Наоборот, мы думаем: «Давно пора».

Мы учитываем новые факты. Прислушиваемся к советам. Задаем вопросы. Если что-то не сходится с нашей картиной мира, мы не закрываем глаза – мы продолжаем копать, пока не признаем: либо неверен факт, либо неправы мы.

Кстати, именно так работает наука. Принято считать, что прорывы происходят в моменты великих открытий или божественного вдохновения. Озарения случаются, но это исключение, а не правило. Нет, наука – это постепенный процесс, и перемены в ней обычно рождаются из медленного распада старой парадигмы, когда общепринятая мудрость все хуже объясняет происходящее, – пока не возникает новая парадигма, которую затем принимают.

Мир сложен. Все постоянно меняется. Мы непрерывно учимся, открывая для себя то, чего не знали или не принимали в расчет.

Наш разум должен быть достаточно гибким и открытым, чтобы все это вместить.

Повзрослейте

Должно быть, его детство было ужасным.

Пусть семья и была богатой, над Южной Африкой той поры тяготело зло апартеида. Общество, построенное на угнетении, угнетает каждого; оно умудряется отравить угнетением все вокруг. Илона Маска – странного и не такого, как все, – безжалостно и жестоко травили.

Однажды школьные хулиганы отправили его на больничную койку – но отец тут же обвинил в случившемся его самого.

Дом должен быть для ребенка безопасным местом. У Маска все было наоборот. «Он был ужасным человеком», – сказал Илон об Эрроле Маске, своем отце. Бывало, он плакал, рассказывая о тех годах. «Вы и представить не можете, насколько все было плохо, – признавался Маск. – Он совершил чуть ли не все преступления, какие могут прийти в голову. Он совершил чуть ли не все злодеяния, какие только можно вообразить».

Ни один ребенок не должен говорить подобного. Выйти из такого нормальным невозможно.

«У нашего отца явно серьезные проблемы с психикой, – говорил брат Илона, Кимбал. – И я уверен, что мы их унаследовали». Отец то и дело обзывал сыновей идиотами и тупицами. Он и по сей день регулярно высказывает журналистам безумные и расистские вещи. «Он перекраивает реальность вокруг себя, – замечал Кимбал. – Он буквально выдумывает все на ходу и сам же верит в собственную ложь».

Ничего не напоминает?

«Внутри этого мужчины, – сказала как-то о бывшем муже первая жена Илона, – все еще живет тот маленький ребенок – мальчик, стоящий перед своим отцом».

В каком-то смысле каждый из нас – тот самый ребенок, стоящий перед своими родителями. Особенно если детство было тяжелым – эмоционально, физически или как-то еще. Защитные механизмы, которые вырабатывают «раненые дети», чтобы уберечь свое напуганное, отвергнутое или подавленное «я», психологи называют термином «адаптивный ребенок». Мы должны становиться «функциональными взрослыми», но некоторые адаптивные дети, сформированные дефицитом любви и внимания, на это не способны.

Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал[200]200
  Первое послание к Коринфянам, 13:11. Далее Холидей противопоставляет свой текст оригиналу, который продолжается так: «…а как стал мужем, то оставил младенческое».


[Закрыть]. Такими они и остаются.

Проблема в том, что мы больше не дети. Нам это уже непозволительно. Если мы застрянем в том возрасте, то рискуем принимать детские решения. Выдавать детские реакции. Возвращаться к детским суждениям.

Вам нужно повзрослеть. Иначе придется дорого заплатить.

Александр Македонский отправился на край света, чтобы превзойти отца и произвести впечатление на мать. Леонардо да Винчи, так до конца и не принятый своим отцом, потратил годы жизни на поиски идеального покровителя, который поддержал бы его и оценил по достоинству. Ричард Никсон, самый могущественный человек в мире, считавший себя вечным аутсайдером, до ужаса боялся показаться слабым или уязвимым. «Можете ли вы представить, каким был бы этот человек, если бы его хоть кто-нибудь любил?» – сказал однажды Генри Киссинджер о Никсоне.

