Текст книги "Позывные услышаны"

Автор книги: Рафаэль Михайлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

– Мы начнем вот с чего, Сильвия Семеновна, – на этот раз первая заговорила инструктор. – Представьте себя во вражеском тылу, в окружении людей, которые вами заинтересовались. Вы рассказываете о себе. С живописными деталями.

Значит, пришло заветное… Милая Маринка!

– Ну, вообще-то я студентка, ленинградка, – заторопилась Сильва. – Приехала погостить сюда к бабушке, а выбраться уже не смогла…

– Имя? – резко спросила инструктор.

– Сильва. То есть…

– Где живет бабка? Шнеллер!

– А вот туточки, за углом…

Помолчали.

– Что? Не поверят? – вырвалось у Сильвы.

– Логических ошибок делать не следует, – прокомментировала Марина. – Студенты освобождаются на каникулы в июле, поэтому в июне, когда началась война, вы еще не смогли бы гостить у бабушки. Во-вторых, здоровая молодая девушка со спортивной фигурой, сознательная, раз она студентка, вероятно, нашла бы способ уйти к своим пешком. В-третьих, немцам не очень по душе, когда от них стремятся выбраться. В-четвертых, к Ленинграду и ленинградцам они относятся без больших симпатий. В-пятых, вы споткнулись на имени «Сильва». В-шестых, оно чересчур приметное. В-седьмых, слово «туточки» больше годится для такой подсолнечной мордахи, как у меня, чем для студентки ленинградского вуза. Итого – повешение без обжалования.

– Марина Васильевна, где вы так здорово изучили их рассуждения?

– Меня здорово натаскали. Впрочем, это не предмет нашего разговора. Будем создавать вам «легенду» с азов. Вы представляете это слово в разведывательном аспекте?

– Да. Я слышала от товарищей.

Марина свернула закрутку, провела спичкой по фосфорному слою, быстро опустила горящее пламя между стенками коробка, с наслаждением затянулась.

– Курить на ветру – мечта. Так какое же имя вы себе возьмете?

– Я еще не думала…

– Чтоб было проще, возьмите имя своей ближайшей подруги.

– Чудесно! Отныне я – Лена.

– Хорошо, привыкайте к этому имени.

– Силь-ва-а!

Из рощи, приветливо махая рукой, к ним спешил офицер в летной форме.

– Сильвочка! Вот это встреча!

– Леша! Да ты-то как здесь очутился?

Вежливо высвободилась из объятий, представила его:

– Мой однокашник по ЛЭТИ, Леша Дударев. А это… моя подруга.

– Капитан Дударев, – галантно козырнул Леша. – Летчик-наблюдатель его величества ВВС Ленфронта. Командую, как говорят, энской частью в районе города Л. на берегу залива Ф.

И захохотал, как нельзя более довольный своей шуткой.

– А вы, девочки, что здесь делаете? В местах довольно военизированных, – многозначительно произнес он.

Марина предоставила выпутываться Сильве.

– Гуляем, – сказала Сильва. – Морской воздух.

– Странно, – сказал он. – Ну, заливай дальше.

– Да что ты, Лешка, – она решила не ударить перед инструктором в грязь лицом. – У Маринки здесь дядя живет, у него своя дача, мы часто здесь бываем. Рассказывай о ребятах. Кого видел?

И вдруг щеголеватый острослов Лешка, которого все на потоке звали «рупор системы Дударева», помрачнел.

Он многое знал про ребят. Он знал, что Валерку Бурзи едва не схватило гестапо где-то в Одессе и теперь он ушел в подполье. Он знал, что веселых, мужественных редакторов студенческой многотиражки Колю Исакова и Сашу Белоусова уже не поднять с земли, по которой они шли в атаку. Он назвал, кто погиб под Невской Дубровкой, а кто на ораниенбаумском «пятачке». Он вспомнил, что Володю Стогова, с которым Сильва, кажется, училась еще в школе, тяжело ранило под Урицком.

– Ясно, – глухо сказала она. – А помнишь, я дружила еще с одним Володей…

– Еще бы не помнить, – сказал Дударев. – Высокий, черный, добрые глаза и альпинистские грамоты. Весь поток обрадовался: «Наконец-то Сильва втрескалась!».

– Не может быть, – растерянно сказала она. – Я не… Но это сейчас не важно. Ты случайно не знаешь, где он?

– Не знаю, – он стал припоминать. – Кто-то говорил, что Володьку-альпиниста тяжело ранили… По ту сторону… Да, а вот Костяшку нашего разорвало начисто. И где? На самом Невском! Помнишь, как парень рвался на финскую… Не взяли. А сейчас дорвался, служил на батарее, но погиб на улице. Шальной снаряд.

Леша взглянул на часы, извинился, что должен бежать, пригласил девушек навестить его «на берегу залива Ф.», показал рукой, где это, и оставил их вдвоем. Они возвращались молча. Сильва упорно смотрела под ноги, шепотом отсчитывала шаги.

Когда они входили в бор у «Голубой дачи», Сильва сказала:

– Я буду очень хорошо заниматься по вашему предмету. Вы увидите, Марина Васильевна.

– Буду рада, Лена.

– Поче… Ясно, товарищ инструктор.

Марина вдруг сказала:

– Отыщется ваш альпинист. Я видела, как настоящие люди даже из гестапо выбирались. Так вот – насчет вашей легенды…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

КОМИССАРЫ ИДУТ ВПЕРЕДИ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ.

ДЕВЯТЬ ДНЕЙ

ВОСЕМНАДЦАТОГО ГОДА

хотники довольно сознательные люди, – убежденно говорил Восков. – И у них ружья есть. Мы завоюем отличных стрелков по белякам.

Пронзительно зазвонил телефон. Воскова вызвали в Смольный.

– Продолжайте обсуждать, – сказал наркомпрод товарищам, – через час вернусь, и мы наметим докладчиков.

Но ему пришлось вернуться уже в другой должности.

В кабинете находились председатель губисполкома, командующий Западным фронтом и еще один человек, в котором Семен узнал видного большевика – члена Реввоенсовета фронта. Беседу начал командующий.

– Обстановка ясна, товарищ Восков?

– На продовольственном фронте? – спросил осторожно, прекрасно понимая, что речь идет о другом фронте, что войска австро-венгерских оккупантов откатываются из Украины, Белоруссии и наступает черед Прибалтики.

Политика всегда оставалась его стихией, и вызвавшие его люди это знали. Но он не хотел предупреждать события.

Тогда член Реввоенсовета сказал напрямик:

– Восков, в Реввоенсовет Седьмой армии войдете?

– Если отпустит партия, – сказал он, подумав. – Я уже вжился в свое дело. У меня съезд охотников на носу.

– А если смотреть дальше собственного носа? – сказал один из собеседников. – Армию нужно цементировать. Насчет вас, не скрою, были некоторые колебания. Троцкий считает вас чересчур гуманным для работы с военными. Но нам не хватает людей.

Восков не обиделся, он только улыбнулся.

– Ну, вот видите. Я еще и гуманный к тому же. – Его что-то раззадорило. – Мне в компроде тоже не хватает людей. И именно гуманных. Так что передавайте нам тех, кто не подойдет только по этим причинам товарищу наркому.

Член Реввоенсовета миролюбиво сказал:

– У вас, мы знаем, трое малышей. Возьмите завтрашний день на устройство личных дел. Послезавтра, шестнадцатого ноября, вас будут ждать в штабе Седьмой. Приказ уже подписан.

Он вернулся к товарищам задумчивый, непохоже на себя рассеянный. Когда расходились, сказал о новом назначении. Люди были встревожены, не скрывали огорчения.

– Приказ есть приказ, – вздохнул он. – В сущности, пока республику раздирают хищники, и компрод и Реввоенсовет работают на оборону. Так что мы остаемся в одном ведомстве.

Друзья уезжали на Украину, предлагали взять с собой его детей, нянька приюта обещала там за ними присмотреть и родню его разыскать. Он подумал: жизнь начинается походная, к детям и вовсе будет некогда приезжать. Может, отъедятся там, на украинском шпике. Дал согласие. Потом страшно себя обругал. А в ушах звенели слова старшего, Дани: «Папа, прогонишь белых – сразу к нам, нам только с тобой хорошо». И среднего, Вити: «Я хлебушка хочу и звездочку красную хочу». И младшей, Женечки: «Поиграй со мной в куклы и в обед… Кукла – вот, а обед понарошку».

