Текст книги "Призрак Сталинграда 6 (СИ)"

Автор книги: Рафаэль Дамиров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Жёлтая муть набилась в трубу так густо, что свет фонаря едва пробивал её на несколько шагов. Кузьма полз почти вслепую и думал только об одном – лишь бы никто не попался навстречу.

Дышалось в противогазе тяжело. Воздух через коробку шёл туго, каждый вдох приходилось будто вытягивать из неё силой, и сердце бухало в самые уши. Гофрированная трубка то и дело задевала всё подряд, коробка билась о бок в сумке.

Кузьма только придержал её локтем и пробормотал:

– Дыши, коробочка, дыши, милая. Нам с тобой дорога короткая.

Труба в этом месте была заметно продавлена, порвана. Её расчистили, но железные «лохмотья» свисали внутрь, и в темноте Кузьма с размаху приложился лбом и носом о такой выступ. Правое стекло маски хрустнуло, побежала трещина, а у самого края выкрошился маленький осколок. Маска сразу перестала держать газ.

Кузьма прижал её ладонью к лицу и пополз дальше.

Сначала ничего не произошло. Потом защипало правый глаз. Ещё немного – и начало драть нос и горло, под маской потекли слёзы, душил нестерпимый кашель. Кузьма понял, что времени у него осталось немного. Сколько именно – неизвестно.

Он пополз быстрее. Рывок за рывком из последних сил, сквозь удушье и темноту в глазах.

В горле скребло всё сильнее, будто наждаком провели. Кашель рвался наружу, и Кузьма давил его, глотал, старался дышать реже, но не выходило.

А впереди уже были немцы.

Сперва он услышал скрежет железа, а потом приглушенные голоса сквозь противогазы. И вот в жёлтой мути впереди дрогнул слабый свет их фонаря.

Потом по своду заплясали отсветы фонарей, и по числу их выходило, что лезет немцев много, один за другим, целая цепь. Пережидать свою отраву снаружи они не стали. Шли следом за дымом, чтобы взять всех в подвале тёпленькими.

Ещё рывок – и вот Кузьма наткнулся рукой на оборванный провод. Он ощупал его пальцами и сразу понял: перебит не случайно. С срез был ровный, явно ножевой.

Вот почему не сработала машинка.

Немцы нашли линию по пути и перерезали её, а до самих зарядов, видно, не добрались. Сапёры хорошо спрятали их в одном из проломов трубы. Теперь заряды были уже близко.

Впереди снова мелькнул свет. Кузьма прижался к стенке трубы и вытащил первую гранату. Немцы приближались – слышался скрежет снаряжения о металл, тяжёлое дыхание, приглушённые голоса.

Размахнуться в трубе было негде. Кузьма выдернул чеку, вытянул руку и одним движением кисти, без замаха, что есть силы катнул лимонку вперёд по дну трубы.

Она застучала и скрылась в темноте.

Кузьма вжался лицом в ржавчину дна и закрыл уши руками, а рот открыл.

Грохнуло.

Ударом Кузьму припечатало к стенке. Уши он зажимал, а всё равно в голове взвыло так, будто его с размаху огрели железным листом. Несколько секунд Бабаев не слышал ничего, только чувствовал, как по спине сыплется что-то.

Потом сквозь звон начали пробиваться крики, глухие, сдавленные резиной. Свет впереди погас.

Выходит, он их задержал.

Сообразив это и усилием уняв вой в голове, Кузьма пополз дальше.

После взрыва жёлтую муть здесь немного разметало, дышать на несколько мгновений стало легче. Но сам Кузьма этого уже почти не замечал. Правым глазом он не видел вовсе, левым различал только мутные пятна. Фонарик ещё был в руке, но свет от него куда-то пропал. Кузьма поднёс его ближе к лицу, щёлкнул выключателем раз, другой.

Ничего.

Пополз дальше и через несколько метров заметил другое: гимнастерка как-то странно липла к спине. Он бросил фонарь – решил, что тот сломался. Кузьма пока не понял, что ослеп.

Гимнастерку же всё больше пропитывала кровь. Кузьму зацепило осколком собственной гранаты.

Боли почти не было, только тело стало тяжелее и при каждом толчке хуже слушалось. Где-то в боку тоже тянуло резью. А между тем снова послышались впереди скрежет и голоса.

