Текст книги "Позывные услышаны"

Автор книги: Рафаэль Михайлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

– Вот что, товарищи, – предупредил он. – Нам предстоит очень скучная и, как бы это лучше сказать, нудная работа. Вылавливать дезертиров, отправлять в армию колеблющихся, улучшать продовольственное снабжение фронтовых частей. Но тем и отличаются коммунисты, что за любой черновой работой они способны усмотреть красоту и наслаждение нашей великой борьбы. У кого слабые нервы – не держим.

Отряд «прочесывал» уездные и волостные центры, села, хутора. И всюду Восков начинал с бесед. Крестьяне любили его слушать. Он рассказывал о своих встречах с Лениным, о боях и победах Красной Армии, о том, как преодолеваются продовольственные затруднения.

– Знамо как! – крикнули в толпе – Масленницу отмените, вот на блинах и економия будя.

– Как недавний комиссар продовольствия, – отбрил он пустомелю, – заявляю: блины большевики не отменят. Отменят только дурачье, которое хочет, чтобы блины сами в рот прыгали. Мы не фокусники, уважаемые. Мы люди дела.

Случалось, после этих летучих митингов к нему подходили группами и поодиночке дезертиры, просили «записать обратно» в армию. Отряд отправлял их с «сопроводиловкой» в Петроград, и Восков знал, что конвоира им не нужно.

Обнаружив в одном из сараев группу дезертиров, он собрал семьи, отдавшие своих сыновей фронту. Привел их к сараю и сказал:

– Как порешите – так тому и быть. Можно, чтоб гнили у вас на соломе, можно их с конвоем в город отправить.

– Зачем в город? – сказал высокий седобородый крестьянин: – Здесь порешим. – И вдруг к плетню подошел, кол не спеша выдрал, затрясся в ярости. – Три похоронных бумаги получил. На Федьку, Йорика и Сильвестра. За вас, шкуры, они полегли? Подходи по одному на суд народный и скорый. Вылазь из сарая, дезертирия!

Парни выскочили, не зная куда глаза спрятать.

Выступили чуть ли не все односельчане. Каждый второй говорил: «Смерть ползучим!». Потом на пенек встал один из тех, кого судили:

– Мы что ж? – сказал он тоскливо. – Ошиблись. Домой потянуло. Пощадите, односельчане. Воевать будем не за страх, а за совесть.

Восков посылал вагоны с продовольствием в Петроград, и на вагонах размашисто расписывался мелком: «В фонд разгрома Юденича. С. Восков». Душа его была со своей Седьмой, измотанной в боях под Псковом, Копорьем, Ямбургом.

И вдруг – новый перевод. В июле действия Седьмой активизировались на эстонском плацдарме, отсюда красные полки развертывали наступление на Порхов–Псков, оттесняя белогвардейцев в мешок, уготованный другими частями. Восков приехал, как любил подшучивать, в самый раз, чтоб не прозевать бой. Вел в наступление часть через деревню Щучья Гора. Вел по растоптанным посевам, полевым цветам. Душа не могла смириться. Крикнул соседу:

– Если б не война, Сафаров! Видишь, природа-то налилась как! Сколько счастья можно бы найти.

– Ты чего? – опешил Сафаров. – Ты эту лирику того, выбрось из головы. Ишь размечтался…

Восков ответил смехом – это были его же слова: долой лирику, да здравствует беспощадная…

Но лирика продолжала вторгаться. На привале оказался со своими «политотдельцами», увидел Сальму, обрадовался встрече, засыпал вопросами, поздравил с тем, что одно время она успешно действовала как завполитотделом 6-й дивизии.

– Хватит обо мне, – сказала Сальма. – Расскажи о себе, Семен Петрович. В письмах ты больше о мировой революции печешься.

– А что о себе? Вот Псков возьмем, и буду на деникинский фронт проситься. Там сейчас горячее. Многие товарищи со мной хотят ехать. Запевало настроился.

– Помню, – сказала она, посмотрела ему в глаза, – а я тоже хочу проситься на деникинский фронт.

Он растерялся, сказал, что не забудет, крепко пожал ей руку, мешковато влез на коня, ускакал. Верно, не забыл. Ночью проснулся, радостно сказал себе: «А Запевало и Каляева будут полезны на Южном фронте».

Но случилось немного иначе.

Бронепоезд, в котором оказался Восков, застрял у полуразрушенного моста. Можно было рискнуть поехать, но только убедившись, что пролет не минирован. И вот двух человек, спрыгнувших с поезда на разведку, белогвардейцы подбили. Наступило короткое затишье – обе стороны выжидали. Восков вдруг увидел, как с задней платформы бронепоезда прыгает под насыпь очень знакомый боец, нацепляет на себя каску, обвешивается гранатами, и, подождав, пока к нему подкатится с насыпи все отделение, отправляется через реку вброд, чтобы ударить на белых с тыла.

– Запевало! – вырвалось у Семена.

– А вы откуда его знаете, товарищ военком? Ну да, он у нас во всем запевала: и в бою, и в песнях.

– Да нет, это фамилия у него такая – Запевало.

Яростная перестрелка. Пулеметные очереди. Видно, как на противоположном берегу Кэби белые выбираются из окопов и карабкаются вверх по склону.

Через четверть часа приносят Запевало. Он ранен навылет в живот. Стонет, хрипит, мечется. Открыл глаза, узнал военкома, слабо улыбнулся.

– Вот и все, комиссар. Запевало с тобою не поедет, Запевало остается с Петроградом.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ.

РАПОРТЫ И СТИХИ

Она поедет. Полетит. Поползет. Куда прикажут. Только прикажите!

«Время непростительно пусто уходит, – жалуется она подруге. – Но удочка закинута, время должно вытащить какую ни на есть рыбешку».

Кривая настроения движется большими зигзагами: «Ленка, знаешь что, мне кажется, что ничего у нас с тобой так и не выйдет… Что-то больно дорожат нами».

Просвет! «Пообещали мне это дело быстро сделать – как получится, то сразу извещу тебя».

Но извещать пока не о чем. Ни Лену, ни маму, ни Ивана Михайловича, который что-то давно не подает о себе вестей. «Теперь убеждена, – пишет она матери, – что самое трудное дело в жизни – осуществление своей мечты в самых неблагоприятных для нее условиях».

И наконец, многообещающее Лене: «Рапорт я написала… Попробуй подгадать со своим. Дух такой: если не туда, то в действующую Красную Армию».

А лучше бы туда. Оттуда иногда прилетают молчаливые, безмерно усталые ребята и девчата, отдают короткие рапорта командованию и валятся спать: на сутки, а то и на двое.

Сейчас Сильва уже не в городе, она – на перевалочной базе. Начальство сочло, что ей нужно пообщаться с теми, кто уже побывал в тылу у гитлеровцев. Собственно, решила так Марина, а Марину здесь уважают. Она очень редко рассказывает о себе, разве что проговорится, как сегодня. Сегодня она, например, сказала: «Выпутаться можно умеючи из любого положения… Даже если приземлишься на немецкие костры».

А где ее костры, Сильвины? Сентябрьские сводки оставляют так мало надежд… Войска Центрального и Воронежского фронтов начали форсирование Днепра… Войска Степного фронта освободили город Полтаву. Полтава – юность ее отца… Освобожден Кременчуг. Кременчуг – город, где ее отец испытал первую радость ареста. Ты обмолвилась, Сивка, какая же может быть радость от ареста? Горечь? Нет, это тоже не то слово. В общем, здесь началось становление личности.

Сводки, мечты, рапорта…

– Воскова, нужный вам человек приехал.

– Есть, выхожу!

Приезжий с той стороны линии фронта хмур, согбен, его все время изводит кашель. Служил переводчиком в гестапо, но работал на партизан. Его просили еще раз «обкатать» Елену Кависте. Вопросы задает то по-немецки, то по-русски. В глаза не смотрит. В общем, малоприятный разговор.

– Дед, говорите, немец, фройлен? Подарки имели от него?

– Только однажды… В посылочке лежали сласти, плюшевые зверюшки и…

– Неправдоподобно, фройлен. Немцы практичны. Старик мог прислать отрез на юбку, даже поношенные тапки. А зверюшки, да еще во множественном числе… А что, фройлен, не желаете ли в гестапо переводчиком?

– Я… я… недостаточно знаю язык.

– Научим, фройлен.

– Я хотела бы продолжить образование.

– Эту честь у нас надо заслужить, фройлен, – так вам скажут.

– Я боюсь допросов, я нервная…

– Это уже лучше, фройлен. Только поделикатнее бы: «После суда над отцом я сама не своя на допросах…»

Он устал, закрыл глаза. Сильва тихо вышла из палатки. Да, век живи – два века учись…

– Воскова, вас вызывают!

– Есть!

Ее знакомят с совсем юным парнишкой. Он только что оттуда.

– Здравствуй. Как, была уже на задании?

– Все держат здесь.

– Это тоже нужно. Значит, инструктор ты классный. Слушай, меня просили рассказать, где я рацию устанавливал. Раз у хозяйки в подполье, раз в стог сена влез, а один раз пришлось даже на бадье в колодец спуститься…

В городок они возвращаются с Мариной вместе.

– Почему мы сегодня такие молчальники-отшельники?

– Скажи прямо: меня когда-нибудь пошлют в дело?

– Тебя готовят не просто к высадке в тыл, не просто к бою. И твои бесчисленные рапорты, дружок, для понимающих людей звучат наивно.

– Так и война кончится.

– Дай-то бог!

Они проезжают села, города, снова села, – Сильва приглядывается, запоминает характерные здания, пейзажи, людей. «Проходя по единственному Боровичскому мосту, – напоминает она Лене, – представляю, что шагаю по бесконечно дорогому Кировскому мосту. Это для меня теперь прекрасная сказка, которую я заставлю сделаться счастливой явью».

А явь пока что голосами инструкторов приказывает:

– Воскова! На метание гранаты!

– Воскова, ваш выход на связь!

Воспоминания и письма помогают ждать и надеяться. Но письма вдруг прервались. Замолчали Лена, Иван Михайлович, скупыми строками стала отделываться мать. Случайность или что-то стряслось?

«Пишите правду, я жду правду».

И чтобы сгладить остроту ожидания, она посылает маме свои стихи о родном городе.

«Прими привет мой, мамочка родная,

Прими привет, далекий Ленинград.

Пусть занесет его к вам тишь ночная

И снега первого дыханья хлад.

Легко мои доходят позывные,

Осенний ветер мягко бьет в окно…

Но слышите? Звучат ветра иные!

Кто знает – не завьюжат ли письмо.

Я комсомолка, мамочка родная,

Тревожный час, поверь мне, не просплю:

Среди друзей ли буду иль одна я,

Не струшу, не продам, не отступлю.

Я столько лет готовилась, мечтая —

Продолжить то, что начал мой отец,

Я чувствую – мечта моя крепчает,

Я делаю – что делает боец.

Прими привет мой, мамочка родная,

Прими привет, далекий Ленинград.

Пусть занесет его к вам тишь ночная

И снега первого дыханья хлад».

Подписалась: «Твоя дочь. 29 сентября 1943 г.»

Только о городе ли получились стихи?

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ.

НИ ШАГУ НАЗАД!

Сальму Ивановну разбудила тишина. Не сновали по коридорам курьеры, не слышался лязг затворов, не передавалось от бойца к бойцу: «К начдиву!», «К военкому!». Она вскочила с парты, на которой вздремнула, найдя пустой класс; вдела руки в кожанку, выбралась в коридор. Пусто было в соседних комнатах, где еще два часа назад политотдельцы горячо спорили у двухверстки, пустовала учительская с оборванными телефонными проводами. И только очутившись во дворе, откуда выезжали повозки, на ходу принимая связных бойцов, она догадалась, что в город ворвались белые.

Только несколько часов назад они прибыли с Семеном в Орел, получив в Серпухове, в штабе Южного фронта, назначение: он – военкомом Девятой стрелковой, она – в эту же дивизию на политработу. Вместе с ними получили назначение десятки коммунистов, командированные Петроградом, Москвой, Тулой на борьбу с Деникиным. Все понимали – момент критический. Деникинцы рвались к столице. Командующий белой армией Май-Маевский заявил, что его люди войдут в Москву не позднее декабря. 20 сентября пал Курск, 6 октября – Воронеж. Орел и Тула оказались в угрожающем положении.

Попав к вечеру в Орел, который держала Девятая стрелковая, Семен и Сальма сразу поняли, что до порядка здесь далеко, между полками нет связи, никто толком не знает, где штадив, где подив. Наконец они обнаружили школу, в которой еще сидели работники политотдела и единственный оперативный сотрудник штаба, с отчаяньем вопрошавший каждого нового человека: «Из какой бригады? Где она?» Войдя в комнату, где собралось несколько инструкторов политотдела, Восков громко сказал:

– Считаю недопустимым, чтобы политсостав сидел в четырех стенах, когда отдельные красноармейцы и целые роты без приказа покидают город.

– Вы, собственно, кто такой? – с вызовом спросил молодой, весь в веснушках инструктор.

– Я, собственно, новый военком дивизии, – отрекомендовался Восков.

И вот среди ночи еще одна неожиданность.

С южной окраины доносилась ожесточенная стрельба. Где-то за забором ржали вспуганные кони. На бричке подлетел к крыльцу знакомый веснушчатый инструктор.

– Сальма Ивановна, садитесь. Бумаг там не оставили?

– Какие там бумаги… Шифры дивизии и печать при мне. Где Восков?

– Он сколотил группу командиров и бросился блокировать дорогу. Садитесь же, если не хотите попасть к белякам…

Никто еще не знал, что произошла измена. Что группа штабных офицеров во главе с генералом Найденовым перешла в стан Деникина и открыла белым ворота города.

Вместе с горсткой коммунистов Восков предпринимал усилия, казавшиеся безнадежными, чтобы задержать бежавшие роты, организовать на дорогах заслоны, закрепиться на ближних рубежах под Орлом.

– У которых ноги драпать устали! – хрипло взывал он, врезаясь в толпу людей, бегущих во тьме. – Ложись и закрепляй за собой эту высотку!

Потом его сильный голос слышался в другом месте:

– Да обернитесь же вы, черти! Никто за вами не гонится, кроме вашей совести.

Он разослал всех, кого только мог разыскать в этом столпотворении, по дорогам и деревням с приказом: вгрызаться в землю, стоять насмерть. Но только в пятнадцати километрах к северу от Орла основную массу красноармейцев отступавшей в беспорядке дивизии удалось остановить, задержать, собрать в единый действующий кулак.

Это случилось 13 октября, а на другой день к вечеру на станции Отрада, где обосновались уцелевшие штабисты и политотдел, Восков встречал нового начдива и присланных с ним штабармом командиров.

– Петро!

– Семен!

О многом хотелось поговорить давним боевым соратникам Солодухину и Воскову. В памяти были живы летние бои под Петроградом, штурм Красной Горки.

– Показывай карту, Семен. – Упрямо смотрели из-под черных бровей глаза Солодухина, слова слетали с сухих сжатых губ. – Да с таким прицелом, чтоб в ближайшие дни повернуть Девятую на врага!

– Прицел такой имеется, – на лицо Воскова набежала улыбка, – еще из Питера его вез.

«Даешь Орел!», «Смерть врагам!», «Ни шагу назад!» – эти слова, которые только что произносились в штабном вагоне на станции Отрада, где обосновались начдив и военком, повторяли стяги на станционном здании, эшелонах, перекрестках дорог. В вагон все время входили вызванные люди, на платформах разгружалось вооружение, вокруг станции строились маршевые роты, связные начдива и инструкторы политотдела беспрерывно курсировали между полками и штадивом. Белое офицерство не подозревало, что в часы, когда оно развязало грабеж города, в полутора десятках верст вызревал план мощного контрудара по орловской группировке деникинской армии.

На первом же совещании, после кратких докладов комбригов Локтионова, Шишковского и Куйбышева, новый начдив четко наметил задачи дивизии или, как их в шутку прозвали комбриги, «четыре кита Солодухина».

– Первое: кончить с отступлением, – сказал он. – Победа или смерть – иного решения нет. Второе: у нас так тылы распухли, что не поймешь, кто кого обслуживает. Кончать с этой неразберихой. Третье: наши злейшие враги – паникерство и дезертирство. Четвертое: повысить бдительность, покончить с ротозейством…

Подтянутый, молодцеватый, с орденом Красного Знамени на френче – редкостью еще для той поры, начдив внимательно оглядел лица боевых командиров. Уже мягче сказал

– Мы приехали с Петроградского фронта. Здесь враг, пожалуй, посильнее. Вижу, что среди вас много опытных командиров. Будем бить врага вместе.

Слово за ним взял Восков. Что добавить к словам начдива?

– Пусть каждый коммунист сплотит вокруг себя группу красноармейцев, которые будут его опорой и в бою, и в походе. Помните, что за битвой под Орлом пристально следит вся наша партия, судьбами Орла живет в эти дни Ленин. За битвой под Орлом наблюдают и наши враги, ожидая военного поражения и гибели Советской республики. Так дадим же клятву, что уже завтра мы развеем надежды врагов. Завтра мы умрем или сокрушим врага.

Командиры расходились далеко за полночь. А Восков, поспав после их ухода два-три часа, вдруг поднялся, собрал в планшет несколько газет, брошюр.

– Ты куда это собрался, Семен Петрович? – скосил в его сторону сонный взгляд начдив. – Для командования связные есть.

– Твое дело, Петр Адрианович, командовать, – засмеялся Восков, – а наше, комиссарово, вести людей вперед. Поеду к своим землякам-конникам.

Он узнал, что в подчинение дивизии передан конный партизанский отряд, в котором много полтавчан. Комиссар отряда, раздражительный темнолицый сибиряк, встретил его без большого радушия:

– В дивизию, значит, нас подбираете? А где же эта дивизия и ее командование? В Серпухове или подальше?

Восков спокойно разъяснил положение дивизии.

– Увидите вы скоро и командование, и победы, – пообещал он конникам и пошутил: – А пока глядите на военкомдива – вашего земляка. В девятьсот пятом меня судили в полтавском окружном суде. Так что я ваш земляк со стажем.

Разговор завязался, конники подобрели.

– Что же это, товарищи конники! – Семена осенило. – Бьемся мы за новую жизнь, а зовем вас по-старому. Не назвать ли ваш отряд Червонной кавалерийской бригадой? Чтоб весь мир услышал о красных кавалеристах.

Он не забыл об этом, и такой приказ, к большому удовольствию вчерашних партизан, был разослан по дивизии.

Восков круглые сутки объезжал части, проверял работу комиссаров, подоспел к атаке на офицерский корниловский батальон, который беспечно выдвинулся вперед и не ожидал, что его довольно быстро отбросят. Известие об отступлении деникинцев на участке 80-го полка облетело дивизию и приободрило бойцов. Солодухин все время рассылал по полкам записки с просьбой вызвать Воскова и наконец приехал за ним сам.

– Поменяемся, Семен, местами, – ворчливо сказал он, – побалакай по двадцать часов в сутки с народом в штабе, а я за тебя по двадцать верст в сутки исхожу.

– А я и здесь балакаю, – посмеялся военком.

Всего несколько дней прошло со времени отхода дивизии из Орла. Но это была уже не прежняя дивизия. К командованию батальонами и ротами пришли люди, готовые стоять насмерть, в состав политработников влились молодые энергичные коммунисты, растерянность бойцов уступила место нетерпеливому ожиданию: «Когда же?..» В маленькой комнате политотдела круглосуточно горел свет.

– Никогда я столько не писала, – жаловалась Сальма.

– Никогда не было таких жестоких боев, – возражал ей Восков. – Да, кстати, все хочу тебя спросить… Что это за новый секретарь политотдела появился – Каляева?

Сальма только рукой махнула. Начдив несколько раз, зачитывая вслух телефонограммы, спотыкался на ее фамилии, и не то всерьез, не то в шутку переделывал «Конвиллем» на «Каляеву». С его легкой руки все, даже в политотделе, начали называть ее товарищем Каляевой.

– А, ладно, – засмеялась она. – Каляева – так Каляева! Скажи лучше, скоро ли мы двинемся из Отрады?

– Политработникам положено знать раньше других, – отшучивался он. – Но по секрету скажу, что у нас уже все есть для наступления: люди, которые верят в победу, умный план и даже анализ собственных неудач. А знаешь, как это важно – дать правильную оценку неудачам?

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ.

«ХОЧУ ЗНАТЬ ПРАВДУ»

Что он делал при неудачах? Были же у отца и просчеты, и ошибки, просто невезенье. Что он делал в таких случаях?

Да, ей не повезло. Ее придерживают. Теперь, после разговора с радистом, который прибыл оттуда, это очевидно. Радиста она помнила. Николай разузнал что она делала все это время. Присвистнул:

– Обо всех-то ты знаешь. Потому тебя, Воскова, и держат здесь.

Она не сразу поняла, переспросила.

– Ясно как дважды два, – он пожал плечами. – Представь, там провал. Любой командир группы или радист знает только про своих. А попадись ты… У тебя же вся наша разведка в голове. Инструктор двух специальных школ – не шутка!

У нее даже голос изменился.

– Ты что, Колька, спятил?

– Подожди, Воскова. Не горячись. Ты меня правильно пойми. Одно дело – доверие, другое – предосторожность, законы работы в тылу у противника. А может, тебя еще пошлют…

«Нет, не пошлют. Колька сказал правду. Военная неудача! Что ты делал, отец, в таких случаях?»

В книгах о гражданской войне имя Семена Воскова в связи с неудачами встречалось редко, но ей подвезло: как раз в военную пору вышли воспоминания о битве за Орел, и она представила себе, в каких тяжелых условиях Солодухин и Восков готовили дивизию к сражениям. Если хватило воли у отца, почему должна быть слабее дочь?

Ладно, Марина, ты была не в восторге от Сильвиной манеры перерезать стропы парашюта после «приземления». Пять вечеров будут посвящены вам, стропы. Пусть девочки смотрят киноленты, а она поработает на первом пуховом снежке с финкой. Так и так! Нужно еще точнее, еще быстрее…

Как-то инструктор обронил замечание, что нужно уметь поражать цель и во время пробежки. Она избрала мишенью не очень толстый ствол ели, сутки вокруг нее кружилась, рассчитывала поправку на свой же разгон, ствол изрешетила, но била без промаха.

Привыкла попадать в монету, стреляя из пистолета сквозь пилотку, скрывая его под плащом… Ко многому привыкла.

Инструктор радиодела решил запутать ее быстрой сменой соседних волн. Что ж, и такая ситуация в жизни возможна. «Путайте, меняйте частоту волны – честное слово, я все равно узнаю ваш „почерк“».

Марина, обычно скупая на похвалы, вдруг сказала:

– Тебе все чертовски хорошо стало удаваться… Можно подумать, что ночи напролет тебя тренирует мой дублер.

Она засмеялась. Ночи – не ночи, а уж вечерами…

В дни, когда наши войска один за другим брали Запорожье, Днепропетровск, Мелитополь, Керчь, Киев, в часть приехал из Центра полковник. Она давно дожидалась этого часа, попросила ее принять и выслушать. Полковник ее помнил и по «лесной школе», и по бесчисленным рапортам.

– Знаю. Читал, – прервал он ее. – Что еще хотите вы добавить, Воскова, к написанному вами?

– Я вправе знать свою судьбу, – спокойно пояснила она. – Я хочу знать правду.

– Судьба у вас будет не из легких, это могу обещать.

– Товарищ полковник, – она старалась, чтобы слова ее были убедительными, вескими. – Прошло уже восемьсот шестьдесят шесть дней войны. За это время я еще ни разу не была в настоящем деле.

– Не сказал бы… Десятки, если не сотни, ваших учеников – в деле по обе стороны фронта.

– Это ученики. А я?

– А вы еще обучаетесь, Воскова.

Высказала то, что мучило, искало ответа. Он слушал терпеливо, отмечал для себя слабые и сильные стороны ее доводов. Потом предложил сесть.

– Побеседуем. Не как командир и подчиненный, а как партнеры по трудной чекистской службе. О недоверии, Сильвия Семеновна, не может быть и речи, иначе мы просто демобилизовали бы вас, и все. В нашей работе стесняться не приходится. Скажу честно, тот факт, что вы знаете наш состав, как вам правильно кто-то сказал, конечно, не в пользу лица, которого готовят для работы в тылу у немцев…

Он увидел, что она потемнела, и едва заметно улыбнулся.

– Ну, ну, Сильвия Семеновна, вы ведь хотели правды без утайки?

– Так точно, товарищ полковник.

– Вот и получайте ее. Да, как я и сказал, не в пользу лица… если бы на вашем месте было другое лицо. Но мы находим вашу подготовку по всем статьям годной для работы во вражеском тылу.

Сердце, наверно, имеет крылья.

– То, что я сейчас вам скажу, – продолжал полковник, – пока не является вполне определенным и не должно быть предметом разговора с кем бы то ни было.

Нетерпеливо наклонилась вперед, взглядом подтвердила: «Понимаю вас».

– Даже с инструктором, – педантично подчеркнул он. – Так вот, близится освобождение Прибалтики. Мы полагаем, что в дни, когда гитлеровцы начнут в этом районе повально «выравнивать линию фронта», а заодно угонять с собой местное население, минировать объекты и сжигать посевы, чекистам там найдется работа. И вот тогда классный радист-разведчик нам будет нужнее рядового радиста-оператора. У меня все, товарищ Воскова. Вы свободны.

– Спасибо за доверие, товарищ полковник.

– Спасибо за службу. И еще… От души поздравляю вас с награждением медалью «За оборону Ленинграда».

– Разве я заслужила?

– А радисты-операторы? – напомнил он. – А блокадные дни?

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ.

НЕЖДАННАЯ ПАУЗА

В АТАКЕ КОРНИЛОВЦЕВ

Среди ночи комиссара 80-го стрелкового полка Тарана спешно вызвали в штаб дивизии. От деревни, где был расквартирован 80-й, до станции Отрада расстояние порядочное, к тому же ночь выдалась дождливой, дороги развезло, конь плелся медленно. Таран добрался во втором часу ночи, в окнах штабного вагона горел свет, за большим, грубо сколоченным столом сидел подтянутый человек, как показалось, в летах, а глаза молодые, с кожанкой внакидку, подписывал приказы. Рядом кто-то лежал, накрытый шубой. Тот, что бодрствовал, пригласил Тарана сесть, назвал себя.

– Военкомдив Восков. Начдив крепок, а свалился. Не стоит будить.

Потер озябшие руки, с улыбкой сказал:

– Молчите, а про себя небось думаете: ну сам комиссар не спит, так людям бы дал передохнуть…

Только Таран подумал: «К чему бы это комиссар комиссара на „вы“ величает», как из угла подошел к ним высокий худолицый человек, сухо представился:

– Комбриг Александров.

– Комиссар Восьмидесятого Григорий Таран, – отозвался вновь вошедший, улыбнулся: – Рад знакомству, тем более, что входим в вашу Центральную группу, товарищ комбриг.

Военкомдив пригласил их к столу, провел на карте несколько стрелок, перехватил удивленный взгляд комиссара полка.

– Теперь понял, почему ночью вызвал? На ваш полк возложен первый лобовой удар по засевшим в Орле корниловцам. Первый – с севера. Одновременно с трех сторон вас поддержат другие части дивизии и Южного фронта.

– Есть! – быстро сказал Таран. – Но полк нуждается в укреплении. Мы и двух батальонов штыков не насчитаем… Растеряли людей.

Выслушав его соображения, Восков сверился со своими бумагами, исправил несколько цифр, подумал, непреклонно сказал:

– Если бы мне доверили первому ворваться в Орел, я бы считал это высокой честью и ответил «есть!» без «но». Будем считать, что «но» сказал я. А людей мы вам добавим. Из пятьдесят пятой, из сводной дивизии, за счет мобилизованных коммунистов с Севера. Формированием ударного полка поручено заняться комбригу войск ВЧК Павлу Николаевичу Александрову, и я хотел подключить к этому важному делу, – обратился он к Тарану, – тебя, Григорий Тимофеевич. Выкладывай о своих личных недостатках.

Высокий, кряжистый, с длинной, жгуче-черной бородой, отращенной еще в партизанах, Григорий Таран, которому всего было двадцать восемь лет, развел руками.

– Эге, комиссар без недостатков – это же чистое золото, – шутливо прокомментировал Восков. – Но я слышал, Павел Николаевич, что одним недостатком товарищ Таран обладает. Не успеешь ему отдать приказ, он уже докладывает о его выполнении. – Подумал, попросил: – Товарищу Тарану и мне нелишне поближе познакомиться с вами, Павел Николаевич.

– Докладывать даты или движение души? – осведомился комбриг.

Восков засмеялся.

– Комиссарове дело – души.

– Что ж, – Александров провел по коротко подстриженным усам. – Время позднее. Позвольте немногословно. Поступил в Курскую учительскую семинарию, но чаще бывал в Лазаретном саду, на нелегальных партийных встречах. В девятьсот пятом – демонстрация, стычка с полицией, обыск. На моем прошении о допуске к экзаменам губернатор начертал: «Отказать по мотивам политической неблагонадежности». Спустя одиннадцать лет с мандатом Феликса Эдмундовича Дзержинского сам проверял «благонадежность» курских буржуев.

– А одиннадцать лет куда дели?

– Доучивался, учительствовал, нес армейскую службу. В феврале избрали председателем солдатского комитета, Тянулся к большевикам, вступил в партию. Вел культурную работу, создавал рабочий театр. В августе девятнадцатого направлен Дзержинским в район Курска формировать бригаду ВЧК. Все.

– Хорошо доложили, – одобрительно сказал Восков. – Учись, Григорий Тимофеевич.

– Есть! Без всяких «но», – добродушно ответил Таран.

– И дружите, товарищи, – мягко напутствовал их Восков. – Братство солдат – это почище любого оружия!

Они ушли в ночь, а Восков продолжал беседовать с вызванными командирами и политработниками. Москвич Евсей Леонтьев, назначенный новым начальником политотдела, внешне неторопливый, очень спокойный, предложил военкому выпустить перед началом боев за Орел воззвание к бойцам, окна РОСТа, выделить в ротах политбеседчиков и песенников.

– Как же, – отозвался со скамьи Солодухин, – так я вам и позволю себя штыков лишать за счет ваших беседчиков.

– Товарищ начдив, – заметил Леонтьев, – знаете, как иногда умное слово, сказанное перед боем, в бою помогает!

– Кого учите – Солодухина? – начдив скинул с себя шубу и поднялся. – Ну как, Семен Петрович, все мои приказы заутвердили?

Леонтьев понял, что он здесь лишний, собрал бумаги и вышел. Восков очень добродушно сказал:

– По-моему, ты обидел начподива, Петр Адрианович. Но это еще куда бы ни шло… По-моему, ты обидел самую идею политической работы в армии. Нам нужны и штыки, и беседчики. – И увидев, что начдив собирается вспылить, улыбаясь, добавил: – Да ты и сам понимаешь это, Петр Адрианович.

Солодухин остыл и только сказал:

– Ох и хитрый же ты мужик, Семен.

– А у нас все в Полтаве такие, – не остался в долгу Восков и добавил, как будто это было дело решенное: – Так что при случае авторитет свой перед начподивом поправишь. Ну, будь здоров, поеду к Борисенко, в семьдесят восьмой. Им тоже выступать.

Они оделись и вышли из вагона вместе. К станции подходила колонна людей.

– Откуда? – крикнул начдив.

– Маршевые роты, – доложил начштаба. – Посланцы трудящихся Петрограда и Тулы.

Начдив не удержался, выступил перед бойцами.

– Речист, – напомнил ему потом Восков. – К чему бы это?

– Политбеседа, – ткнул его в бок Солодухин.

В 78-м полку, бывшем Революционном грайворонском^[24], его сразу провели к командиру.

– Антон Борисенко, – представился комполка. – Слышали о вас, товарищ военкомдив: «До встречи в Орле!» – точно?

– Точно! – засмеялся Восков. – И мы о вас наслышаны. «Грайворонские партизаны не отступают». Ваши слова? На Орле и проверим.

– Вот как? – удивился Борисенко. – Готовились к встрече, значит?

– А без ухвата и добрую кашу в печи не сваришь, – ответил шуткой и сразу перешел к делу: – Показывай своих людей, товарищ Борисенко.

Он сразу понял: весь комсостав состоит из вчерашних подростков. Война косила быстро и столь же быстро выдвигала людей. Иван Шевченко, который показался ему мальчиком и уже выполнял в полку обязанности начальника штаба, догадавшись о мыслях Воскова, серьезно сказал ему: