Текст книги "Мудрость: как отличать важное от громкого и жить без самообмана"

Автор книги: Райан Холидей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)

Когда один друг сообщил ему, что некий член кабинета считает себя лучше Линкольна, президент спросил, не знает ли друг кого-нибудь еще с таким же мнением. «К чему этот вопрос?» – последовал озадаченный ответ. «Потому что я хочу собрать их всех в своем кабинете». Секретарь Линкольна писал, что первый вопрос о «команде соперников», которую собрал президент, сводился к тому, кто из них лучший и самый талантливый. «Можно смело утверждать, что никто – даже он сам – не назвал бы Авраама Линкольна». И все же благодаря именно этому смирению ему было суждено в итоге затмить их всех.

Впрочем, круг советников Линкольна не ограничивался кабинетом. Его жена Мэри Тодд Линкольн со временем стала даже более ярой аболиционисткой, чем сам президент, и, несмотря на их порой бурные отношения, он обращался к ней за советом. Линкольн часто советовался с Анной Кэрролл, удивительной и отважной женщиной, которая повлияла на его представления о военной стратегии и работе с общественным мнением. По словам Линкольна, не было никого, чье мнение он ценил бы больше, чем мнение Фредерика Дугласа, с которым он встречался неоднократно во время президентства – к немалому изумлению самого Дугласа. «Ни разу, – отмечал он, – Линкольн не сделал ничего, что напомнило бы мне о различии между ним и мной, о различии цвета кожи»[264]264
  Фредерик Дуглас – просветитель, аболиционист, бывший раб.


[Закрыть].

Его предшественники в Белом доме жили в тихом пасторальном прошлом. Линкольн жил в шумном современном мире – с его потоком новостей в реальном времени. Он проводил долгие часы на телеграфе, получая последние известия с полей сражений. Утопая в волнах информации от своих генералов и из сотен газет, он организовал прообраз «Ежедневного президентского резюме».

Он не упускал из виду и настроения американского народа. Власть и успех могут легко отгородить от мира – создать пузырь, где все только подкрепляет ваши представления. «Хотя налог на мое время тяжел, – объяснял он, – ни один час моего дня не потрачен с большей пользой, нежели тот, когда я напрямую общаюсь со всем нашим народом». Он называл свои встречи с простыми американцами, с охотниками за должностями, просителями, скандалистами, родителями солдат, с критиками и поклонниками своими «ваннами общественного мнения» и не жертвовал этой практикой, каким бы напряженным ни был его график.

Быть умным – дело обычное. Быть эффективным руководителем, особенно на высшем уровне, – редкость.

«В более слабых руках такой Кабинет стал бы очагом раздоров, – писали его помощники, – при нем же превратился в несокрушимый оплот». Сам Линкольн больше всего гордился именно способностью сплачивать людей: и нацию, и советников. «Может быть, я и не стал таким великим президентом, как иные, – говорил он, – но я считаю, что удерживал эти разнородные элементы вместе так хорошо, как только можно». Дело не просто в том, что он окружил себя разнообразием мнений и голосов, а в том, что он пользовался этими точками зрения, мастерски направляя таланты своей администрации; он буквально выстроил федеральное правительство, заложив в него тот дух и те принципы, которые со временем позволят изобрести интернет и высадиться на Луну, не говоря уже о создании системы социального обеспечения и современной университетской системы[265]265
  Закон Моррилла о земельных грантах, подписанный Линкольном, – законодательный акт, предусматривающий выделение земельных участков для колледжей, – стал причиной появления таких университетов, как Корнеллский, Ратгерский, Массачусетский технологический институт, а также всей системы Калифорнийского университета. Это выдающееся достижение для человека, не получившего традиционного образования, и невероятный вклад в науку, гуманитарные дисциплины и прогресс человечества. Прим. авт.


[Закрыть].

Это было время неистовых страстей, когда кабинет министров раздирали глубочайшие разногласия, и все же Линкольн управлял им, создавая порядок из окружающего хаоса, но прежде подчинив себе то, что стоики называли величайшей империей, – самого себя[266]266
  Отсылка к Сенеке. «Повелевать собою – вот право величайшего из повелителей». Луций Анней Сенека «Нравственные письма», 113.30. Перевод С. А. Ошерова.


[Закрыть]. «Зачастую, когда люди приходили к нему в порыве ярости и негодования из-за какого-нибудь неприятного происшествия, – писали его секретари, – они с удивлением заставали его спокойным, даже безмятежным – быть может, с улыбкой на лице и шуткой на устах… его собственный дух уже прошел через испытание обидой».

Мудрость не суетлива. Не импульсивна и не эмоциональна. Она спокойна. Хладнокровна. Терпелива. Добра. Философична.

Его партнер по юридической фирме Уильям Херндон считал, что без такого душевного равновесия, без невероятного самообладания Линкольн бы «проиграл – потерял все, все». И он не понаслышке знал, сколь мастерски Линкольн ладил с людьми, как твердо владел своим нравом. За шестнадцать лет совместной практики они не поссорились ни разу.

Действительно, трудно найти человека, который бы повздорил с Линкольном, – он был почти невероятно уживчив.

Он ничего не принимал на свой счет. Его не волновали чужие мотивы или прошлые ошибки. Он просто хотел сделать дело. Хотел двигаться вперед.

Он проявлял терпение и выдержку даже в самые мрачные моменты войны. После сражения при Булл-Ран, после Фредериксберга, после Шайло, после второго поражения при Булл-Ран, после упущенных возможностей при Геттисберге, в течение кампании в Глуши, громоздившей немыслимые потери[267]267
  Первое и второе сражение при Булл-Ран, а также сражение при Фредериксберге закончились разгромами северян. В битве при Шайло победили США, но ценой огромных потерь. Битва в Глуши – начало Оверлендской кампании, в ходе которой погибло более 50 тысяч северян.


[Закрыть], – Линкольн мог бы искать виноватых. После каждого предательства, каждого шанса, бездарно упущенного его генералами, после гибели стольких людей, когда страна устала от войны, Линкольн мог бы пасть духом. Он мог бы поступиться страной.

Он этого не сделал.

«Я должен спасти государство, если это возможно, – сказал он губернаторам Луизианы и Арканзаса. – Что не в моих силах, того я, конечно, не сделаю; но пусть все поймут раз и навсегда, что я не сдам эту партию, пока у меня на руках остается хоть одна неразыгранная карта». Линкольн говорил, что взял за правило не зацикливаться на прошлом, а «смотреть только в настоящее и будущее». «У человека, решившего взять от себя максимум, нет времени на личные склоки», – писал Линкольн офицеру, оказавшемуся в куда менее острой ситуации. Он советовал уступать в мелочах, чтобы твердо стоять на своем в главном.

И снова – как было с юристами-оппонентами, которые недооценивали Линкольна и терпели поражение в суде, – он переигрывал политиков, принимавших его дружелюбие и сострадание за слабость. «Он управлял людьми и двигал ими на расстоянии, словно шахматными фигурами, – заметил Леонард Светт, один из его советников. – Он игнорировал личности, игнорировал мелкие поводы, но тщательно просчитывал тенденции событий и великие силы, которые вели к закономерным результатам». Казалось, Линкольн никогда не забывал, что он политик. Он был искушенным, почти макиавеллиевским мастером управления людьми, убеждения и большой политики.

«Никто не умел тщательнее просчитывать политические вероятности, – писали его секретари. – Он чувствовал себя как дома среди предвыборных цифр… знал все расклады в спорных округах и на колеблющихся территориях, помнил наизусть цену каждого местного проигрыша или выигрыша и их влияние на общий итог».

В Белом доме Линкольна прозвали Тайкун[268]268
  На русский язык прозвище The Tycoon нередко переводят современным значением этого слова – «магнат», однако в те годы это слово было свежим заимствованием из японского, где означало «повелитель, князь». Линкольн не был магнатом в смысле богатства, и секретари Линкольна использовали это прозвище скорее в смысле «хозяин, босс».