Представьте, что вы позволяете недолюбленному девятилетнему ребенку принимать решения мировой важности. Представьте, что вы вверяете будущее своей жизни неуверенному в себе подростку. Представьте, что требуете от растерянного четырехлетки понимания всей сложности человеческих мотивов или умения находить баланс между краткосрочными и долгосрочными интересами.

А ведь именно так и поступают многие успешные и во всем остальном блестящие люди!

«Все ученейшие школьные и домашние учителя согласны в том, что дети не знают, почему они хотят чего-нибудь, – писал Гете в одном из своих романов, – но что взрослые не лучше детей ощупью бродят по земле и тоже не знают, откуда пришли и куда идут, точно так же не видят в своих поступках определенной цели и что ими так же управляют при помощи печенья, пирожного и розог, – с этим никто не хочет согласиться, а по моему разумению, это вполне очевидно»[201]201
  Иоганн Вольфганг Гёте «Страдания юного Вертера». Перевод Н. Г. Касаткиной.


[Закрыть].

Но именно этим и должно быть просвещение, как сказал один философ: выходом человека из «состояния несовершеннолетия, в котором он находится по собственной вине»[202]202
  Иммануил Кант, эссе «Ответ на вопрос: что такое Просвещение». Перевод Е. Поникарова.


[Закрыть].

Вам не стать мудрой, если вы все еще опираетесь на представления о мире, усвоенные маленькой девочкой. Вам не быть рациональным, если вами по-прежнему управляют те же эмоции, что и мальчиком. Вы не сможете принимать верные решения, если вами движет то же, что двигало вами в детстве. И вы не достигли просвещения, если так и не оставили младенческое.

Глупцы цепляются за свой инфантильный взгляд на мир. Наше эго, наше самомнение, наша неуверенность – все это лишь попытка что-то компенсировать. Потребность в одобрении, жажда контроля, страх провала, неприятие дискомфорта и неспособность смотреть в глаза суровой правде – все эти импульсы маскируют более глубокие (и более ранние) уязвимости.

Мы можем обладать блестящим умом. Можем быть экспертами в какой-то области. Но если мы потеряем бдительность, нами по-прежнему будут подсознательно управлять установки, усвоенные в детстве.

Решения, которые принимает Маск, влияют не только на благосостояние десятков тысяч людей, но и на жизни миллионов тех, кто водит его машины и использует его автопилот; тех, чей доступ к интернету и спутникам зависит от его ракет; тех, чья культура формируется социальной сетью, которую он контролирует; тех, кто живет под властью правительства, которое он крушит своим тараном. Он, как и любой лидер, не должен подчиняться импульсивным порывам или теням собственных демонов. Неприемлемо, чтобы столь могущественным человеком повелевал застрявший в детстве ребенок.

Маску недодали любви в детстве – и теперь он ищет ее у оголтелой толпы. Лишенный стабильности, он жаждет хаоса и внимания. Стоит ли тогда удивляться, что у него самого четырнадцать детей? Или тому, что он, по слухам, предлагает незнакомым людям свою сперму для ЭКО? Или тому, что одного из детей он назвал своим «человеком эмоциональной поддержки»?[203]203
  Так Маск называл своего сына по имени X Æ A-12, которого брал на публичные мероприятия. Явная отсылка к термину «животное эмоциональной поддержки».


[Закрыть] Маск – возможно, копируя собственного отца – не проявляет никакого сочувствия к собственному ребенку, с которым разорвал все связи, заявляя, что современные установки убили в нем личность. Маск, как и многие сломленные люди, похоже, гордится тем, что не работает над собственными травмами. Когда биограф спросил его, как он справляется со своими психологическими проблемами, Маск вздохнул и ответил: «Просто терпи боль и убедись, что тебе не все равно, чем ты занимаешься».

Только глупец оставляет раны без лечения. Тем самым он превращается в источник травм и запускает самовоспроизводящийся цикл для будущих поколений. Незалеченные раны делают невозможными рост, перемены и движение вперед.

Мы обязаны укрощать своих демонов, а не лелеять и оправдывать их.

Никто не велик настолько, чтобы пренебрегать самоанализом. Никто не вправе быть настолько эгоистичным, чтобы бояться уязвимости. И никто не стар настолько, чтобы перестать взрослеть.