– Доберусь, – упрямо пробормотал Кузьма.

Но дальше ползти и не нужно было – наконец, пальцы нащупали знакомую нишу. Здесь разрывами и бомбёжками трубу порвало, тут был один из завалов, который гарнизон когда-то расчистил. И там, в земле, лежали бруски тола, стянутые в аккуратные пакеты.

– Вот вы где, родимые! – выдохнул Бабаев.

А сбоку он нащупал то, что сапёры оставили на случай, если электрический подрыв откажет. Кузьма вспомнил, как ставили заряды. Кривошеин тогда сразу показал запасной способ подрыва – на случай, если провод перебьют.

Кузьма ещё спросил:

– А на что он, коли машинка есть?

Кривошеин усмехнулся:

– Провод – штука ненадёжная. Осколком перебьёт, пулей зацепит, и всё, хана.

Вот теперь и пригодилось.

А немцы уже осмелели. По трубе донеслись команды, торопливый скрежет.

– Торопятся, гады, – зло ухмыльнулся Кузьма. – Но ничего, сейчас будет вам остановка. Надолго…

Отступать Кузьма не собирался. Да и не смог бы уже. Правый глаз не видел ничего. Левый ещё различал пятна света где-то впереди. В груди при каждом вдохе будто вилами ворочали.

И тут Кузьма почему-то вспомнил мать. Как она в детстве мазала ему йодом разбитые коленки и ворчала:

– Хорошо, что на тебе, Кузька, всё как на собаке заживает.

Он тогда смеялся. Сейчас тоже усмехнулся под маской.

– А это уже не зарастёт, мамка, – тихо сказал он. – Ты не серчай. Здесь я останусь… может, сыщут меня потом, когда победим, а не сыщут, так знай… Кузька твой за тебя полёг… и за всех наших, и за дядьку Колю, и за бабу Дашу. Чтоб не дошли окаянные… Не дойдут!

Последние слова Кузьма уже выкрикнул – выбросил их из груди вместе с кровью. Пальцы нащупали в нише то, что оставили сапёры.

Впереди, в нескольких метрах, темноту уже полосовали лучи немецких фонариков. А Кузьма оглянулся назад, где был подвал и Дом Потапова.

– Ну, братцы, – сказал он совсем тихо, прощаясь с гарнизоном. – Бывайте.

И сделал всё так, как показывал сапёр.

* * *

Пол в подвале дрогнул от подземного взрыва. Из чёрного зева трубы выбило облако пыли. Где-то в глубине под землёй что-то долго сыпалось и оседало.

Несколько секунд никто не шевелился. И за эти мгновения стало ясно: жёлтая муть из трубы больше не идёт.

Первым снял шапку Прохоров. За ним молча потянулись остальные. Коровин перекрестился.

– Закрыл, – тихо сказал Ванька. Голос у него сел. – Всё-таки закрыл.

Все молчали. Понимали, какой ценой была подорвана труба. Её больше не было, и Кузьмы не было, а Дом стоял.

* * *

После очередной, на этот раз короткой вылазки, наша снайперская тройка возвращалась в Дом Потапова. День мы провели в укрытии, в разбитом магазине на подходах к нашему кварталу. Залегли в уцелевшем подвале, по которому уж и не понять было, какие тут продавались товары, дождались, пока сядет солнце, чтобы вернуться в Дом Потапова после долгой вылазки. Гришка и Алия изрядно вымотались, но виду не подавали, бодрились. Днем удалось немного отоспаться, но спать в подвале на чужой территории, даже и с товарищем на часах – отдых всё одно паршивый.

И вот пробирались мы в темноте, с оглядкой на каждый шорох. До лаза оставалось минут двадцать хода, когда мы услышали выстрелы.

– По нашу душу? – вполголоса спросил Гришка.

– Нет. Стреляют в стороне, – нахмурился я.

– На Дом напали, – сказала Алия. И тут же поправила себя: – Подождите. Дом левее, а эти звуки… глухие слишком. Будто из подземелья.

Я прислушался. Выстрелы и вправду доходили до нас приглушённо, без раската, каким отдаётся в городе любая пальба. Следом послышались и взрывы, скорее всего, гранат, и шлёпали они с той же глухотой. И я понял, что бой идёт в подвале Дома.

– Быстрее! – крикнул я. – За мной!

Мы передвигались короткими перебежками через развалины. Грохот боя помогал: на его фоне наши шаги тонули, так что можно было не слишком терять в скорости, но спешить в открытую всё равно было нельзя.

Дом Потапова стоял в темноте, без единого огня. Ни бегущих фигур снаружи, ни вспышек в окнах. Бой весь шёл под землёй – сомнений больше не оставалось. Они нашли трубу.

– Занимаем позиции, – говорил я быстро, не сбавляя шага. – Я справа, вдоль того завала. Алия и Гришка – левый фланг. Работаем по тем, кто у лаза снаружи. Если группу разрежут – не геройствуем, отходим. Сбор у кочегарки, мимо которой проходили час назад.

– Понял, кочегарка, – подтвердил Гришка.

– Пошли.

Немцы и вправду копошились у вскрытого входа в трубу.

Я насчитал у самого лаза человек десять. Сколько ещё таятся в темноте в развалинах вокруг, видно не было. Один за другим они ныряли в лаз. А в стороне двое возились с каким-то баллоном. От него к трубе тянулся толстый рукав, и у самого входа уже клубилась желтоватая муть. До входа было шагов пятьдесят, а они фонарями сами подсвечивали себя – нам хорошо были видны сами фигуры. Пока немцы не сообразили погасить свет, я выстрелил первым.

Один из двоих у баллона осел без звука. Я перенёс прицел на второго, и второй лёг рядом с первым. Слева, с Гришкиной стороны, ударил выстрел, и немец у входа перекувырнулся и остался лежать. Алия добавила по другому фашисту.

Среди атаковавших наш лаз поднялась суматоха. Фонари заметались, люди шарахались в стороны, не понимая, откуда бьют.

Я выстрелил по баллону, но пуля ушла рикошетом от округлого металла.

Те, кто ещё не успел забраться в трубу, теперь разворачивались в нашу сторону. Кто-то пригибался, кто-то искал укрытие. Мы успели сделать ещё несколько выстрелов по тем, кто оставался у входа.

Потом они всё-таки сообразили и погасили фонари.

Ответный огонь немцы открыли сразу из нескольких точек. Очереди ложились веером и перехлёстывали одна другую. Я откатился за кирпичный завал, дождался паузы, высунулся – и с двух сторон прожужжало так, что пришлось тут же вжаться назад, за укрытие. Послышался топот. Слева и справа шаги становились ближе. Немцев снаружи оказалось куда больше десятка.

– Отходим! – крикнул я в темноту. – На точку!

Справа ударила очередь, осколки кирпича хлестнули по щеке. Я перекатился, вжался в землю, прополз за угол полуразрушенного здания. В десяти шагах выскочила тёмная фигура. Я выстрелил с колена по силуэту, немец упал, и я пополз за следующее укрытие.

Слева фланг ещё держали Алия и Гришка. После каждого их выстрела с немецкой стороны доносился крик.

Отходили они с огнём. Потом выстрелы стали удаляться, и часть немцев двинулась следом за ними. Значит, Гришка с Алиёй сумели уйти.

У меня оставалась своя компания фрицев. Их было не меньше пяти. В темноте они расходились веером – слышно было по шагам, редким выкрикам, да скрипу подошв на кирпичной крошке. Шли полукольцом. В таких проломах с длинной «Светкой» только за кирпичи цепляться.

Я закинул винтовку за спину, вытащил пистолет и стал уходить в темноту.

Немцы догоняли. Я вытащил гранату, кольцо уже держал пальцами. Подождал, пока шаги не приблизились настолько, что стало слышно тяжёлое дыхание. Потом швырнул гранату – но не в них, а далеко в сторону, в соседний проулок.

Сработало.

Немцы перекликнулись и рванули туда, на взрыв. Я нырнул в щель между обломками, лёг плашмя на холодную землю и замер. Шаги прошли совсем рядом. Один за другим немцы метнулись в сторону проулка. Последний оказался ближе всех.

В шаге от моего лица прошли сапоги. Я видел их снизу – тёмные на фоне ночного неба. Стоило ему повернуть фонарь чуть в сторону – и он заметил бы меня.

Но он не повернул. И шаги удалились.

Я лежал и слушал. Звуки уходили в сторону туда, где ещё хлопали одиночные выстрелы. Алия и Гришка тянули погоню за собой. Потом стрельба стала реже.

И тогда из-под земли, со стороны дальнего колена трубы, ударило.

Прогремел тяжёлый взрыв, и я разглядел, как вспучилась земля. Из-за развалин встал густой столб пыли, и его было видно даже в ночной темноте.

Труба рванула. Значит, успели-таки подорвать. Я пролежал ещё минут двадцать. Потом поднялся и двинулся в темноту.

До кочегарки предстояло пройти несколько кварталов.

Глава 3

Я пробирался в темноте, замирая на каждый звук, и думал по дороге всё только о том, что хода сообщения больше нет. Вылазки наши теперь усложнятся, но главное, что Дом устоял и ребята успели подорвать заряд вместе с немцами, набившимися в трубу. А набилось их там, как селёдок в бочку, это я видел своими глазами.

Наконец, впереди проступил остов кочегарки.

Когда-то при кочегарке стояла пристройка и высилась кирпичная труба. Теперь от пристройки остались две стены, крыша провалилась внутрь, а трубу снесло почти наполовину, и над развалинами торчал разве что щербатый огрызок. Чёрный проём ворот выходил в мою сторону.

Я не пошёл к нему. Залёг рядом и стал наблюдать.

Прошло пять минут, десять. Ни звука, ни движения. Оно и понятно, успокаивал я себя, Гришка с Алиёй, если они здесь, маячить в полный рост не станут. Тоже где-то залегли да наблюдают.

Я выждал ещё, не заметил ничего подозрительного и подал условный звук.

Сигнал у нашей группы был свой оговоренный, я ввёл его ещё на первых выходах. Маленьким камешком или обломком кирпича о стену. Один тихий удар. Пауза. Ещё два. В развалинах такой звук ничего не значил, кирпичи здесь частенько сами осыпались.

Я стукнул и прислушался. В ответ стояла тишина.

Повторил через минуту. И снова в ответ ничего, только где-то далеко, в стороне, погромыхивало.

Нехорошее предчувствие прошло холодком по загривку. Выходит, их здесь нет. А где? Звуки погони стихли давно, я сам слышал, как они уходили. Могли оторваться. Или их отрезали от кочегарки, и они пошли долгим обходным путём. Или плутают, или отлёживаются где-то и пережидают.

Я решил пока что осмотреть кочегарку изнутри. Вылез из укрытия, короткой перебежкой достиг стены и нырнул в проём.

Где-то неподалёку опять грохотало, только теперь уже с другой стороны. А над головой, высоко в темноте, тарахтел лёгкий авиационный мотор. Я в этих звуках уже разбирался: корректировщик или разведчик, скорее всего. В Сталинграде немцы и ночью шарили в небе. Грохот не затихал ни днём, ни ночью, и небо над городом освещали дрожащие рыжие отсветы. Где-то опять горело.

Внутри кочегарки было черно и пахло старой гарью. Я подсветил себе на секунду, прикрыв фонарик ладонью. В утробе ржавой печи зияла дыра от сорванной с топки дверцы, в углу слежалась куча угля, под ногами хрустел шлак. А у дальней стены лежали тела в почерневших немецких шинелях, ещё, видать, с сентябрьских боёв. Я мельком посветил, пряча лучик – крысы давно добрались до лиц и рук. Я отвёл свет.

Живых тут не было. Подождать можно и еще, но ясно, что бесполезно.

Значит так, сказал я себе. Гришка с Алиёй сюда уже не придут. Скорее всего, пробираться к Дому будут сами и скрытно, я их этому учил, и учил на совесть. Значит, за них можно не дёргаться. Теперь надо было найти путь самому.

Если взять к восточным склонам Мамаева кургана, пройти можно к нашим позициям. Сплошной фронт там местами разрывался, шанс проскользнуть был.

И я двинулся туда. До склона добрался часа через полтора, но дальше не полез. В темноте запросто можно напороться на опорный пункт немцев или огневую точку. Умнее было дождаться рассвета, чтобы изучить местность, а там уже действовать по обстановке – может, даже придется ждать следующей темноты.

Поспать, естественно, не пришлось, а с рассветом неподалеку от меня завязался бой. На гребне, впереди и левее, огрызался огнём наш опорный пункт, а немцы давили его с фланга, и пулемёт их короткими очередями прижимал наших бойцов к земле. Я вполз за бугор, приложился к винтовке и поймал в прицеле дульное пламя немецкого ствола.

Бах!

Очередь оборвалась. У пулемёта завозился второй номер, перехватил рукоятку с прикладом.

Бах! – моя «Светка» отправила вторую пулю, и второй затих, уткнувшись носом под насыпной бруствер. Я перенёс ствол правее. Из окопов поднялся немец с биноклем и махнул рукой в сторону пулемёта.

Бах!

Прилёг и этот навсегда. Минус три, а день только начинался. Но пора уходить. Хоть я и делал выстрелы под грохот боя, но правила есть правила, не хочу ставить под ними ещё и свой кровавый росчерк.

Тем временем наши на гребне ожили и прибавили огня. Я стал отползать, и не прошло и минуты, как по бугру, где я только что был, принялись одна за одной прилетать мины. Когда они приближаются к земле, их хвостовые оперения издают жуткий свист. И чем ниже спускается мина, тем громче вой, и внутри всё холодеет от мысли, что вот она. Наверное, твоя…

Но били не в меня, а рядом, в уже покинутый бугор, и некоторые мины можно даже было разглядеть в полёте. Грохотали разрывы.

Одна, вторая, третья – легли кучно, накрыли всю площадку. Фух… Вовремя успел уйти.

Я продолжал ползти, стал уходить низиной, забирал подальше от прежней лежки. Вот я уже на достаточном удалении от прежней позиции. Вот уже можно привстать и перебежками уходить дальше, укрываясь в зарослях в низине. Впереди показались деревянные развалины каких-то хозяйственных построек. Там, пожалуй, можно укрыться и выбрать место для наблюдения.

И тут сверху донёсся другой звук – низкий и воющий гул бомбардировщика. Самолёт шёл с запада, и поначалу я решил, что направляется он к Волге, к переправам. До меня ему дела не было.

Но над склонами звук изменился. Моторы загудели иначе, и вот самолёт лёг на боевой курс.

Я поднял голову.

Через несколько секунд послышался нарастающий свист.

– Твою ж мать!..

Первая бомба ухнула далеко впереди, там, где были наши позиции. Но даже здесь я почувствовал, как земля вздрогнула. Вторая легла ближе, и удар отдался в подошвы.

Бомбы шли по склону и дальше вниз, и на пути у них был я.

Я вскочил и рванул к старой воронке, черневшей шагах в двадцати. До неё оставалось совсем немного, когда сзади завыла падающая бомба. Я упал на землю – и вовремя. Сзади оглушительно бухнуло, и меня словно бы вмяло в грунт.

В ушах на мгновение отозвалось ударом, а потом всё словно заткнуло ватой. Сверху хлестнула земля, посыпалась за ворот, набилась в рот. Что-то тяжёлое ударило по спине, показалось, что от земли я уже не отлеплюсь, словно держит огромная рука. Я еще не понял, что меня присыпало.

Даже не смог дернуться, а потом всё погасло. Время остановилось.

Я не почувствовал, как спустя время надо мной заскребли. Не видел двоих в гражданской одежде, что выбрались из деревянных построек и заметили торчащий из земли приклад винтовки. Как они разгребли землю, выдернули меня и перевернули на спину. Не слышал, как меня трясли за плечи и хлопали по щекам, а после бросили это дело.

Один поднял мою винтовку. Потом меня подхватили под мышки и поволокли.

Только потащили меня не к нашим позициям. В другую сторону, вглубь. А на руках у них были белые повязки. Но всего этого я пока не видел.

* * *

Поселок Гумрак, госпиталь.

– Мельцер! Эй, Мельцер, живой там?

Полотняная ширма отодвинулась, и в отгороженную часть палаты просунулась круглая физиономия Штефана.

– Третьим будешь? В скат человека не хватает. А то Йозеф меня третий день в карты обирает.

Пьетро приоткрыл глаза и слабо махнул рукой на голову:

– Кружится.

– Голова у него, – сообщил Штефан кому-то в палате. – Опять голова. Слушай, Мельцер, тебя в спину продырявили, а не в башку. Что ж у тебя всё время голова?

– От тебя у кого хочешь голова заболит, – глухо отозвался Йозеф. – Оставь человека в покое. Не видишь – он тяжёлый.

– Тяжёлый тут до него лежал, – проворчал Штефан уже из-за ширмы. Голос он понизил, но настолько, чтобы слышала половина палаты, а вместе с ней и Пьетро, лежавший здесь под фамилией Мельцера. – Вот тот действительно был тяжёлый. Оберст-лейтенант. А этот что? Обычный фельдфебель. С чего ему отдельный закуток?

– С того, что доктору виднее. Сдавай, ну…

Штефан снова отошёл к дальним койкам, где Йозеф ждал возможности развлечься карточной игрой.

Сам закуток ничего необычного собой не представлял. Ширму и перегородку здесь поставили для тяжёлых раненых: меньше шума, меньше хождения вокруг, удобнее врачу наблюдать и делать перевязки. До Пьетро здесь лежал Рейнгардт, которому после тяжёлого ранения требовался покой.

Так что сама ширма стояла себе, злиться тут нечего. Другое дело – слишком уж много внимания главный врач уделял какому-то фельдфебелю. Вот это Штефан заметил. И наверняка не он один.

У дальних коек снова зашлепали по доскам карты, заговорили в несколько голосов.

Пьетро только тогда позволил себе перевести дух.

Вот так он и жил который день. Улыбайся, отмалчивайся, кивай. Роль тяжелораненого пока давалась легко, потому что почти не требовала игры: рана в спине тянула при каждом вдохе, слабость была настоящей. Но с каждым днём тело крепло, и притворяться становилось всё труднее.

Хуже всего были не расспросы. Хуже всего было слушать их смех. За ширмой лежали враги. Ночью стонали, днём резались в скат, писали домой, ругали паёк, хохотали над байками Штефана. А ему полагалось улыбаться вместе с ними. Быть своим.

Иногда мозг сам начинал прикидывать: одна граната – к печке, где обычно собирались всей палатой. Вторая – к двери. Пьетро всякий раз отгонял эту мысль. Ведь гранат или другого оружия у него все равно не было.

Ничего. Придёт день – встретимся уже не здесь. Тогда и поговорим. А пока следовало учиться и осваиваться в новой роли…

Он лежал и всё время слушал. Палата гудела с утра до отбоя, и Пьетро ловил словечки и выговор каждого.

Вот как надо, думал он то и дело. Сильнее всего его могло выдать итальянская «р». Он почти избавился от неё ещё тогда, когда играл роль Мясника, но здесь он не на час-другой, впереди ещё много дней, и права на ошибку не было. Поэтому Пьетро снова и снова беззвучно повторял услышанные фразы, прислушивался, как говорит Штефан, как проглатывает окончания Йозеф, как звучат ругательства и обычная солдатская речь.

Он почти избавился от акцента. Обычного солдата, пожалуй, уже обманул бы. Но человек с хорошим слухом всё равно заметил бы, что говорит он не совсем так, как иной уроженец Германии. На этот случай Пьетро заранее подготовил себе легенду.

Южный Тироль. Боцен. Оптант тридцать девятого года. Его семья выбрала германское гражданство и после соглашения между Берлином и Римом переселилась в рейх. Отец немец, мать итальянка. Детство прошло в смешанной семье и среди итальянской речи, поэтому немецкий он знал с малых лет, но произношение сохранило итальянский оттенок.

Такая биография сама по себе подозрений не вызывала. После Опции из Южного Тироля действительно уехали десятки тысяч человек, и уроженца Боцена в немецкой форме сейчас действительно можно было встретить.

Опасно, если попадется настоящий южнотиролец. Тот мог услышать неладное в произношении, а потом ещё спросить, в какой части Боцена он жил, из какой семьи, когда уехали, куда переселили после Опции. На таких мелочах выдуманная биография могла быстро посыпаться.

Оставалось надеяться, что среди раненых и работников госпиталя уроженцев Южного Тироля не окажется. Всё-таки это не слишком большая область.

После обеда ширма отъехала снова, и Штефан уселся прямо на край его койки с бесцеремонностью рыночного торговца.

– Слушай, Мельцер, я тут лежу и думаю. – Он сощурился. – Ты откуда родом-то? Шваб?

Слово «шваб» он выговорил с неким презрением, на какое способен только уроженец севера.

Пьетро ответил, и легенда пригодилась, сработала, вроде. Во всяком случае собеседник закивал.

– Во-он оно что. – Штефан поглядел на него с новым интересом и хлопнул себя по колену. – У нас в роте один такой был, из ваших, из переселенцев. Песни пел, заслушаешься… пока голову не оторвало. Ну, лежи, певец.

И ушёл довольный. Пьетро прикрыл глаза и полежал, не шевелясь, будто это как-то бы помогло.

А к вечеру из-за ширмы прилетело снова.

– Мельцер! А накрыло тебя где?

– Под Калачом, – отозвался Пьетро, выдержав паузу тяжелораненого.

И Пьетро понял, что теперь так будет каждый день. Сегодня – откуда родом, завтра спросят, кем был до фронта, потом в какой части служил, кто командир, где стояли до Сталинграда. Вопросы будут возникать будто просто от скуки, один за другим, сыпаться вразнобой. И каждый свой ответ придётся запоминать точно. Стоило однажды сказать иначе – и кто-нибудь обязательно заметит.

– Ясно… – протянул Штефан, и карты за ширмой снова захлопали.

А Пьетро прошептал:

– Святая мадонна, дай мне сил все запомнить.

А вечером наведался доктор Виммер.

Палату он обходил быстро, но в отгороженном ширмой закутке всегда задерживался дольше. Вот и теперь задвинул за собой полотнище, присел на табурет и молча занялся осмотром. Осторожно прощупал края раны, простукал грудную клетку, потом долго выслушивал лёгкие – сначала спереди, затем со спины.

– Затягивается хорошо. Нагноения нет. Дренаж убрал вовремя. Через несколько дней начнёте ходить. Если температура не вернётся, дыхание останется чистым и не появится осложнений, недели через две сможете уйти отсюда своими ногами. Не здоровым, – добавил Виммер после короткой паузы. – Но своими.

– Спасибо за это я вам не скажу, – тихо ответил Пьетро.

Виммер поднял глаза.

– Отчего же?

– Потому что цену вашей заботы мы оба знаем. Будь ваша воля, герр оберштабсарцт, вы бы сдали меня полевой полиции. Вы мой враг.

– Когда речь идёт о моём сыне, политика меня не интересует.

– Удобно.

– Не удобно. Необходимо. У вас в руках мой сын, у меня – ваша жизнь. Пока это остаётся так, я буду вас лечить, а вы будете играть роль и выздоравливать, фельдфебель Мельцер.

Виммер поднялся и вышел из-за ширмы. Штефан уже ждал его.

– Герр оберштабсарцт, разрешите спросить? – тон у него был подчёркнуто вежливый. – А что это у нашего фельдфебеля за особые условия? Ширма, отдельный уход… До него здесь оберст-лейтенант лежал, снайпер, важная птица. Тут понятно. А Мельцер что? Обычный фельдфебель.

В палате стало тише. Виммер посмотрел на него поверх очков.

– Мельцеру нужен покой. Больше, чем вам. Поэтому без необходимости за ширму не ходить. Это распоряжение врача.

– Слушаюсь, – протянул Штефан. – Только странно всё-таки…

– Странно вам будет на выписке, когда я направлю вас на передовую, – тем же ровным голосом ответил Виммер. – Здоровые мне здесь не нужны, а вы, Штефан, на мой врачебный взгляд, поправляетесь прямо на глазах.

В палате послышались смешки. Громче всех хихикал Йозеф, пока больная челюсть не напомнила о себе, и тогда смех у него перемешался со стоном. Штефан под общий гогот ушёл к своей койке и в этот вечер к ширме больше не совался.

Пьетро осторожно сжал правую руку в кулак. Разжал. Сжал снова. В спине отозвалась болью, но она уже была не острая. Рука хорошо слушалась. Он несколько секунд смотрел на кулак в тусклом свете лампочки.

Похоже, оставаться здесь надолго уже нельзя. Пора было думать, как отсюда выбираться.

* * *

Утро седьмого ноября 1942 года выдалось в Доме Потапова торжественно тихим.

Немец с рассвета постреливал, но больше впустую, огрызался за ночной провал, а гарнизон дома приводил себя в чувство после боя за трубу.

Во дворике, со стороны наших позиций, почти вплотную у стены, в ряду холмиков темнели два свежих, обложенных по краям кирпичом. Третьей могилы не было. Кузьма Бабаев остался там, где совершил свой подвиг, в обвалившемся подземном ходе. От него остались пустые нары да шапка. Шапку, скинутую у входа в подвал, когда Кузьма натягивал противогаз, Ванька подобрал и повесил над его нарами. Она так и висела там сейчас.

Ближе к полудню Прохоров приказал Коровину собрать личный состав в общем зале. Всех до единого, за исключением тех, кто на посту.

Собрался немногочисленный взвод. Прохоров вышел на середину. Говорить речи он и прежде умел, только теперь произносил их как-то по-другому.

– Товарищи, – начал он. – Сегодня седьмое ноября. Двадцать пять лет советской власти.

Он ненадолго замолчал. Слышно было, как за Волгой глухо погромыхивало.

– Двадцать пять лет назад наши отцы отстояли право народа самому решать свою судьбу и построили советскую власть. Этот город тогда назывался Царицыном. Здесь уже однажды решалось, устоит новая власть или её задушат. Устояла. Теперь же очередь выпала нам.

Прохоров обвёл бойцов взглядом.

– Враг у нас сегодня другой, а дело то же самое. Немец пришёл за нашей землёй, за нашими городами, за тем, что мы строили все эти двадцать пять лет. Летом он шёл к Волге и рассчитывал, что никто его не остановит. До нашей переправы ему осталось триста метров. И эти триста метров он уж второй месяц пройти не может.

Он чуть повысил голос:

– Не потому, что разучился воевать. Потому что здесь стоим мы. И пока стоим, – дальше он не пройдёт, товарищи.

Присутствующие одобрительно загудели.

– И вот еще… – голос командира стал тише. – О красноармейце Кузьме Бабаеве скажу. Когда подрыв не сработал, Бабаев пошел к зарядам. Он шёл и понимал, что обратно уже не выйдет. Но не мог пропустить врага – взорвал ход вместе с немцами и не дал им пройти к Дому.

Прохоров медленно оглядел собравшихся.

– Вот так и держится наша земля, товарищи. Не на словах. На таких, как Кузьма Бабаев.

Он выдержал ещё одну короткую паузу.

– Представление на награждение красноармейца Бабаева сегодня же составлю. С первым связным отправим в роту, а оттуда дальше. Пусть все знают, как погиб наш боевой товарищ. И мы помнить будем, – твёрдым голосом договорил Андрей Павлович.

Потом замолчал и стянул шапку. За ним, вразнобой, потянули шапки остальные. Стояли молча, и в тишине слышно было, как посвистывает ветер в завешанных проемах.

Потом Прохоров надел шапку, и по залу прошло движение.

– Есть у кого что добавить, товарищи?

И тут поднял руку Ванька.

– Товарищ старший лейтенант, я слово хочу сказать

– Говори.

– А давайте письмо напишем, самому… э-э… – Ванька сказал это и сам, похоже, оробел от собственной смелости, но не остановился. – Самому товарищу Сталину. Пусть знает, что Дом стоит и стоять будет. Вот отсюда и напишем.

В зале примолкли. Бойцы переглядывались.

– А что, – крякнул Коровин. – Дело Иван говорит.

– Ну и удумал, – присвистнул кто-то.

– Напишем, – задумчиво проговорил Прохоров, присел на ящик и достал из планшета тетрадный лист и огрызок химического карандаша.

Прохоров послюнил грифель и занёс карандаш над бумагой.

– Ну. Диктуйте, что писать станем.

Сначала заговорили наперебой.

– Про Кузьму первым делом напишите, – хрипло сказал от стены Леший.

Это были первые его слова за всё утро.

– Правильно. Что мы, его товарищи, дом держим и дальше держать будем, – подал голос Сашка.

– Про Волгу напиши, – добавил Коровин. – Что она у нас за спиной, и дальше нас немец не пройдёт. И про праздник скажи. Двадцать пять лет всё-таки.

– И что немец к нам и через двери лез, и через трубу, из-под земли, – Ванька загибал пальцы на здоровой руке. – Везде получил. Ещё полезет – ещё получит.

– Только жаловаться не надо, – сказал Коровин. – Про паёк, про табак – ни слова. Не за тем пишем.

Саян до этого молчал. Теперь же негромко сказал: