Текст книги "Призрак Сталинграда 6 (СИ)"

Автор книги: Рафаэль Дамиров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Операционный стол соорудили из снятой двери, уложенной на козлах. Она покачивалась, поэтому под одну ножку подбили обломок кирпича.

Над столом на проволоке висели две керосиновые лампы, но света всё равно не хватало. Жёлтые пятна ложились на рану неровно, руки врача тоже отбрасывали тени. Когда приходилось работать глубоко, Лукич брал третью лампу и держал её почти над плечом хирурга, стараясь не дышать и не заслонять свет.

На примусе кипел металлический стерилизатор. Инструменты проваривали в нём, потом выкладывали на приготовленный лоток из нержавейки. Рядом стояли ведро с кипячёной водой и таз, куда складывали использованные зажимы, ножницы и корнцанги перед тем, как снова загнать их на примус. Окровавленные бинты бросали в отдельное ведро.

Военврач Клюев стоял у стола вторые сутки. Фёдор Матвеевич был немолод, а за эти дни весь оброс седой щетиной. За двое суток он спал в общей сложности часа полтора, урывками по десять минут, и просыпался от того, что Лукич трогал его за плечо. Утром выпил кружку остывшего чая, и это была вся его еда за день. К вечеру Нюра заметила, что пальцы его стали плохо слушаться, и он дважды ронял зажим.

– Эфир, Аннушка, – сказал Клюев, не поднимая головы. – Остался?

– Утром последний израсходовали.

– Новокаин?

Нюра посмотрела на столик:

– Мало. На одну хорошую анестезию не хватит.

Клюев нахмурился.

– Плохо. Давай всё, что можно. Кожу и вокруг раны обколем как следует.

Он посмотрел на бойца, которого Лукич укладывал на стол.

– Предупреди его.

Нюра склонилась к раненому:

– Слушай меня, родненький. Сейчас сделаем уколы вокруг раны. Сначала станет легче. Когда доктор пойдёт глубже, может снова заболеть. Сильно. Кричи, если невмоготу, только уж ногой не дёргай. Лукич будет держать.

– Понял, сестричка. Делайте дело своё.

Клюев ввёл новокаин в несколько точек вокруг раны на бедре, подождал минуту и начал работу. Рассёк края, раскрыл раневой канал, осторожно убирая размозжённые ткани. Сначала боец только тяжело дышал, потом когда хоть как-то обезболенные ткани были пройдены, и он завыл, вцепившись зубами в свёрнутый бинт.

В глубине раны вдруг показалась алая кровь. Она пошла короткими толчками.

– Артерия. Ветвь, – сказал Клюев. – Зажим.

Нюра вложила зажим ему в руку.

Несколько минут Клюев ещё работал. Нюра подавала инструменты, следила за зажимами и по его команде промокала кровь марлевыми тампонами.

– Лигатуру.

Она подала нить. Клюев потянулся за ней, но пальцы прошли мимо. Попробовал ещё раз – и снова не попал. Нюра посмотрела на его руку внимательнее. Пальцы мелко дрожали, Клюев никак не мог ухватить нить.

– Фёдор Матвеевич…

Он поднял голову. Лицо побелело, на лбу выступил холодный пот. Клюев посмотрел на Нюру, но будто не сразу понял, кто перед ним. Хотел что-то сказать, качнулся и схватился рукой за край стола.

Нюра впервые за двое суток испугалась не за раненого.

– Лукич! Подхвати!

Лукич успел прежде, чем Клюев упал. Обхватил его под мышки и помог опуститься на пол, потом вместе с Нюрой перетащил к топчану у стены.

– Ноги выше, – приказала она. – Ящик подложи.

Нюра расстегнула Клюеву ворот. Прижала пальцы к шее. Пульс был частый и слабый. Нюра поднесла к носу ватку с нашатырём.

Он дёрнул головой, закашлялся и открыл глаза.

– Что… Что вы…

– Лежите, Фёдор Матвеевич. Не вставайте.

Клюев попытался приподняться на локте.

– Операция… Там зажимы…

– Зажимы держат, – уложила его Нюра обратно.

– Я должен…

– Вы сейчас к столу подойдёте – да и сами ляжете, – сказала Нюра. – Так что полежите-ка хоть несколько минут.

– Аннушка…

– Ничего вы в таком состоянии не сделаете. Я закончу. А вы будете говорить, что делать.

Со стола донёсся хриплый от страха голос пациента:

– Сестричка… Он что, помер? Сестричка!

– Не помер. Устал товарищ доктор, но нас с тобой не оставит. Лежи спокойно и ногой не дёргай. Зажимы сорвёшь, снова кровь пойдёт.

Она вернулась к умывальнику. Раз она отвлеклась, помогая Клюеву, руки нужно было обрабатывать заново. Ласточкина быстро вымыла их в тёплом растворе нашатырного спирта, вытерла стерильной марлей и тщательно протёрла спиртом. На всё ушло минута-две, а ей казалось – вечность.

Когда вернулась к столу, крови в ране чуть прибавилось. Нюра закончила операцию, поставили дренаж и наложила швы.

Боец огромными глазами глядел на неё, мокрый и серый, но живой.

– Всё, – сказала она. – Всё, миленький. Кончилось.

– Спасибо… – Он шевелил губами, и голоса почти не слышно было. – Спасибо, сестричка. Спасла ты меня.

Санитары унесли его.

В землянке стало слышно, как за пологом шуршит о берег Волга и стучат одна о другую льдины.

Клюев сел на топчане и потёр лицо ладонями.

– Аннушка, – сказал он. – Ты никому не говори. Что я вот так. Грохнулся, как барышня, стыд один.

– Какое там, Фёдор Матвеевич. Двое суток на ногах. Кто бы не грохнулся.

– Ты бы не грохнулась. – Он поглядел на её руки. – Ты же столько же на ногах. У тебя рука не дрогнула.

– А чего ей дрожать? Некогда.

– В хирурги тебе надо, дочка. После войны в институт пойдёшь.

– После войны я крови и видеть не хочу. Насмотрелась, – Она вымыла руки и крикнула:

– Лукич! Заносите следующего!

Клюев спустил ноги с топчана, упёрся в него руками, хотел встать и не смог.

– Погоди. Аннушка, я пока не могу. Дай минуту.

– А вы и не вставайте. – Нюра ловко пододвинула к столу снарядный ящик ногой, чтобы руки оставались чистыми. – Сядьте вот сюда. И шаг за шагом говорите мне, что делать.

Клюев посмотрел на неё несколько секунд и кивнул. Потом тяжело перебрался на ящик. К тому моменту санитары внесли следующего.

– Повязку сразу не снимай, – негромко, но очень чётко сказал Клюев. – Пульс сперва проверь. Спроси, когда ранило.

Нюра обработала руки ещё раз и наклонилась к раненому.

* * *

Друзья! Пока ждёте очередную главу, рекомендую мой законченный цикл «Начальник милиции» – все шесть книг уже написаны!

Наш современник попадает в прошлое и оказывается в советской милиции. Теперь он кинолог, носит погоны и ловит бандитов.

И получается у него это чертовски хорошо.

Ещё бы. Ведь он сам – бывший урка и знает преступный мир с той стороны, о которой честные милиционеры могут только догадываться.

На первый том сейчас хорошая скидка.

Читать тут: /reader/353762/3370132

Глава 11

Заключённых вывели на утреннее построение. Сонный фельдфебель Шульц из охраны лагеря стоял перед шеренгами со списком и выкрикивал фамилии. В ответ по строю катилось хриплое, простуженное и только потому неодинаковое «здесь», «здесь», «здесь».

Напротив стояло административное здание лагеря, короткий кирпичный барак с крыльцом. Дверь открылась, и на крыльцо вышла женщина.

Элеонора зябко повела плечами, подняла воротник пальто и остановилась у перил. Она глядела на строй будто бы с праздным лицом скучающего человека, но взгляд её настырно скользил по осунувшимся лицам, по фигурам в драных шинелях, что грели руки, сунув их под мышки. Никто не увидел бы в этом взгляде ничего, кроме ленивого любопытства к человеческой беде. Только когда взгляд дошёл до третьей шеренги и нашёл там Ростовцева, она перевела дыхание:

– Живой…

Губы её шевельнулись, и слово вышло почти без голоса.

– Что ты сказала, дорогая?

Она вздрогнула. Голос прозвучал у самого уха, и на плечо ей легла рука в чёрной кожаной перчатке. Она не слышала, как гауптман Бреннер подошёл сзади. Он умел ходить тихо, она это знала, и всё равно вздрогнула.

– Ничего, Гельмут. – Элеонора обернулась и улыбнулась ему. Она делала так уже не раз: подать улыбку чуть снизу, немного виноватую, потому что именно эта улыбка ему нравилась. – Зябко сегодня. Я таких холодов в Сталинграде в это время не помню.

– Я думал, это и есть русская зима.

– Нет. Зима ещё впереди. Сейчас мороз только ночью, а придёт зима, будет и днём, круглые сутки. – Она кивнула на строй. – Мне вот на них смотреть холодно. Люди мёрзнут. Распорядись, чтобы им выдали тёплое.

Она произнесла это так, словно такая мера играла бы в её пользу, разрешая личное неудобство.

– С этим сейчас плохо, – Бреннер обнял её за плечи крепче, чем обычно. Она попыталась чуть отстраниться. Он не отпустил. – Но объясни мне, почему это тебя волнует. Ты русская, и потому…

– Ой, Гельмут, – с лёгкой, игривой досадой щелкнула она языком. – Я женщина. И прежде всего мать. Или тебе нравится, что я прихожу к тебе уже расстроенной?

– Мне кажется, тебя особенно волнует один из них.

– Не понимаю, о чем ты…

– Не делай из меня дурака, Элеонора. – Голос его остался на удивление ровным. – Тот, с которым ты танцевала. Я видел, как ты на него смотришь здесь.

– Гельмут. – Она изобразила обиду, и вышло хорошо, потому что обида в ней была неподдельная, только не на то, о чём он думал. – Что ты такое говоришь? Какой это «тот»? Мне нет никакого дела до заключённых.

– Разумеется.

Он глядел на строй поверх её головы.

– Смотри, Элеонора. Это не люди. Это псы, которые готовы глотки рвать за кусок хлеба. Их нельзя жалеть. Нельзя уважать. И уж тем более нельзя любить. Ты всё не можешь забыть его… Я сделаю так, что они – все они – будут вызывать у тебя не жалость, а только отвращение.

Он взял в руки серую буханку хлеба.

– Смотри, что сейчас будет.

* * *

Фельдфебель вытянулся, когда гауптман подошёл к строю, и оборвал перекличку на середине фамилии.

– Сегодня обеда не будет, – объявил Бреннер.

По шеренгам прошёл недовольный гул. Обед отменяли уже не впервые, но всякий раз до последнего надеялись, что сегодня накормят. Ведь завтрака вовсе не предусмотрено. Только обеденная и вечерняя кормежка.

– Продовольственная колонна задерживается. Всё, что осталось, получат охрана и части на передовой. Если что-нибудь останется после них, получите и вы. Но я бы на это не рассчитывал.

Гул стал громче.

– Надеюсь, причины объяснять не требуется. Там воюют солдаты. Они нужны Германии. Вы же здесь для того, чтобы искупить свою вину.

– Мы тоже каждый день работаем под русским огнём, герр гауптман, – донеслось из второй шеренги. – И гибнем там не реже солдат.

Бреннер повернул голову.

Говорил Штайн – здоровяк с изуродованным ухом. Голоса он не повышал, но услышал его весь строй.

– Вы рискуете не ради победы и не ради Германии, – ответил Бреннер всё тем же спокойным голосом. – Вы здесь для того, чтобы упорным трудом стереть память о своих преступлениях. Это не одно и то же.

Он поднял буханку. Разговоры сразу стихли, весь строй смотрел на хлеб.

Бреннер отломил кусок и бросил в первую шеренгу. Один из заключённых поймал его обеими руками и сразу сунул в рот – тут же, почти не жуя, стал глотать.

Следующий кусок гауптман бросил ближе. Хлеб упал перед сапогами.

Несколько человек дёрнулись одновременно, но пока удержались.

Бреннер отломил ещё и кинул совсем близко, почти себе под ноги.

Кто-то из первой шеренги не выдержал. Шагнул вперёд, нагнулся. Сосед толкнул его плечом и тоже полез за хлебом. Третий схватил кусок первым, получил кулаком в лицо и выронил его обратно в грязь.

А гауптман кидал и кидал. Через минуту строй совершенно посыпался. Люди бросались вперёд, становились на колени, шарили ладонями по подмёрзшей земле. Один вырвал хлеб из руки товарища, другой повис у него на спине. Кто-то получил сапогом в бок и всё равно тянулся к крошкам. Хлеб падал в пыль, его подбирали вместе с землёй и тут же ели.

Бреннер продолжал отщипывать куски и бросать их то ближе, то дальше, заставляя людей буквально лезть друг через друга.

Фельдфебель Шульц стоял рядом со списком в руке и молчал.

Фогель так и застыл на месте. Рядом в строю не двинулись Штайн и Ростовцев, и дальше по шеренге ещё несколько человек стояли, глядя в землю. Серые пористые куски падали у них под ногами, и они не смотрели на них. Штайн упер взгляд в землю, чувствуя, как жгутом скручивается голодное брюхо. Фогель смотрел на Бреннера, сжигая свой голод в огне презрения. А Ростовцев глядел на крыльцо.

Бреннер ждал одного. Когда нагнётся Ростовцев. Ждал, кидая, и с каждым куском лицо его делалось темнее, потому что Ростовцев стоял прямо и глядел мимо него, вверх, туда, где у перил ждала женщина в пальто. Бреннер обернулся. Элеонора тоже смотрела на Ростовцева. Она поймала взгляд Бреннера, спешно отвела глаза, повернулась и вошла в здание, дверь за ней закрылась.

Бреннер швырнул остаток буханки в строй целиком. Её разодрали в воздухе.

– Встать! – крикнул он. – Становись!

Бреннер махнул рукой. От караульного помещения подбежали вожатые с овчарками на поводках.

Собак подвели вплотную к сцепившимся заключённым, так, что те рвались к заключённым и уже поэтому вполне могли их достать. Одна овчарка вцепилась кому-то в рукав, другая ухватила зубами ногу. Люди шарахнулись в стороны, закрывая головы руками. Свалка рассыпалась за несколько секунд.

Конвоиры прикладами и пинками загнали заключённых обратно в шеренги.

– Вы отребье, – процедил Бреннер, когда строй, наконец, выровнялся. – Не достойны называться немецкими солдатами. Посмотрите на себя. Каждый из вас оказался здесь заслуженно. И я позабочусь, чтобы вы не забыли ни одного дня, проведённого в этом месте.

Возражать ему вслух давно перестали. Бреннер видел молчание и принимал его за покорность. И не знал, что этим лишь помогает Фогелю – новому неформальному лидеру заключенных. После таких выходок ночью к нарам Фогеля всё чаще подходили люди. Садились рядом, сначала, как правило, молчали, потом спрашивали, правда ли он собирается что-то делать и есть ли хоть какой-нибудь шанс выбраться отсюда.

За последние три дня шестнадцать человек уже получили ответ от него. Шестнадцать знали и название, которое Рудольф придумал для их маленькой группы: «Свободная Германия».

* * *

– Сегодня особое задание, – сказал Бреннер и развернул лист. – Расчистка завала в заводских районах. Нужно освободить проход для техники. Работать будете весь день. Сейчас назову тех, кто едет.

Он начал читать фамилии, и после каждой в строю становилось тише.

– Фогель. Ростовцев. Штайн…

Такие списки здесь давно прозвали смертными. Неофициально, разумеется. Просто слишком часто люди, которых утром вызывали на «особое задание», вечером уже не возвращались на свои нары.

Те, чьи фамилии не прозвучали, едва заметно выдыхали. Радоваться в открытую никто не решался, но все знали, что означает расчистка завалов под огнем русских.

Туда уже отправляли рабочую команду из лагеря. Немецкий тягач разбирал проход между кварталами: вытаскивал балки и крупные куски перекрытий, а заключённые таскали кирпич и мелкие обломки вручную. Задача была вполне ясна и, казалось, не должна была стоить слишком больших усилий.

Потом русские каким-то чудом затащили целую пушку на четвёртый этаж соседнего дома.

Первый осколочный снаряд разорвался у самого завала. Нескольких убило, других посекло осколками, остальные бросились в проломы. Вторым русские попали в тягач. Машина встала прямо в проходе, и продолжать расчистку стало бессмысленно. Тогда работу свернули.

Но все прекрасно понимали: не подбей русские тягач, в тот же момент уцелевших снова выгнали бы к завалу. И разбирали бы они его дальше – под огнём, пока проход не был бы расчищен или же работать стало бы некому.

Крытый брезентом грузовик уже ждал у ворот названных «счастливчиков». Мотор работал на холостых, тянуло сизым выхлопом. Рядом курили конвоиры, поглядывая на строй.

– Оттуда мы не вернёмся, – проговорил Штайн, едва повернув голову к Фогелю. – Сегодня, Руди. Сейчас. Другого случая может не быть.

– Не все готовы.

– А когда будут? Мы всё обсудили. Каждый знает, что делать. Ждём только твоего сигнала.

Фогель смотрел перед собой.

Заточки были сейчас у многих его людей с собой. Обычно их прятали под половицей в дальней части барака и доставали только перед утренним выходом. Будто репетировали. После работы заключённых обыскивали куда тщательнее: охрана знала, что с рабочих площадок можно пронести гвоздь, кусок проволоки или какой-нибудь острый обломок того. Утром же проверяли бегло – пересчитывали, оглядывали одежду, иногда заставляли распахнуть шинель. Сегодня, поскольку перекличка была прервана приходом Бреннера, обошлись и без этого.

Под левыми рукавами у большинства людей Фогеля были намотаны своеобразные жгуты: полосы ткани и ремни. Снаружи ничего не было видно. Такая нехитрая броня должна была защитить от собачьих зубов, дать хоть несколько секунд, если пёс вцепится именно в выставленную руку.

И все они, свои люди, стояли рядом. Три ночи назад они незаметно поменялись местами на нарах и с тех пор старались выходить из барака одной компанией. За несколько дней охрана привыкла видеть их вместе и перестала обращать внимание.

Штайн прав, они уже подготовили всё, что только могли.

Оставалось начать.

– Хорошо, – тихо сказал Фогель. – Я подам знак. Передай остальным.

Штайн коснулся локтем Лукаса. Тот передал сигнал следующему, тоже коснувшись его локтем. Через несколько секунд все шестнадцать посвящённых уже знали: всем готовиться.

Но заметил это не только один из них. Бледный, с красными от недосыпа глазами Конрад Мертенс вдруг шагнул из строя.

Ближайший конвоир среагировал слишком быстро, тот не успел заговорить. Прикладом ударил Мертенса под рёбра, так что он согнулся и рухнул на колени.

– Назад в строй! – рявкнул фельдфебель.

Мертенс судорожно втянул воздух и просипел:

– Они… хотят бежать… Фогель… и…

Бреннер резко обернулся, лицо его так и перекосило:

– Что⁈

Фогель шагнул вперёд и поднял правую руку. Все вокруг затихли, а Рудольф резко опустил ее, будто рубанул невидимой саблей.

Это и был условленный сигнал. Люди Фогеля знали, что делать. Остальные заключённые же просто увидели, как ещё один человек вслед за Мертенсом вышел из строя и как-то картинно и чеканно сделал взмах. Охрана тоже не успела ничего – свой донос Мертенс из-за удара выдохнул слишком тихо. Несколько голов повернулись к Фогелю, фельдфебель открыл рот, ближайший конвоир перехватил карабин поудобнее.

И тогда больше двадцати человек из отряда Фогеля ударили одновременно.

* * *

Альберт Лангенау без стука вошёл в кабинет отца. Оберст поднял голову от разложенной на столе карты, которую он рассматривал уже который день подряд, будто там, среди линий и пометок, мог быть написан ответ на главный для него вопрос: «Как одолеть русских?».

– Где ты был? – спросил отец.

– В Гумраке, – безразлично ответил Альберт.

– Результат?

Молодой офицер снял перчатки и положил их на край стола.

– Никакого. Растяпа Хайдеман никого не опознал. В госпитале больше ничего полезного не нашлось.

Курт несколько секунд смотрел на сына, а потом с некоторым облегчением выдохнул.

– Именно поэтому я не хотел, чтобы ты ехал туда сам. Смертью Виммера уже занималась жандармерия. Если появятся признаки русской агентуры, материалы передадут дальше. Тебе завтра готовить свой участок.

– На жандармов у меня нет надежды. Они нашли удобное объяснение и на нём остановились.

– Возможно. Но сейчас тебя должно занимать другое. Скоро начинается наступление. Триста пятая и триста восемьдесят девятая дивизии идут к Волге. Им придали пионеров, штурмовые орудия и артиллерию. На нашем участке тоже пойдём вперёд. Всё должно быть подготовлено, до мелочей. Вот твоя задача на сегодня. Остальным займутся без тебя. Остальное – не важно.

– Призрак действует на нашем участке. Я ловлю Призрака. Разве это не важно?

– Я найду стрелка, который ликвидирует этого снайпера.

Лицо Альберта стало будто бы каменным.

– Ты уже находил. Сначала Баварского Охотника, потом целую группу под командованием дяди Генриха. Чем всё закончилось, напоминать тебе не нужно.

Курт отодвинул кресло и поднялся:

– Мне тоже известен результат, Альберт. Там, где достаточно отправить унтер-офицера, идёшь ты. Где справился бы патруль, появляешься лично. Облавы, допросы, казни, теперь госпиталь. Ты не умеешь оставаться в стороне, даже когда твоё присутствие ничего не меняет.

– Офицер должен быть рядом со своими людьми.

– Офицер должен быть там, где от него больше пользы, сын.

Альберт усмехнулся:

– Это удобно говорить из кабинета.

Курт остановился и повернулся к нему:

– Думаешь, я боюсь выйти на улицу?

– Я этого не сказал.

Однако взгляд его говорил больше, чем слова. И отец, и сын это знали.

– Нет, но хотел. – Курт выдержал паузу. – Но послушай, Альберт. Ты всё время кому-то что-то доказываешь. Мне, солдатам, самому себе. Тебе мало выполнить приказ. Нужно, чтобы все знали: это сделал обер-лейтенант Альберт фон Лангенау. Ты очень этим занят, и это… нехорошо для службы.

Обер-лейтенант качнул головой.

– Солдаты должны видеть, что командир не прячется за их спинами.

– Солдатам, – старший фон Лангенау ткнул пальцем в стол, а со следующими словами ещё и ещё, – нужен командир, который знает, зачем посылает их вперёд, а не человек, который каждый раз идёт первым только потому, что боится показаться трусом.

– Осторожнее, отец.

– Я не пытаюсь принизить твои достоинства, Альберт. Я хочу, чтобы ты остался жив.

– Ты считаешь, что я без причины подставляюсь под пули?

Голос обер-лейтенанта так и звенел холодом.

– Я считаю, что ты слишком часто оказываешься там, где вполне мог послать другого.

– Прости, отец, но это моя жизнь. И решать, рисковать ею или нет, буду я.

– Даже если ты меня сбрасываешь со счетов, как отца, ты должен помнить, что, пока носишь офицерские погоны, твоя жизнь принадлежит не только тебе.

– За два дня я нашёл тайный ход русских, который твои люди искали два месяца. Вычислил несколько их опорных пунктов. Нашёл тех, кто им помогает. Или это всё не стоит некоторой толики риска?

– И решил, что теперь понимаешь Сталинград лучше людей, которые воюют здесь с лета, – Курт покачал головой. – Но это Россия, Альберт. Здесь слишком многое оказывается не таким простым, каким выглядит на карте.

Лангенау-младший протянул руку к столу, под пальцами скрипнули кожей перчатки.

– Очень скоро всё закончится. Мы возьмём город.

– Возможно. А я, если хочешь знать, последние несколько дней читаю сводки с Дона. Перед румынскими дивизиями появляется всё больше русских частей. Танки, новые соединения, движение по ночам. И если они ударят по румынам, нам придётся вытаскивать силы из города. А если фланг не выдержит, все эти дома, подвалы и несколько метров улицы, за отрезки которых мы платим сотнями людей, перестанут что-либо значить. Коммуникации растянуты, серьёзного резерва почти нет. Вот, что я вижу.

– Поэтому ты снова добиваешься моего перевода? Я никуда не поеду.

Альберт не сказал вслух того, на что надеялся. Его отец отвёл взгляд и никак не дал понять, что догадывается о чаяниях честолюбивого отпрыска.

– Тогда обещай хотя бы одно. Если наступление одиннадцатого не даст того результата, которого ты ждёшь, ты согласишься на перевод. Без споров.

– А если мы выйдем к Волге?

– Тогда этот разговор можно будет забыть.

– Нет. Я офицер. Что бы ни случилось, я останусь воевать.

– Упрямец!

Курт жёстким от напряжения шагом подошёл к занавешенному окну, вцепился в край брезента и резким движением сорвал его с крючьев. В кабинет сразу потянуло холодом. Вместе с ним вошёл тусклый ноябрьский свет. За открывшимся окном лежал Сталинград: дома без крыш, чёрные оконные проёмы, заваленные кирпичом улицы. Над кварталами висел пеленой дым, кое-где сквозь него поднимались свежие столбы после разрывов.

Оберст остался у стены, сбоку от открытого проёма. В окно он даже не посмотрел.

– Посмотри, Альберт. В августе нам точно так же объясняли, что город достаточно разбить артиллерией и авиацией. И мы его разбили. Разбили. Я много недель вижу эти руины. И что изменилось? Русские перебрались из домов в подвалы и норы и продолжают стрелять. Вот почему я не люблю, да нет, не могу понять твоё «скоро всё закончится». А ты понимаешь, почему говоришь так?

Альберт смотрел за плечо отца. Там, через пустырь, за низкими крышами слободки, темнела трёхэтажная школа. Окна зияли пустыми проёмами. В левом крыле, на третьем этаже, находился его караульный пост – трое солдат. Утром Альберт собирался сам подняться туда и проверить несение службы.

Он перевел взгляд на отца и проговорил:

– Задёрни брезент.

– Что?

– Закрой окно. Нельзя держать его открытым лишь ради нашего спора.

– Я знаю, где можно стоять, Альберт, – усмехнулся Курт и повёл рукой чуть вперёд, – потому что знаю этот город. А ты…

Договорить он не успел.

Со стороны школы раздался хлопок. Одиночный винтовочный выстрел. Курт дёрнулся, задевая сапогом упавшую занавесь, будто наткнулся на что-то грудью, и брезент хлопнул, рождая будто бы эхо того страшного хлопка. Оберст отступил на полшага и посмотрел на сына. На лице было недоумение и страх.

Потом ноги фон Лангенау вдруг подломились, и он упал под самое окно. Сталинград всё так же исходил пеплом и дымом – ничто не мешало видеть его теперь.

– Отец!

Альберт рванулся к нему.

Открытое окно оказалось прямо перед ним. За ним – пустырь и тёмная коробка школы. Ледяная мысль обожгла Альберта. Снайпер! Он ведь стрелял из здания той самой школы! И я для него открылся!

Бах! – раскатисто донеслось с улицы.

Это со стороны школы донесся второй винтовочный выстрел.