Шестнадцатого засветло он уже обошел несколько этажей овального здания, в котором временно размещались штаб и отделы Седьмой армии. Спустился в цокольное помещение и обнаружил в политотделе машинистку и секретаря, восседавших на ящиках и изучавших списки добровольцев с заводов и фабрик. Завполитотделом еще не подобрали, и он понял, что пока это тоже его ноша. Секретарь, тоненькая, очень серьезная девушка с музыкальным именем Сальма, в нескольких словах обрисовала ему, из каких резервов сколачиваются полки.

– Хорошо, – сказал он. – Я попрошу тебя, товарищ Сальма, ежедневно составлять политсводку и особо выделять формирование полков комбедов. Тебе знакомо это слово – «комбеды»?

Проверка ее обидела. Сухо доложила все, что знала про комбеды.

– А сейчас поедешь в Смольный, – сказал он, – и возьмешь у начфина миллион рублей на путевые расходы коммунистов, которых мы будем направлять в дальние соединения. Наган имеешь?

Да, наган у нее был. Но ее ошеломило и доверие, и страшный риск.

Вернувшись, Сальма не узнала политотдел. Приходили коммунисты. Сверяясь с дислокацией частей, Восков направлял их в различные пункты Севера – от Петрозаводска до уездных центров Псковщины. Незнакомые люди вносили в подвал кипы брошюр и газет, которыми снабжались командируемые на политработу в части.

– Имейте в виду, – напутствовал он товарищей. – Просвещать бойцов – это только половина вашей работы. Вы должны разъяснять гражданскому населению, крестьянам наши идеи, наши планы, наши задачи – вот в чем соль деятельности армейских коммунистов. Армия и народ – это единое целое, военком и политотделец должны их цементировать. Везде, а в бою – особенно!

Ни одного человека он не отпускал без этой, как он говорил, гвоздевой программы.

– Слушай, товарищ, – обратился он к юноше, почти мальчику, присланному выборжцами. – Ты мне скажи по совести, шестнадцать тебе уже есть?

– Неделю, как стукнуло, – доложил выборжец. – Да ты не беспокойся, товарищ Восков. Я политически шибко грамотный. Мы же с тобой в Петросовете почти что рядком сидели и эсеров вместе громили. Запевало моя фамилия.

– То-то я смотрю, знакомое лицо! Ты, браток, и в Петросовете говорил, что тебе неделю назад шестнадцать стукнуло.

Раздался смех, но парня это не смутило.

– Шутки не шути, – сказал Запевало. – Я революцию грудью и зубами буду защищать. Подписывай назначение.

И он подписал.

В подвальчике уже стояли три походные койки – для командарма, начштаба и для него.

– Пусть все время отдают революции, – добродушно сказал он, перехватив удивленный взгляд секретаря. – Да и совет нам удобнее держать, когда всегда рядом.

Бритоголовый, широкоплечий, громкоголосый, он в эти дни был в гуще беседующих, спорящих, колдующих над картами фронта. И как только скомплектовал большинство дивизионных политотделов, выехал на позиции.

Он был в одной из рот, когда сообщили, что приехал и разыскивает его комиссар сорок первого полка. Восков встретил его настороженно, руки не подал, резко сказал:

– У тебя полк уже трое суток из боя не выходит. Зачем здесь?

– Товарищ член Военного Совета, – начал разъяснять военком, – отступаем мы, выхода пока не вижу, чего присоветуете?

Восков окликнул двух красноармейцев и жестко сказал:

– Арестовать! Вечером разберемся.

Вечером он сам пришел в арестантскую, сел напротив комиссара и устало сказал:

– Все поняли или объяснять на пальцах?

– Судите, товарищ член Военного Совета, – глухо сказал комиссар. – Не имел я права в такие дни полк оставлять.

– Верно, большевику дано право, когда жизнь со смертью лютуют, первому лезть в огонь. Возвращайся в часть, а я к тебе приеду, когда линию фронта выпрямишь.

Прошло всего несколько дней его пребывания в Седьмой армии, но ему казалось, что минула уже целая вечность. Работа с продотрядами отодвинулась куда-то очень далеко, и только в редкие минуты отдыха ему удавалось позвонить товарищам по компроду и расспросить про своих рыбаков да охотников.

Командующий предложил ему съездить на Север, но Восков неожиданно запротестовал:

– Пора брать Псков. Беляки там совсем распоясались. Хотелось бы участвовать в операции.

Командующий раздумывал:

– Опытных военспецов у нас там много. Как вы себе представляете, что там делать члену Реввоенсовета?

– С винтовкой наперевес, – быстро сказал Восков, – идти в той точке, где решается исход сражения.

И с хитринкой добавил:

– А вот определить эту точку уже должно подсказать чутье члена Реввоенсовета.

На совещании командиров и комиссаров соединений, которыми руководил в операции «Псков» известный полководец и большевик Ян Фабрициус, намечено было одновременно два удара – на Талабском и Торошинском участках.

– Я предложил бы еще два удара, – сказал Восков. – Один со стороны псковского подполья. Нужно согласовать с ним сроки нашего наступления. Операция щекотливая. Но у меня есть верный питерский товарищ, он проберется.

– Принимается, – быстро решил Ян Фабрициус. – А еще какой удар вы имели в виду?

Восков достал из нагрудного кармана гимнастерки измятый листок.

– Это доставили бежавшие из Пскова люди. Местные помещики обратились еще пятнадцатого мая к германскому принцу Леопольду Баварскому. Разрешите зачитать… «Зная искреннюю и чистосердечную любовь вашего королевского высочества ко всему человечеству и прогрессу…» Знакомая муть… А вот: «Мы просим занятия всей территории Псковского, Островского, Опочецкого и Порховского уездов губернии…» Наконец дорвались: «Мы просим восстановления пользования и распоряжения земельной собственностью…» – И заключил: – В нашей армии много крестьян. Чуете, какая взрывная сила у этого документа, если его размножить и зачитать бойцам?

– Чуем, – улыбнулся Фабрициус. – Тоже принимается!

Восков снова объезжал полки, батальоны, роты. Ночью вернулся в Петроград, забежал в поарм^[21], попросил сводку с фронтов за 24 ноября, бегло проглядел. И вдруг предательские капельки пота выступили на лбу, руки непроизвольно сжались в кулак.

– Что с вами? – спросила Сальма и заглянула через его плечо в сводку. – Ну, на Пскове это не отразится. Да и второстепенные это пункты для Украины.

– Я отослал туда своих детей, – сказал Восков. – Они не щадят и детей. А восковских детей тем более не пощадят.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ.

ДВАДЦАТЬ САНТИМЕТРОВ

– Видели, что дети в машинах – а все равно спикировали и на бреющем из пулеметов… Горло бы им перегрызла, фашистам проклятым!.. Сильвия Семеновна, пусть меня ускоренно готовят!

– Замените батареи, – сдержанно предложила Сильва.

Она обучала новенькую устранять неисправности в рации. Лена как будто углубилась в книгу и только страницы почему-то переворачивала с треском.

У каждого слушателя была своя комната, но начальник школы, которую из-за ближнего леска они прозвали «лесной», зная, что Вишнякова и Воскова издавна дружат, разрешил им поселиться вместе. В этом ленинградском пригороде, где сейчас высятся многоэтажные массивы новостроек, а в войну еще тянулись заболоченные места, пустыри, свалка, и встретились подруги.

– Ленка!

– Сивка!

Расцеловались прямо на морозце, осыпанные легким пушистым снежком.

– Мы опять вместе, Лена. Вместе в хорошем и трудном!

– Меньше слов, Сивка. Что ты успела?

– Спроси у моего начальства. А ты, Леночка?

– Как догадываешься, попасть сюда – тоже было искусством.

– Еще бы! Представляю лицо Скалодуба.

Начали смешным, а кончили печальным. Дистрофия не обошла отца Лены, сестренки, тяжело больна мать. Нет вестей от Романа.

– Что с Володей, Сивка?

– Лучше не спрашивай. Война есть война.

«То, что теряешь друзей и знакомых в старое доброе мирное время, – записала Сильва, – а встречаешь в суровую пору, придает такую сердечность и нежность встрече…»

А сегодня еще одно тяжелое известие. Собственно, слушатели об этом узнали из партизанской листовки – время от времени их знакомили с этим видом «лесной литературы». Школьницу из Петергофа Любу Колмакову, с которой учился кто-то из разведчиков, девчушку, здорово поработавшую в тылу у немцев и организовавшую побег из концлагеря ста пятидесяти советских военнопленных, гитлеровцы схватили на задании у деревни Понизовка под Псковом, заперли в избе и заживо сожгли. За гибель своей любимицы Любы разведывательный отряд сурово отомстил захватчикам: летели под откос фашистские эшелоны, рвались мины в гитлеровских штабах, исчезали, как в проруби, эсэсовские каратели. Но Любы-то, Любы уже не было.

– Что, Воскова, раскисаем? – спросила Марина.

– Мы знали, на что идем, товарищ инструктор.

Медленно они лавировали с Сильвой между высокими, в два человеческих роста, сугробами, разговаривая то в замедленном, то в быстром темпе, и постороннему бы показалось, что они заняты какой-то шутливой детской игрой, похожей на «фанты», в которой «да» и «нет» не говорится, «черное и белое не покупается» и в которой нельзя «ни смеяться, ни улыбаться».

– Имя? Как сюда попала? Откуда?

– Елена Кависте. Из Нарвы. Пробиралась к тетке.

– А в Нарве что делала?

– Техникум кончала.

– Эстонка, русская?

– Отец эстонец. Убит коммунистами. В сороковом. Об этом даже в газетах писали. Мать из русских.

– Почему плохо говоришь по-эстонски?

– В семье говорили чаще по-русски или по-немецки.

– Почему по-немецки?

– Дед, отец матери, был из прибалтийских немцев. Жил в Вильянди. Как раз напротив руин замка. Палисадник у него голубенький.

– Чем дед занимался? Имя?

– Галантерейный магазин держал. Отто Рейнбах. Его все знали. Только в начале войны он умер.

Тяжело вздохнула.

– Ну как, пронесло?

– С газетами вы хорошо ввернули, – подытожила Марина, – пусть проверят – о Кависте писали. И с палисадником – недурно: гестаповцы и полицаи клюют на живописные детали. А то, что дед умер, похоже на страховку. Понадобится – сами поищут. Бойтесь переборщить.

Морозный воздух точно начал трескаться, долетел отдаленный гул.

– Опять обстрел, – сказала Сильва. – Почему-то ужасно тревожусь эти дни за мать.

В середине дня Воскова, Вишнякова и еще два курсанта работали с другим инструктором, большим, нескладного сложения человеком, которого все здесь между собой называли «дядей Мишей». Знали, что он партизанил и был незаменим по части организации взрывов. Дядя Миша водил курсантов в лес, и здесь они должны были закладывать под пенек или ветку толовую шашку с шнуром, поджигать шнур и быстро отбегать, пока голубая искристая дорожка не взметалась в воздух грохочущим багровым каскадом. С каждым днем инструктор усложнял для курсантов задания; шнур, бывший некогда пятиметровым, сократился в десять раз. Говорил он сжатыми отрывистыми фразами, которые были под стать его резким, точным движениям.

– Немцы любят прощупывать рельс дрезиной. А эшелон – следом. На всю операцию – двадцать-тридцать секунд. Вот когда длинный шнур – кому спасенье, а нам мученье. Получайте полметра.

Тлел голубой шнур, и каждый из них стремглав летел, стараясь не споткнуться о кочку, не расшибить лоб о дерево, отбежать как можно дальше от огнеопасной толовой шашки.

– Товарищ инструктор, – попросила Сильва. – Можно, я сегодня пойду на двадцать сантиметров?

– Мне можно, тебе нет, – ответил дядя Миша.

– Но в жизни нужно и двадцать суметь поджечь и уцелеть. Верно?

– Жизнь не день… Еще наобожжешься.

Незаметно для них подошел начальник школы, прислушался, мягко сказал:

– Разведчику Восковой можно довериться. Подорвете и сообщите по рации приметы местности. Рация на пеньке.

Инструктор остро взглянул:

– Счет до десяти – и ложись!

Поджог шнура. Бег – вихрь. Один, два… восемь, девять..

Врезалась в сугроб одновременно с командой инструктора и грохотом тола. Еще успела подметить овражек и три раскидистых ели. Встала, отряхнулась, подбежала к пеньку, раскинула рацию. Пробилась «в школу» с трудом – эфир напоминал пчелиный улей. Доложила о выполнении задания.

– Есть двадцать сантиметров!

Дядя Миша сверил время, переглянулся с начальником школы: екнуло сердце – не иначе, с выходом на связь замешкалась.

– У вас в запасе была еще минута, – отметил начальник школы.

Вечером работали с Леной на приеме и передаче.

– Странно, – говорила Сильва. – Все время в ходу операция «Сатурн».

Лена тоже выловила в эфире это слово. Потом они услышали, как фельдмаршал Манштейн клялся своему фюреру, что прорвется к армии Паулюса. И наконец, поняли: Сталинград побеждает.

– Неужели без нас обойдутся? – вздохнула Сильва.

Вошла Марина. Услышала, о чем пекутся подруги. Резко сказала:

– Работы на всех хватит. Вы только учтите, вам еще готовиться и готовиться.

Потом заговорила медленно, неторопливо:

– Жила-была одна самоуверенная девчушка. Считала себя разведчиком высокого класса. Ей доверили позывные Центра, партизанские явки и много чего еще. Сбросили ее в маленький городок. Все она учла, все знала наперед. Не заметила только, что шелковый лоскуток от парашюта – да какой там лоскуток, так – две-три нитки – зацепился за пуговицу куртки. Ее задержали.

– Погибла?

– Спаслась. Но человек, который шел к ней на связь, остался лежать на мостовой. Я и сейчас его вижу перед собой.

Приказала:

– Одеться. Полный десантный комплект. Подучимся скрывать на снегу следы парашютной высадки.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ.

ЯВЬ И СОН КОМИССАРА

Он ворвался в город с полком, который встретили ожесточенными пулеметными очередями белогвардейцы, засевшие в гостинице и на колокольне церкви Михаила Архангела. В грохоте стрельбы было трудно различать отдельные команды.

– Товарищ член Реввоенсовета! – крикнул над его ухом молоденький командир роты. – Вы меня не узнали, а я вас узнал. Запевало моя фамилия. Комполка просил, чтобы вы не лезли в кашу.

– Что ж мне, кашу в котелке варить? – крикнул Восков. – Слушай, Запевало, бери полроты и сгони их с колокольни, а я со второй половиной гостиницу вытряхну!

– Есть, товарищ Реввоенсовет!

Отдал команду. Рота лежала, прижатая к земле, под плотной сеткой визжавших пуль. Не видя тех, кто находился за его спиной, Восков крикнул: «На белых гадов, за мной!» Сделал короткую перебежку, не упал, а вонзился в землю, слыша над головой захлебывающий лай пулемета.

Новые перебежки. Рядом застонали.

Семен сделал несколько крупных прыжков и бросил гранату в стекло подъезда. Они были уже вне досягаемости пулеметных очередей и, подождав, пока рассеется дым, ворвались в гостиницу, потом по боковой лестнице выбрались на крышу. Двумя-тремя метрами ниже них, на балконах, лежали за пулеметами белогвардейцы, оставленные для прикрытия бежавшей банды Булак-Балаховича. Восков взглядом измерил расстояние, прыгнул вниз, выстрелил, ударил наганом, отшвырнул ногой… Схватки шли уже на всех балконах. Пулеметы смолкли. Еще несколькими минутами позже замолчала и колокольня. Мощные раскаты «ура!» возникали то там, то здесь.

– На телеграф! – закричал Восков.

Они встретились с Запевало у телеграфа и разом ударили в двери. Послышался дребезжащий голос:

– Господа, вы от кого?

– Мы от революционной власти, – солидно сообщил Запевало. – Открывайте, папаша!

– Тогда прошу через окно, господа-товарищи, – произнес тот же голос, – меня здесь привязали к дверной ручке, а дверь заминировали. Лучше без взрывов, раз вы власть.

В пять часов утра Воскова видели в перестрелке у вокзала. Начдив его нашел на маленькой кривой улочке. Красноармейцы окружили большой сад, где укрывались белые.

– Товарищ Восков, – он взял его за руку, – вас ищут в штабе.

Восков вставил в затвор патрон и, разгоряченный боем, почерневший от пороховой гари, отозвался:

– В штабе только после боя, дорогой начдив! Только после боя!

Час спустя он телеграфировал в Петроград: «Ноябрь 25. Наши войска с боем вступили в Псков. На улицах, из домов кучки белогвардейцев пытаются оказать сопротивление. Рабочие к моменту вступления красноармейцев восстали. Взято много пленных и ценного военного имущества. От Военнореволюционного совета армии – Восков».

Теперь он мог заняться наведением революционного порядка в городе. Перед шеренгами только что вышедших из боя красноармейцев Седьмой армии, партизан, бойцов Особого коммунистического отряда и собравшимися на площади псковичами он сказал коротко:

– Будем строить новый Псков – советский.

В небольшом зале, принадлежавшем раньше архиву, Восков и Ян Фабрициус, назначенный чрезвычайным военнополитическим комиссаром на этом участке фронта, сдвинули в центр два огромных стола и, сидя друг против друга, занялись сочинительством… Обращения, приказы, записки… Окружить отряд Булак-Балаховича… Помочь семьям, пострадавшим от террора белых банд… Взять под охрану винные лавки и склады…

К ночи окончательно выдохлись. Фабрициус первым отбросил в сторону карандаш, засмеялся:

– А вы не находите, Семен Петрович, что из нас вышли бы отличные делопроизводители?

– Нет, нет, – живо возразил Восков, показывая на завалившие стол распоряжения. – Это не канцелярщина, дорогой комиссар, это наше оружие. И я собираюсь его широко применять для того, чтобы жизнь на Псковщине вошла в свое нормальное русло.

– А кем бы вы хотели стать, – задумчиво спросил Фабрициус, – когда вся Россия войдет в нормальное русло?

Семен покрутил головой:

– Ну и задали вы мне задачку, комиссар… Честное слово, за последние полтора десятка лет у меня и минуты свободной не было, чтоб насчет себя так далеко загадывать… Кем стал бы? Ну, поначалу – обыкновенным спящим человеком. Хоть на двое суток. К верстаку меня всегда тянет. Наверно, красивые вещи из дерева вытачивать мог бы… Детей воспитывать в нашем духе – хотя, чего там, к тому времени у них уже свои дети будут… Вечерами про революцию в молодежных клубах буду рассказывать. Чтоб у ребят и девчат глаза разгорались. А понадобится революции в мировом плане помочь – меня в поход долго упрашивать не надо.

– Восков всегда останется собою, – засмеялся Фабрициус. – Нет, вам просто необходимо, чтобы революция продолжалась вечно.

– Она и будет вечной, – убежденно сказал Семен. – Даже когда мы винтовки на склад сдадим. А теперь – спать, комиссар.

Спать им не дали. Пришел рабочий, сказал, что по распоряжению ВРК всех призывают выйти на расчистку завалов у хлебопекарни и больницы.

– Не хватает рук, товарищ комиссар. Чего это нам с местной буржуазией нянчиться? Призовите ее именем революции.

Комиссары дружно засмеялись. Приказ был подписан сразу. Фабрициуса разбудили утром громкие голоса, Восков пояснял владельцу мануфактурной лавки:

– Во-первых, у нас мало свободных рук. Во-вторых, вы отхватили недурные прибыли при немцах, и нужно же как-то замаливать свои грехи перед рабоче-крестьянской властью. В-третьих, поработать физически – полезно каждому, и я сам рядом с вами буду таскать камни.

– Вы прирожденный полемист, – отметил Фабрициус. – Вам бы в газету, Семен Петрович.

Он и о газетах думал. Стал частым гостем в «Псковском набате», рассказывал репортерам, как был разъездным рабочим корреспондентом, снабжал их интересной информацией из частей. А услышав, как они ломают голову над текстом оповещения местной буржуазии о том, что в ее квартиры начинается вселение рабочих, сел и тут же набросал несколько едких фраз: «Буржуа, не забудьте на новоселье одеть калоши, открыть зонтик – там холодно, там сыро и тесно, в рабочих подвалах, там пахнет смертью и страданием. Но… в галошах, с зонтиком – там можно жить». Этими словами, набранными крупным кеглем, открывался номер газеты.

Седьмая продолжала наступать, и он не мог долго засиживаться на месте. Восков возвращался в штаб ночью, диктовал Сальме несколько распоряжений, наскоро съедал свой ужин – ломоть хлеба, запивая его кружкой воды, и засыпал на рваном диване, а если диван бывал занят, устраивался на столе, за которым только что рассматривал с начштаба карту. Через час-два поднимался освеженный, разыскивал на рассвете секретаря и извиняющимся голосом говорил:

– Ты уж, товарищ Сальма, не ругай простого столяра… но только мне показалось, что наш последний приказ составлен очень уж деликатно. Давай покрепче завернем.

И «заворачивали»: «Поменьше прав и побольше обязанностей… Подальше от котлов, поближе к огню».

– Это обидит честных политработников, – предположила Сальма.

– Честные не примут на свой счет, – отрезал он. – Воспитывать могут только люди высокой личной ответственности. Размножь приказ, товарищ.

В эти первые дни девятнадцатого года, когда Седьмая армия, растекаясь по просторам Севера, отжимала германских оккупантов и белогвардейские части, Восков старался укреплять связь армии с населением, находил новые решения. Началось с Новгорода, где он собрал группу безработных репортеров и предложил им основать новую газету.

– Ее будут выпускать местный Совет и наш политотдел, – предложил он. – Информацию из полков мы вам обеспечим, а вы нам обеспечьте материалы из глубинок уезда. Только уговор: писать так, чтоб у людей глаза разгорались!

Так возникли «Новгородская звезда», «Олонецкая звезда», «Повенецкая звезда» – до самых отдаленных деревень доходили эти небольшие исчитанные странички. Восков по пути заезжал в редакции, отмечал каждую газетную удачу. Резолюцию 6-й роты 171-го полка комментировал с особым удовольствием.

– «Мы, стрелки 6-й роты, заявляем всем социал-предателям и защитникам иностранного капитала: прочь с нашей дороги!.. Мы не допустим, чтобы на нас опять надели цепи рабства. Да не будет этого никогда, пока мы, стрелки 6-й роты, живы!» Чуете? Шестая рота бросает вызов империализму! А сколько у нас таких рот!

С рассказа о молодых газетах начал он свое выступление на Первой конференции коммунистов Седьмой армии, которая избрала его председателем, а затем командировала на VIII съезд партии.

Делегатов Седьмой было свыше полутора тысяч. Заседали в большом зале Смольного. Объявив перерыв, Семен ненароком положил голову на руки и моментально уснул. Он уже не слышал, как по залу пронеслось солдатское «тс!..», как замахали руками на фотографа, щелкнувшего не вовремя затвором…

Что ему снилось? Малыши, которых он сам же отправил в степи, истоптанные махновцами? Запевало, который клялся, что ему уже «с неделю назад шестнадцать»? Или начдив, который звал его из «каши» и которому он ответил: «В штабе только после боя…»

Прозвенел колокольчик.

Двое суток передышки революция не могла ему дать, но десять минут подарила.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ.

РАССТАВАНИЕ

– Дали бы нашим ученикам отпуск, а нас, – мечтательно проговорила Сильва, – туда!

– Рапорт, Сивка, подать, что ли? – раздумывала вслух Лена. – С другой стороны, нас еще шлифуют…

– Отшлифуют, когда наши уже в Берлин войдут!

Миновали зима, весна и лето насыщенного боями сорок третьего. Учащиеся «лесной» школы многое пережили, многое узнали. Никогда из их памяти не изгладится ночь с 18 на 19 января, когда не спал раскованный от блокады Ленинград и не спали они, люди, которых готовили к трудной судьбе и у которых наша армия «перехватывала» плацдарм за плацдармом. Они радовались сводкам Совинформбюро и относились к ним ревниво.

– После войны будем себе объяснять: «Нас шлифовали», – горячилась Сильва. – Так, что ли?

Программа тренировки усложнялась. Их знакомили и с новыми языковыми оборотами, вошедшими в обиход рейха, и с новыми образцами немецких мин. Случилось непредвиденное. Дядя Миша заметил, что один из новичков взял для опробования мину еще не проверенного действия, когда тот уже отбегал. Инструктор успел только броситься ему наперерез и прикрыть его своим телом. Юношу взрыв только оглушил. Но дядя Миша не поднимался. Когда его брали на носилки, он открыл глаза и шепотом сказал: