Текст книги "Позывные услышаны"

Автор книги: Рафаэль Михайлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

Не прощаясь, Зыбин пошел к выходу. Уже в дверях, не поворачивая головы, сказал:

– Вы, наверно, не знали, что я поменял свое имя на Маркэл в честь великих основоположников научного коммунизма.

Сильва, слышавшая этот разговор, фыркнула.

– Ваша семья еще меня вспомнит, – ровно произнес Зыбин.

Встретив как-то Сильву на лестнице, он вежливо уступил ей дорогу и своим бесстрастным голосом сообщил:

– Исключительно из дружеских чувств хочу проинформировать вас о деяниях вашего отчима. Его эксперименты в науке граничат с растратой и уголовно наказуемы.

Ей показалось, что кто-то ее ударил. Она прислонилась к перилам, ошеломленная, растерянная, сбитая с толку этим мерным, бесцветным голосом…

– Использование служебного положения в корыстных целях, – продолжал Зыбин, – статья номер…

Но она уже бежала вверх по лестнице, не слыша ни его голоса, ни цитат из уголовно-процессуального кодекса, которыми этот человек, кажется, хотел заполнить и лестницу, и дворы, и город…

Все были дома, она хотела что-то сказать, объяснить, спросить, но Иван Михайлович догадался.

– Ты встретила Зыбина? Ну, что ж… Помнишь у Бернса?

That there is Falschood in his looks,

I must and will deny…

Его английская речь была, как всегда, безукоризненна. Она увлеченно подхватила строфу:

Нет, у него не лживый взгляд,

Его глаза не лгут…

Они правдиво говорят,

Что их владелец – плут!

– Вот именно. А теперь садись за стол. Мать приготовила вкуснейший суп.

Она уже поднесла ложку ко рту и вдруг остановилась.

– Что ему нужно от тебя?

– Мм… – Он тщательно вытер рот салфеткой. – Вероятно, чтобы я на минуточку изменил науке и дал положительный отзыв о его диссертации.

– Слушай, а ты не очень придирчив?

Он вздохнул:

– Работа на уровне пятикурсника. Мы как-то говорили о требовательности в дружбе…

– Помню.

– Так как же? Советуешь дать ему отзыв, какой он хочет?

– Не смей! Я тебя уважать не буду. А могу я за тебя вступиться… в этой истории с растратой?

– Дело яйца выеденного не стоит. Мы перерасходовали смету, но не для себя же, для больных. Мать, жаркое будет?

Потом они остались с матерью вдвоем. Об Иване Михайловиче знали только два слова: «под следствием».

Так же методично продолжала свою работу в клинике профессора Ланга Сальма Ивановна, так же аккуратно продолжала посещать все лекции Сильва. С матерью старалась об Иване Михайловиче говорить пореже, но в душе кляла себя, что куда-то, неизвестно куда, не пошла, чего-то, неизвестно чего, не заявила.

По утрам просыпалась с мыслью: «Решительность начинается с мелочей». Сказала себе: «Сегодня засядешь за эпюру», – и сделала чертеж первой в группе. «Сегодня ты подойдешь в спортзале к Лене, – приказала она себе. – В друге должно быть нечто, чего недостает тебе».

Дождавшись, пока Лена войдет в раздевалку, шагнула за ней.

– Ты меня помнишь?

Лена засмеялась.

– Наконец-то! В школе была сурком и здесь сурок. Сидишь в углу и поблескиваешь глазками.

Сильва тихо спросила:

– У тебя много друзей?

Лена подумала.

– Не сказала бы.

– Тогда… Хочешь дружить? Только по-настоящему. Навсегда.

Ждала ответа и волновалась. А вдруг не захочет?

– Будем, Сильва, дружить, – просто согласилась Лена.

Сильва застала мать хлопотавшей, что-то перебиравшей, мелькавшей из комнаты в комнату. Так бывало всегда, когда мать нервничала.

– Что с тобой?

– Ничего не случилось, Сивка. Ужин на столе. Ничего не случилось, только явился сегодня управхоз и с ним еще кто-то из жилотдела. Видишь ли, маленькая комнатка им наша понадобилась. «Для известного ученого работника товарища Зыбина», – передразнила она кого-то.

– А ты что сказала, мам?

– А ничего! Кукиш им показала – не сдержалась.

Сильва расхохоталась.

– Ну, и правильно.

– Ах, Сивка, они очень разозлились. Соседи потом слышали, как Зыбин кричал на лестнице, что совсем нас выселит.

– Это невозможно, хотя и интересно, – сказала Сильва. – Да… «Его глаза не лгут». Чего ты разволновалась? Ты тоже научный работник и имеешь право на комнату.

«Завтра пойдешь к юристу», – сказала она себе.

Юрист пожимал плечами, говорил, мало ли кто чего хочет, закон оберегает права граждан, хотя, конечно, изымать излишки площади жилотдел имеет право.

– Послушайте, – сказала Сильва. – Я хочу знать: да или нет. Я не про Конституцию вас спрашиваю – это мы проходили по обществоведению, а про наш конкретный случай.

Высокий юноша, ожидавший, когда до него дойдет очередь, громко засмеялся, и юрист недовольно сказал:

– Я попросил бы вас, клиент…

– Нет, нет, выбываю из вашей клиентуры, – доверительно сообщил он и встал.

Сильва добилась, чего хотела, юрист сказал «да», и она вышла из консультации.

Юноша стоял у входа.

– Такие справки и я могу давать. А знаешь, мы из одного института, – вспомнил он. – Я тебя видел на гребной базе. Володя Жаринов. Тебя как?

– Сильва.

Он пошел было рядом, но она вдруг резко сказала:

– Мне налево. Будь здоров.

– Пожалуйста, – вежливо сказал он. – До свидания.

Она уладила квартирный конфликт. Управхоза даже в прокуратуру вызывали, он бегал потом извиняться «за причиненное».

Володю она встретила в институте, он помахал ей издали рукой, но не подошел. Разговорились они на гребной базе, да и то благодаря Лене. Впечатление он оставил у девушек разное.

– Не парень, а робкая газель, – смеялась Лена. – Люблю, черт возьми, когда мальчишки смеются, ухаживают и предлагают тебя проводить.

– А мне нравится в нем сдержанность, – призналась Сильва и густо покраснела. – Да нет, ты не подумай… Я в жизни с парнем в кино не пойду. Но если уж пойти, то с таким, как Володя. Это, кажется, из Шекспира: где слова редки – там они и имеют вес. Не терплю болтунов…

Лена рассмеялась.

– Тогда такую болтушку, как я, ты не должна любить.

– Тебя обожаю, – быстро сказала Сильва. – Ты исключение.

Да, Володя был сдержан, но уж если вступал в разговор… Сильва и Лена помнили, как к ним на Островах довольно развязно обратился парень, похожий на семинариста, с длинной копной волос, и Володя очень вежливо сказал ему:

– Вы ошиблись, гражданин. Девушки не работают в парикмахерской и остричь вашу гриву не сумеют.

Как-то Лена сказала, что вечер у нее занят, мужская баскетбольная пригласила их женскую баскетбольную на ужин. Роман ее проводит.

– Вот и отлично, – заметил Володя. – У меня два билета на «Сирано де Бержерака», и я уже полчаса ломаю голову, как поделить их на четыре части – даже страфантен не выходит.

Сильва, колеблясь, сказала:

– Жаль… Лично я занята… по дому.

– Жаль, – спокойно повторил Володя.

Он методично разорвал билеты, опустил клочки в карман, вежливо попрощался и ушел. Лена взглянула на Сильву.

– Ну и дичок!..

Перед отъездом в лыжный батальон Володя пришел прощаться.

– Если получите письмо, – сказал он, – с ответом больше семестра не тяните.

– Мог бы и не сомневаться! – Лена даже рассердилась. Сильва молчала, он искоса взглянул на нее.

– Значит, теперь уже после войны в кино сходим, Сильва?

Она наклонила голову, улыбнулась.

И вот сейчас – первые потери в студенческой семье.

– Ну, поболейте за меня, девочки, – прервал долгое молчание Володя. – Эпюру иду сдавать.

– А знаете, ребята, – сказала Сильва, когда они вышли из чертежного зала, – я никогда не горела жаждой получить обязательно «пять». Но ведь должна быть у нас сила воли… Хотя бы для больших жизненных барьеров.

В этот вечер она сказала матери:

– Сальма Ивановна, вы были не в восторге от моих троек за прошлый семестр. Не хотите ли подписать договор: вы сдаете без троек свой кандидатский минимум, я без оных – свою шестую сессию?

– Это что-то новое, – Сальма Ивановна была довольна. – С наградой или без?

– Это будет простое пари. На верность слову и силу воли.

Сильва аккуратно вывела: «Весной у меня не будет ни одной тройки. Сильва Воскова».

И снова она начала ставить перед собой маленькие задачки, целую серию «волевых упражнений».

«Сегодня скажу Лене, что она не должна так безбожно водить мальчишек за нос». И говорила. Лена только звонко смеялась и обнимала свою Сивку: «Глупышка, а зачем они мне назначают свидание, разве я прошу их об этом?»

«Сегодня скажу Володе, что он не должен поджидать меня… нет, нас… у аудитории. Нужно беречь дорогое время». И говорила. Володя пожимал плечами: «Я не просто стою. Я рассчитываю зубчатую передачу. А как работает „мальтийский крест“, ты уловила?» Призналась: «Не очень». «Видишь, а я усвоил… в коридоре».

Приказала себе: «Ребята, которых взяли на войну, были отличными лыжниками. Ты получишь разряд». У нее уже был четвертый разряд по гимнастике. Теперь она занялась лыжами. В институт стала ходить в лыжной куртке – это никого не удивило, вообще в их группе ребята жили небогато, пиджак считался недоступной роскошью.

Изматывала себя в ежедневных тренировках, Володя как-то с сомнением заметил:

– А стоит ли так сразу?

– Время не ждет, – ответила она. – Есть еще высоты на свете.

– Меньше пафоса, Воскова, – предложил он. – К слову, в гражданскую был комиссар Восков. Слышала о таком?

– Кажется, был такой, – коротко ответила она.

Несколько дней ни Володя, ни Лена, ни Роман ее не видели. Потом вдруг сообразили, что Сильва их избегает. Кое-что объяснила им крошечная информация в «Красном электрике»: «В Кавголове прошли соревнования по лыжам на приз ДСО „Электрик“. Дистанция для мужчин была 20 км, для женщин – 5 км… Вызывал сожаление бег тов. Восковой, которая увлеклась занятием хорошего личного места, забыв, что она в первую очередь защищает спортивную честь института, как член команды…»

Лена и Володя ее изловили в читальном зале:

– Рассказывай, на кого обиделась.

– Не обиделась, – ответила она, как всегда честно, – просто недостойна настоящей дружбы. Сваляла дурочку. Оставила команду и вырвалась вперед. Получила второй разряд, а девчат своих подвела.

– Ну, не очень-то себя казни, – Володя засмеялся. – Твои двадцать восемь минут и тридцать пять секунд принесли команде немало очков. Все-таки – второе место.

– Но если бы мы шли рядом и все чуть побыстрее – команда могла вырваться и на первое место.

Лена встряхнула ее:

– Да. В спорте есть свои законы. Но ведь без азарта нет и спорта, верно?

– Не разлюбила, значит?

– И не подумала.

– И я, – Володя чуть запнулся, – и я по-прежнему к тебе хорошо отношусь. За честность. В общем – за все.

Надвигались экзамены. Сальма Ивановна попросила.

– Если ночью читаешь, баррикады вокруг лампы не строй.

Она проглатывала конспект за конспектом. Все экзамены были сданы «согласно договору». А на последнем – осечка.

– Теория проводной связи – ваше будущее, – мягко заметил экзаменатор.

– Вы правы, – сказала она. – На троечку я вытяну ответ. Но мне тройки мало. Дайте мне, пожалуйста, еще четыре дня.

Он согласился. Четыре дня и четыре ночи – это был ее экзамен…

Вышла радостная. Лена и Володя ее ждали в коридоре – помахала им зачеткой. Заторопилась домой. Володя сказал:

– У меня к тебе серьезный разговор… Осенью.

Она вспыхнула.

– Как хочешь, Володя.

Сильву ждали дома цветы и записка матери: «Не сомневаюсь, что договор успешно выполнен. Приду поздно – практиканты».

Она распахнула окно: как там – лето или весна? Захотелось написать что-то радостное для себя, матери, Ивана Михайловича и еще для одного человека.

Уже много лет спустя в Сильвиных бумагах нашли стихи, помеченные этим днем:

Раззвенится серебристой, звонкой

Солнечною песнею весна,

Заиграет воздух льдинкой тонкой

И от зимнего растает сна.

     Закурятся почки золотые

     Запахом медвяных тополей,

     Заискрятся капли дождевые,

     Окропляя бархаты полей.

Нет весенней трели голубее,

Белоснежней пенных облаков,

Нежного восхода розовее…

Серое осталось далеко.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.

РАЗЪЕЗДНОЙ КОРРЕСПОНДЕНТ

Митинг в Броунзвилле прошел без стрельбы, без потасовок, без вмешательства полиции. Но Семен отлично понимал, что его оппоненты не собираются сдаваться. Он получал предостережения через рассыльных контор, он находил угрожающие записки в деревянном ящике с набором инструментов – неизменном спутнике в своих поездках по другим городам.

В Нью-Йорке уже действовал и боролся за права эмигрантов первый русский отдел «Юниона клоакмейкеров»^[11] и это приводило в ярость бизнесменов, привыкших без шума обирать эмигрантов. «Учитесь не только считать центы, – внушал Восков на рабочих митингах. – Чтоб бороться с большим бизнесом, надо быть политиками». «Мировая политика – вот что на очереди дня», – это была его излюбленная фраза. У столяров негритянских кварталов он говорил по-английски, к крестьянам из Херсонщины и Полтавщины обращался на их родном украинском наречии, а однажды его приятель услышал, как он выступает перед еврейскими ремесленниками.

– Да ведь ты же сам говорил, что не мог из «Талмуд-торэ» пересказать рассказ!

– Видишь ли, – Семен растянул в улыбке губы. – Я как только пришел к ним, смекнул, что по-английски они еще понимают плохо. Я и решил с ними заговорить на их родном языке. Сначала боязно было, а потом ничего, вошел во вкус.

– Допустим… Но где ты подслушал это выражение: «Чтоб меня любимый пес за пятку ухватил, если не так»?

У Воскова даже голос осел:

– Не вспоминай… Это любимая прибаутка матери.

Он продолжал борьбу в защиту беженцев из России. Один за другим возникали «союзы русских рабочих» в Питтсбурге и Челси, Гартфорде и Провиденсе, Бостоне и Филадельфии. Во всех этих городах видели Воскова и нередко повторяли его меткие фразы: «Желудок обмануть проще – пояс затянешь, а вот рабочую совесть свою поясом не обведешь!», «Если поп за тобой океан переплыл, спроси, не царь ли ему билет купил!», «Лю́бите жизнь – так люби́те русскую революцию!».

Революция в России была его святыней, и когда ему удавалось провести на митинге сбор в пользу русских подпольщиков и узников царизма, он радовался как ребенок и всем объяснял: «Русская революция стала сильнее не на несколько долларов, а на несколько сот друзей. Хорошо бы, чтоб об этом узнал Ленин».

Его оценили как оратора, а потом – и как бойца. В предместье Нью-Йорка вместе со столярами он несколько суток оборонял большие мастерские от штрейкбрехеров. Наконец те решили взять ворота штурмом под прикрытием полиции. У рабочих не было ни ружей, ни гранат, и тогда столяры спешно извлекли из своих чемоданчиков наборы столярных инструментов. «Мне уже не впервой, – смеялся Восков, – Имею опыт Екатеринослава и Полтавы».

Полиции удалось взять верх, и Восков попал в тюрьму. Через три дня его вызвал прокурор.

– Мистер Восков, ко мне поступают протесты эмигрантов, и я приказал выпустить вас. Но можете ли вы обещать…

– Обещаю, – серьезно сказал он. – Всюду, где требуется открыть рабочим Америки глаза и отстоять их право хотя бы на свой ленч, хотя бы на ленч, – всюду будем мы, члены социалистической партии.

– Позвольте, но что вам до рабочих Америки? – с любопытством спросил прокурор. – Мало ли у вас русских забот?

– Мистер прокурор, – Семен сказал это с сожалением. – Вы образованный человек, а я всего лишь столяр. Но неужто вы не чувствуете, что повторяете запев наших русских попов: «Негры, евреи и янки вам не пара!» А потом владельцы заводов поют в уши американцам: «Не слушайте этих эмигрантов… У вас более высокие заработки». А когда надвигается кризис и выгоняют с работы и тех, и других, и третьих, то наши советчики хором взывают: «Не слушайте смутьянов! Уповайте на бога!»

Прокурор с усмешкой сказал:

– Да, я выпускаю из камеры довольно сильного политика. Кто вас сделал таким, мистер Восков?

– Жизнь и русская революция.

В Филадельфии они проводили первое собрание союза в знаменитом зале Академии музыки.

У выхода их ждал сюрприз. На перекрестке уже соорудили трибуну и собрали любопытных наймиты русской охранки. На большом фанерном щите, поднятом над трибуной, было выведено синей краской: «Господа рабочие! Не в Союзе русских голодранцев, а в лоне православной церкви обретем мы рай». Поочередно выступали священник, представитель анархистов и какой-то крикун с рыжей шапкой волос, которого представляли как «теоретика русской революции». Послушав их, Восков и его товарищи приняли вызов. Семен поднялся на трибуну. Рыжий перехватил рупор, но Семен махнул рукой.

– Ребята, у меня и без рупора глотка аршинная! – крикнул он в толпу, вызвав одобрительный смех. – Долго трещать я не буду. Вы, филадельфийцы, любите говорить, что у вас тут появились первый в Америке пароход, первый паровой автомобиль, первая публичная библиотека. Так радуйтесь: теперь у вас появился первый поп, который предал своего бога и заявил, что через национальную резню рабочих они получат рай. Хорош рай – только всех сшибай!

Площадь ответила хохотом. Вмешался «теоретик».

– Один вопрос, мистер Восков! – зарычал он в рупор, насторожив толпу. – Я спрашиваю вас от имени русской революции. Почему вы здесь, а не в России, где гибнут наши братья и сестры? Семейке своей благополучие строите на костях убиенных на русских баррикадах?

Семену было не привыкать к уколам врагов.

– Эх ты, теоретик, – презрительно сказал он. – Я уехал сюда, мистеры, потому что партия приказала мне избежать каторги. Что касается семьи… Моя мать умирает в Полтаве, не имея средств лечиться, братья и сестры пухнут с голоду. Но не о том сейчас речь. – Голос его поднялся, а жестом руки он словно отрубил слова беснующегося рыжего. – Революции можно помогать, даже находясь вдали от родины. А ты, теоретик от неизвестно чего, где ты сражался на баррикадах? Скажи Филадельфии!

Рыжий крикнул в рупор:

– Демагогия! Мы с революцией повенчаны!

– А не с охранкой? – вдруг спросил Восков и обратился к своим соотечественникам. – Ребята! Всмотритесь! Кто помнит его по тюрьмам? Киев, Харьков, Екатеринослав!

К трибуне начали пробираться люди. «Теоретик» отшвырнул рупор и быстро спустился в толпу. Филадельфийцы закричали.

– Видите, – сказал Восков, – кого сюда засылает русский царизм. Но это значит, царизм боится нас и здесь, из-за океана. Ай да мы! Да здравствует русская революция и дружба всех живущих в Америке рабочих! Ну, час поздний. До встречи, ребята!

И он воодушевленно запел, а припев подхватила вся площадь:

Марш, марш, вперед, рабочий народ!

– Алло, мистер Восков! – крикнул снизу звонкий голос. – Вы здорово их ошпарили! Я дам кусок вашей речи в свою газету. Хотите, устрою вам встречу с газетчиками в пресс-клубе?

– Спасибо, – Семен замахал руками. – Я это не очень умею.

– Бросьте скромничать. Вы трибун от рождения. Меня зовут Джон Рид, и если я могу вам помочь в схватке с этими лицемерами – всегда буду рад. Найду вас в Нью-Йорке.

Люди расходились. Восков уже занес ногу, чтобы спуститься по лестнице, как вдруг почувствовал сильный удар по голове, обернулся и, падая, успел заметить метнувшуюся фигуру попа. На Семена, как по команде, набросилась группа людей и стала молотить его руками и ногами.

– Эй вы! – послышался голос Рида. – Шакалы и мерзавцы! Убирайтесь прочь.

Он кого-то ударил, на помощь к нему подоспели товарищи Семена, но Восков уже лежал, залитый кровью.

Очнулся Семен в больнице и увидел склоненное над собой знакомое лицо.

– Лиза, – радостно сказал он, но это ему только показалось, что сказал, он мог только шептать. – А Филадельфия-то с нами!

– Лежите смирно, оратор! – приказала она. – Мама велела вас перевезти к нам, как только позволят врачи.

– Хорошо, – устало сказал он. – Только передайте ребятам: пятнадцатого нужно быть вместо меня на Ист-Бродвее…

– Чудак вы, полтавчанин, сегодня уже семнадцатое.

Две недели его выхаживали Лиза и Анна Илларионовна. Семен оказался «тяжелым» больным: вместо лекарств он требовал газет. Его навещали товарищи, и он с жаром втолковывал им, что пора рабочим людям из России иметь свою рабочую газету.

– Чудовищно! – горячился он. – Мы считаем себя социалистами, а позволяем царской охранке засорять мозги эмигрантов черносотенным «Русским словом». Да вы вспомните, с чего начал организацию партии Ленин, – с политической газеты!

– Мы бедняки, Семен, – недоумевали они. – Где ты возьмешь деньги на такую газету?

– Чепуха! Выпустим пятьсот акций по пять долларов каждую. Да неужели мы не найдем в Америке пятьсот сознательных людей, желающих узнать правду о рабочей России, о ее революции, о ее людях, о положении эмигрантов в Америке?!

– К вам гость из России, – сообщила однажды Лиза. – Называет себя почему-то эксом, такой маленький, черноглазый…

– А ну их к дьяволу, эксов!

– Двое владельцев уже внесли свой пай, – раздался голос с порога. – Вы под надежной охраной людей, преданных мануфактурным товарам…

– Илья! – радостно закричал он. – Да это же Илья Фишкарев – гроза харьковской буржуазии!

Они обнялись, Илья осторожно прикоснулся к повязкам.

– Трогательно тебя разделали… Мне говорили, что ты уже был на том свете.

– Чепуха! Как нам можно уходить на тот свет, когда на этом еще невпроворот работы. Рассказывай!

– Украина, Крым, пяток морей, и вот я в Нью-Йорке.

– Послушай, мы затеваем свою газету… «Новый мир». «Мы наш, мы новый мир построим…»

Лиза закрыла за гостями и вернулась к Семену.

– Лиза, хотите узнать, о чем думает сейчас ваш больной?

– Я индийский факир, – как-то нервно сказала она, – я знаменитый шаман из племени острова Манхаттан. Мой больной думает сейчас о волшебной газете. Угадала?

– Только наполовину.

Она почувствовала, что он вдруг стал серьезен. Повторил:

– Вы провидец наполовину. Я думаю о вас и о себе, Лиза.

Через месяц они зажили своей семьей. Свадьбу устроили скромную. Лиза посмеивалась: «Семен повенчан с газетой».

Типография и редакция «Нового мира» разместились в трех маленьких полуподвальных комнатках по Восьмой авеню в центре рабочих кварталов Нью-Йорка. Идея социалистов быстро нашла сторонников, акции газеты разошлись, в редакционную коллегию была избрана группа участников русской революции. Каждый из них нашел здесь свое место, хотя они и не обладали столь острым фельетонным даром, как уральский подпольщик, печатавшийся под псевдонимом «Джан Эллерт».

– Признайтесь, что вы и есть Марк Твен, – смеялась редакция.

– Ошибаетесь, – серьезно отвечал уралец. – Я бывший батрак, грузчик, кузнец, артист и матрос.

У Эллерта был нюх на людей, и он привлек в газету Володарского, который сразу полюбился Семену широкими знаниями и точностью своих оценок.

Восков умел ладить с людьми, но с самого начала у него сложились довольно сложные отношения с редактором газеты – известным меньшевиком Дейчем. Семен не раз упрекал себя за то, что при обсуждении этого кандидата снял возражения, уступив доводу: «Новой газете нужно имя». У Дейча, помимо имени, оказалось и много спеси.

– Кого вы ввели в редакцию? – издевательски спрашивал Дейч, не стесняясь присутствием Семена или Андрея, машиниста с Северного Кавказа. – Мастеровых, которые слово «железо» способны написать через «и»?

– Кого мы пригласили в редакторы? – не оставался в долгу Семен. – Человека, готового выбросить рабочую заметку в корзину и поставить на ее место статью для лягушачьей запруды?

– На что вы намекаете? – взрывался Дейч.

– На ваши экономические обозрения, где не остается места для политического, классового воспитания рабочих!

– Рабочий хочет кушать, Восков, а не читать политические трактаты.

– Марксист должен поднимать людей к свету, – яростно возражал Семен, – а не тыкать их носом в миску.

Разъезжая по городам, Семен присылал в газету краткие зарисовки, дополняя их своими размышлениями: «Американскому столяру выплачивают 4–5 долларов, – писал он, – за ту же работу, что эмигранту – 1½ доллара. Итак, нам хотят сказать, что один американский плотник равен четырем русским или четырем итальянским. Поверим ли мы только? Кому выгодно разжигать среди рабочих распрю?»

Приезжал в редакцию, не побывав еще дома, чаще ночью.

Если рукопись попадала к Дейчу и он, презрительно шевеля губами, комментировал: «просто», «приземисто», «в лоб», – Восков спокойно отвечал:

– Подчеркните, что вам не нравится. Я подумаю. Только не учите меня писать вычурно, Дейч. Газета наша рабочая и многие читают ее по складам. Нужно писать так, чтобы рабочий нас понимал.

Но настоящий бой произошел у них вокруг дела матроса Федора Малкова, социалиста и активного участника восстания на броненосце «Потемкин». После подавления восстания Малков бежал, долго скитался по подложному паспорту, снова был схвачен и вторично бежал. В Либаве он перехитрил жандармов, пробрался на «Бирму», а при подходе в Нью-Йоркский порт бросился в море и поплыл к берегу. Американские власти его заточили на Эллис-Айланд, а русское правительство потребовало выдачи Малкова.

– Мы должны выступить! – заявил Восков.

– Это будет выглядеть, как вмешательство в дела Америки, – возразил Дейч.

– Слушайте, Дейч, – угрожающе произнес Восков, – мы для того и создали свою газету, чтобы помогать эмигрантам, помогать революционной России. В лице Малкова – обе эти силы. Я подниму против вас все наши рабочие союзы!

Дейч вынужден был уступить. Газета открыла кампанию в защиту политического беженца.

Семен выступал на митингах по нескольку раз в день – на улицах, в мастерских, в порту, на вечерах русских отделов.

– Федор Малков должен быть на свободе! – заявлял он. – Царизм заслужил, чтобы получить эту оплеуху от международного рабочего движения.

На одном из митингов он встретил Джона Рида.

– Алло, мистер Восков, – приветствовал его Рид. – Скажите для моей газеты, как вы оцениваете действия имиграционных властей, решивших выслать мистера Малкова обратно в Россию?

– Как величайший подарок Николаю Романову и его вешателям, – громко ответил Восков.

Из толпы раздались возгласы «Позор!» «Предательство!».

Лиза однажды сказала мужу:

– О себе уже не говорю, но сына ты не видел две недели.

– Вот погоди, вернемся в Россию, – он вздохнул, – отберем у Ромашки власть и до того по-семейному заживем…

– Ну, не лги! – сердилась она. – Никогда-то Семен Восков не будет жить в четырех стенах, по-семейному, – передразнила она его.

Он засмеялся, нежно обнял жену.

– Вот видишь… Ты уже годишься в шаманы.

Поднял в воздух сына, огляделся, увидел на полу матрацы.

– Ага. Гости нас с тобой не обходят. Но в этом тоже кусочек счастья, да?

– Да, да, – ворчливо сказала она. – Ты уж рад весь свой столярный цех из одной миски накормить. Сам-то ешь?

– Когда время позволяет, – честно сказал он. – Гуд бай.

Уже сбегая с лестницы, он услышал крики маленьких газетчиков: «Федор Малков на свободе! Федор Малков на свободе!».

– До чего здорово, джентльмены! – крикнул он, разворачивая газету на трибуне. – Матроса с «Потемкина» Николашке не выдали. Вот что значит, когда мы все заодно!

К Лизе постучались через час:

– Вы только не пугайтесь. Вашего мужа немножко ранили… После собрания… Его сейчас привезут.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ.

ПОСЛЕДНЕЕ МИРНОЕ ЛЕТО

– Ты ранен?

– С чего ты взяла!

– Уотс ронг уиз ю?^[12]

– Ай эм ол райт.^[13]

– Тогда почему ты молчишь?

– Не люблю чувствовать себя беспомощным… даже перед стихией.

Это было третье Сильвино знакомство с горным югом. В тридцать седьмом – пеший маршрут по Военно-Осетинской дороге, в тридцать девятом – высокогорный лагерь у подножия Эльбруса, и вот сейчас предстоял переход через перевал Донгуз-Орун с выходом на Сванетию.

Были долгие колебания. Не хотелось оставлять маму, которая что-то затосковала, как это всегда случалось, когда задерживались вести о муже. Думала, что с Ленкой поедет на соревнования трех городов, но от ЛЭТИ взяли только баскетбольную команду. Володя Жаринов где-то бегал, что-то разузнавал, наконец, торжествующий, разыскал Сильву в перерыве, помахал путевками.

– Порядок! Уговорил два Цека союза! Альплагерь «Молния»!

Сильва его остановила:

– Разве мы договаривались?

– Послушай, такой случай не повторится. Думай.

Ей очень хотелось поехать, но бесенка уже разбудили:

– Ты не должен был решать сам. Не поеду.

– А я все-таки буду ждать. Неделю, – сказал он.

Ее уговаривали и Ленка, и мама. Оставшись вдвоем с Леной, Сильва высказалась напрямик:

– Допустим, я приму Володино приглашение. А он возьмет и расценит это как-нибудь не так.

Лена с жаром возразила:

– Во-первых, это глупость. Все мы достаем друг для друга путевки, и никто от этого не женихается. Во-вторых, Володя отличный и скромный парень. А в-третьих, ты умеешь резать правду-матку, вот и предупреди Володю.

В этот вечер все они собирались на свадьбу к Нине – Сильвиной приятельнице по группе. Только месяц назад эту самую Нину студенты разделывали «под орех» за пропуски занятий, пересдачи, сплошные «тройки», и Сильва сказала с места:

– У меня тоже бывали тройки, но, честное слово, я после каждой психовала… Троечный инженер. Это что-то вроде плотника, который пытается сколотить скрипку. Тебе самой не противно?

Помогло. Даже предстоящая свадьба не помешала сдать сессию. Молодоженов поздравили с выдумкой, песнями, по-студенчески. Володя и Сильва сидели рядом. Она вдруг тихо сказала:

– Мама и Лена меня агитируют за поход. Но если я соглашусь, как ты это поймешь?

Володя с досадой сказал:

– Перестань, я знаю, о чем ты… Я хочу в поход, потому что это хороший случай для закалки. Кто знает, что готовит миру фашизм. Вчера Австрия, Чехословакия, Польша, сегодня Франция… Глотают, как пироги с начинкой.

– Сталин говорит, что война от наших границ отведена, – вспомнила Сильва.

– Знаю, – отозвался Володя. – Все докладчики его цитируют, а потом призывают нас быть готовыми. Не знаю, как ты, а я хочу быть готовым в любой момент.

– Логично, – сказала Сильва. – Когда мы выезжаем?

С Володей было интересно, весело и, главное, все у них было на равных: и «сухой паек», и шутки, и трудности.

От селения Верхний Баксан им предстояло подняться метров двести по довольно крутому «докторскому перевалу», на вершине которого альпинистов действительно ожидал врач, определявший по дыханию и пульсу, кому дорога в альплагерь заказана, а кому нет. Сильву тронуло, что Володя не навязывался с помощью, а уже у самого плато словно невзначай обронил:

– С горами ты в дружбе. Тебя пропустят.

Их пропустили. Жизнь в альплагере была вовсе не сказочной. Инструктор попался требовательный. Они учились вбивать крюки в скалистые щели, намертво закрепляться на уступах, ходить на «кошках», высекать в ледовой толще ступени не только ледорубом, но и ударом ботинка.

Кавказ покорил и тех, кто был здесь впервые, и тех, кто, как Сильва, уже считал себя старожилом. Они никогда не думали, что вершины могут быть и столь красивыми, и столь коварными, а звезды такими крупными, что казалось: протяни руку – и сорвешь их, как гроздь винограда. Они увидели цветы, напоминающие раскрытые огненные чаши, и боязливо выглядывающий из-под снега и по-снежному белый рододендрон.