[Закрыть] – дань уважения его безмерной проницательности и лидерским качествам. И все же понимание власти у Линкольна, как и у Макиавелли, было неотделимо от его фундаментальных принципов. «Никто лучше него не знал, как обернуть дело в свою политическую выгоду, – объяснял Хорас Уайт, журналист, следивший за Линкольном со времен дебатов с Дугласом, – и никто не пользовался этим преимуществом охотнее – если только это не предполагало бесчестных методов…»

Гнев, страх, обиду и тревогу Линкольн заменял состраданием, верой и тем, что он называл «холодным, расчетливым, бесстрастным разумом». «Счастлив будет тот день, – сказал Линкольн в речи 1842 года, – когда, обуздав все вожделения, усмирив все страсти… разум, всепобеждающий разум станет владыкой мира… Да здравствует падение ярости! Да здравствует царство разума!»

Мудрые люди быстро учатся дисциплине. Они знают, как легко ошибиться. Они не бойки на язык. Они не разглагольствуют. Они стараются смотреть на все так, как научился Вашингтон, первый президент, – «в спокойном свете кроткой философии»[269]269
  Строка из трагедии Джозефа Аддисона «Катон Утический». Вашингтон брал пример с римского философа Марка Порция Катона – младшего и любил пьесу Аддисона.


[Закрыть].

Линкольн не впадал в отчаяние после каждой неудачи Союза – отчасти благодаря спокойствию, но еще и потому, что видел картину целиком. В отличие от многих горячих голов, он понимал огромные стратегические преимущества Севера: больше людей, больше денег, больше промышленных мощностей и – по мере того, как он постепенно поворачивал штурвал в сторону освобождения рабов – больше моральной легитимности.

В начале войны Линкольн почти ничего не знал о военной теории. Он затребовал все книги по военной науке, какие только могла для него найти Библиотека Конгресса, с большим интересом читая, например, книгу по логистике, написанную человеком, которого впоследствии назначил начальником штаба армии. Он также понимал, какие общепринятые военные догмы XIX века можно игнорировать (например, одержимость захватом городов), а какие новые идеи следует принять (уничтожение армии противника и подавление его воли к борьбе).

«Я давно придерживаюсь мнения, что к концу войны, – говорил генерал Уильям Фэррер Смит, – мистер Линкольн превосходил своих генералов в понимании эффекта стратегических маневров и того, как надлежит доводить победы до логического завершения». Со временем он стал мудрейшим стратегом эпохи, видя путь к триумфу так же ясно, как Улисс Грант. Линкольн, безусловно, лучше понимал, что стоит на кону, чем его противник Джефферсон Дэвис, хотя Дэвис был военным министром и окончил Вест-Пойнт одним из лучших в своем выпуске[270]270
  Джефферсон Дэвис – президент Конфедерации и военный министр при президенте Пирсе. Однако в Вест-Пойнте Дэвис учился средне, закончив его двадцать третьим из 33 выпускников; получил более 200 взысканий, несколько раз его едва не отчислили.


[Закрыть].

Война есть продолжение политики иными средствами, как незадолго до того сформулировал Клаузевиц, и эти идеи проникли в жадный до знаний, вечно любопытный ум Линкольна. «Прокламация об освобождении рабов» стала величайшим проявлением государственной мудрости того столетия, если не тысячелетия. Так Линкольн блестяще перенес политику в плоскость войны, а войну – в плоскость политики. Линкольн привязал документ к победе на поле боя: он заявил, что указ – военная мера, которая вступит в силу 1 января следующего года, лишь если Юг к тому времени не прекратит свой незаконный мятеж[271]271
  Сражение при Энтитеме произошло 17 сентября 1862 года. Прокламация, объявлявшая свободными всех рабов, была опубликована 22 сентября. Линкольн ждал результатов сражения, чтобы объявление об освобождении рабов в чужих штатах, не вернувшихся в состав Союза, не выглядело жестом отчаяния проигравших.


[Закрыть].

«Окруженный разного рода противоречивыми требованиями, предателями, нерешительными, робкими людьми, представителями пограничных штатов и свободных штатов, радикальными аболиционистами и консерваторами, – писала о Линкольне Гарриет Бичер-Стоу, – он выслушивал каждого, взвешивал слова каждого, ждал, наблюдал, уступал то здесь, то там, но в главном сохранял одну неизменную, четкую цель и вел к ней корабль нации».

Он двигался от точки к точке, всегда стремясь не просто к победе в войне, а к прочному миру, пытаясь спасти Союз и превратить его в нечто стоящее спасения. Его план Реконструкции[272]272
  Реконструкция Юга – период преобразований на Юге после Гражданской войны.


[Закрыть] основывался как на справедливости, так и на примирении. Он намеревался быть милосердным. Двигаться вперед. Сдержать обещания, данные в Прокламации об освобождении. Он позволил бы мятежникам вернуться домой; он перевязал бы раны нации и позаботился бы о ее вдовах и сиротах. «Мы обязаны сказать о президенте, – писал его государственный секретарь, – что его великодушие почти сверхчеловеческое».

Не потому ли его пришлось убить? Не был ли он слишком хорош для этого мира? Пуля убийцы, выпущенная фанатиком, парализованным страхом перед идеей расового равенства, сразила Линкольна 14 апреля 1865 года, всего через несколько дней после того, как он добился принятия поправки к Конституции[273]273
  Поправка, запрещающая рабство, была принята при жизни президента, но ратифицирована уже после его смерти.


[Закрыть] и навсегда убил рабство в Америке[274]274
  «Это означает гражданство для ниггеров», – сказал будущий убийца Джон Уилкс Бут, услышав импровизированную речь, в которой Линкольн высказал некоторые планы на послевоенное время. Прим. авт.


[Закрыть]. Он вел сражения четыре года, но, что важнее, он изменил общественное мнение – двинул человечество вперед, к справедливости.

«Так и не наступило время, когда Авраам Линкольн отказался бы от роли политика, – писал его биограф Уильям Ли Миллер. – Будучи политиком всю жизнь, он реализовал высший нравственный потенциал этой роли». Карл Маркс, писавший в годы войны, поражался невероятной траектории жизни этого человека – каким ярким светом во тьме она была. «Новый Свет никогда не достигал большего триумфа, нежели эта демонстрация того, – писал он, – что обычные люди доброй воли могут совершать подвиги, которые в Старом Свете были под силу только героям!»

Линкольн был – и это не преувеличение – человеком цельным. Дисциплинированным. Смелым. Справедливым. И прежде всего, мудрым. Говорят, что ни один человек не бывает героем для своего лакея, и все же ближайшие помощники Линкольна, видевшие его в быту, чтили его память до конца своих дней. Они – как и его друзья, и даже многие враги – считали, что он был одним из величайших людей в истории.

Что определяло этого человека? В чем заключалось его величие? Не во внешнем блеске, а в особой нравственной мудрости, философском складе души, который не просто помогает человеку пережить огромную личную трагедию, а позволяет затронуть сокровенные струны в душах других людей.

Линкольну удалось самое трудное: принести эту мудрость в мир. Свое величие он поставил на службу добру, на службу добродетели.

Когда он истекал кровью в комнате через дорогу от театра Форда, лежа по диагонали на кровати, на которой не помещался из-за роста, именно Стэнтон – человек, который так в нем ошибался, – произнес слова, ставшие самой точной эпитафией: «Теперь он принадлежит вечности».

Впрочем, как продолжают спорить ученые, возможно, он сказал: «Теперь он принадлежит ангелам»[275]275
  Слова ages и angels звучат сходно, так что слова Стэнтона остаются предметом споров.


[Закрыть].

Так или иначе, он принадлежит нам – живем ли мы в Америке или на Кавказе, сейчас или десятилетия спустя.

Он – пример для подражания. Идеал, к которому стоит стремиться.

Линкольн обладал редчайшим даром человеческой мудрости – сплавом доброты и величия. И это было не историческим мифом, а явью. Эта мудрость ходила по земле. Во времена продажности и насилия она уцелела в жерновах юридической карьеры и политики, пережила амбиции, страдания и неудачи.

Он был живым воплощением четырех добродетелей.

Мужественный. Дисциплинированный. Справедливый. Мудрый.

Сочетание небесное – и все же достижимое.

Пример Линкольна перед нами. Быть может, нам никогда его не достичь, но мы никогда не должны оставлять попыток приблизиться.

Задействуйте эмпатию

Она поняла все только после того, как сама оказалась на месте животных.

Тэмпл Грандин увидела причину только потому, что ей хватило неравнодушия полезть прямо к коровам.

Животные упирались и отказывались заходить в коридор для вакцинации. Скотоводы хотели применить силу, но у нее была другая идея. «Для меня самым очевидным шагом было забраться внутрь коридора, – объясняла она. – Я знала: чтобы понять и решить проблему, я должна увидеть все с точки зрения коровы». Оказалось, что болтающаяся цепь билась о металлические створки, пугая животных и причиняя им ненужные страдания во время рутинной медицинской процедуры.

У Тэмпл Грандин аутизм. И при этом она известна своей эмпатией, особенно по отношению к животным. Именно Грандин изобрела ограничительное устройство, которое значительно снизило стресс у коров на перерабатывающих предприятиях. Именно Грандин обратила внимание на множество неочевидных деталей – на игру света, шум и другие ранее игнорируемые факторы, – которые вызывали у животных страх и беспокойство. Устранив эти раздражители, она сделала жизнь коров лучше.

Немецкое слово «умвельт» означает восприятие мира живым существом. Каково это – быть человеком, белым медведем или мокрицей? Каждый жизненный опыт уникален, и мы почти всегда даже не подозреваем о существовании иных миров, которые для кого-то или чего-то составляют целую вселенную.

Это элементарное любопытство. Разве можно не хотеть узнать, как это – быть кем-то другим?

Грандин поняла, что видят коровы, с помощью простой фотокамеры. «Коровы, собаки и большинство животных – дихроматы, – объясняла она. – Они видят синий и желтый цвета, но невосприимчивы к красному. Зато контрастность они воспринимают лучше нас». Сделав несколько черно-белых снимков, она приблизилась к умвельту коров и вдруг поняла, почему их могут пугать самые обычные вещи – шланг на земле или тень.

«Я была одной из первых, кто заметил, что скот боится мелочей, на которые мы обычно не обращаем внимания», – заметила она, пожав плечами, хотя речь шла о настоящем прорыве в защите животных. Но опять же, дело не в том, что она заметила. Дело в том, что ей было не все равно – и именно поэтому она заметила.

Эмпатия требует мужества – будь то шаг в коридор для скота или разговор с тем, с кем вы не согласны. Дисциплины – чтобы держать в узде собственные эмоции. Справедливости – чтобы по-настоящему отстаивать не только свои, но и чужие интересы. Мудрости – любопытства, чтобы исследовать, и здравого смысла, чтобы превратить информацию в понимание.

Возможно, величайшим даром Линкольна была именно эмпатия. Он ненавидел рабство. Почти вся его политическая карьера строилась на противостоянии экспансии рабовладельческих сил, захвативших страну и предавших фундаментальные принципы, на которых та была основана. И все же… казалось, он прекрасно понимал, почему рабовладельцы думали и действовали именно так.

Он понимал их вину, их страх. Он пытался представить, каково это – когда вся твоя экономика и твое самосознание строятся на одном-единственном институте; каково это – всю жизнь находиться под шквалом пропаганды и лжи со страниц газет и церковных кафедр. Что это делает с человеком? Он понимал, что рабство «весьма притягательно для беспечных и легкомысленных юнцов», – это форма власти, которая кружит голову, и неоспоримого доказательства богатства. Он понимал, что выгоды этой системы искажали саму реальность, в которой жили южане.

Но эта эмпатия не означала, что он принимал их логику или прощал их преступления, ведь он не менее долго и напряженно размышлял о том, каково это – быть собственностью другого человека, когда плоды твоего труда отнимают у тебя лишь из-за цвета кожи. «Я и сам был рабом», – говорил Линкольн о своем жалком, каторжном детстве, когда отец не жалел розог. Ему не грозила продажа вниз по реке[276]276
  Выражение, означающее продажу рабов на плантации Юга вниз по Миссисипи.


[Закрыть], но он знал, что такое несправедливость.

Во время войны интерес Линкольна к опыту чернокожих американцев позволил ему задействовать мощь черного населения – и духовную, и физическую. «Негры, как и другие люди, руководствуются мотивами, – говорил он, объясняя логику и Прокламации об освобождении, и Тринадцатой поправки. – Почему они должны что-то делать для нас, если мы ничего не делаем для них? Если они рискуют жизнями ради нас, ими должен двигать сильнейший мотив – обещание свободы. И раз обещание дано, его нужно сдержать».

Можно сопереживать, не принимая и не оправдывая. Линкольн именно так и делал.

Так же поступал и Джеймс Болдуин[277]277
  Американский публицист, последователь Мартина Лютера Кинга, один из самых влиятельных деятелей движения за гражданские права.


[Закрыть], пытаясь понять, что заставило шерифа-южанина напасть на протестующих и избивать их. «Понимаете, – говорил он, – никого нельзя считать законченным чудовищем. Я уверен, что он любит свою жену, своих детей. Уверен, знаете ли, что любит расслабиться после работы. В конце концов, нужно же признать, что он, очевидно, такой же человек, как и я». Болдуина поражало то, что сами шерифы, похоже, не понимали, что ими движет, что толкает их на угрозы и насилие. «С человеком должно случиться нечто ужасное, чтобы он был способен приставить электрохлыст к груди женщины, – говорил он. – То, что происходит с этой женщиной, чудовищно. Но то, что происходит с мужчиной, который это творит, в каком-то смысле намного, намного хуже».

Замена гнева эмпатией не ослабляет идею справедливости. Просто мы начинаем видеть реальную картину происходящего. И тем не менее мы слышим, как Илон Маск заявляет – похоже, всерьез, – что «фундаментальная слабость западной цивилизации – это эмпатия». Что?!

Эмпатия – в равной мере навык практический и нравственный. Тэмпл Грандин применяла ее, чтобы решить рабочую проблему.

Во время президентства Линкольна произошел известный дипломатический кризис. Американский военный корабль перехватил британское судно, следовавшее в Лондон, и задержал двух посланников Конфедерации на его борту. Англичане сочли это грубым нарушением международного права и дали Линкольну семь дней на извинения, пригрозив в противном случае войной.

Кабинет министров собрался для обсуждения ситуации. Линкольн не хотел отпускать задержанных дипломатов[278]278
  Точнее, он хотел арбитраж.


[Закрыть], но, вместо того чтобы навязывать кабинету свое мнение, предложил упражнение: госсекретарь Уильям Сьюард должен за несколько часов письменно изложить аргументы в пользу британской позиции, а сам Линкольн берется сформулировать американскую.

К удивлению Сьюарда, Линкольн уступил почти сразу же после того, как услышал доводы оппонента. Президент пытался найти доводы весомее британских, но, примерив ситуацию на себя, обнаружил, что не может этого сделать. «Президенты и короли не склонны видеть изъяны в собственных аргументах, – написал позже один из помощников, бывших свидетелями этой сцены. – Но, к счастью для Союза, в ту пору у него был президент, сочетавший логический ум с бескорыстным сердцем». Еще в бытность юристом Линкольн отточил умение понимать позицию противника так же хорошо, как собственную. А благодаря особенностям правосудия на фронтире ему доводилось в разное время выступать и защитником, и обвинителем, вести дела как в интересах железнодорожных компаний, так и против них – и потому он научился ставить себя на место судьи или присяжных.

Эмпатия – это неравнодушие. Но это еще и проницательность.

Мы слишком часто забываем, что существует и другая точка зрения.

Самопознание и эмпатия – редкое сочетание. Вместе они рождают мудрость, способную спасать жизни.

Даются ли эти качества от природы одним лучше, чем другим? Безусловно, так же как у некоторых есть склонность к математике или дизайну. Но это лишь означает, что нам нужно над этим работать. Линкольну пришлось учиться применять эмпатию в тяжелейших обстоятельствах – по отношению к буквальным врагам. Илон Маск, похоже, изо всех сил старается не учиться, несмотря на свое невероятное влияние и ответственность.

Без эмпатии нет искусства. Нет долгосрочного успеха в бизнесе. Нет политики. Нет компромисса, нет сотрудничества, нет творчества.

Эмпатия открывает нас всему и всем.