Текст книги "Призрак Сталинграда 6 (СИ)"

Автор книги: Рафаэль Дамиров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Глава 6

На передышку после такой схватки с полицаями, да ещё с контузией, ушло время.

Надеясь, что прямо сейчас сюда никто не заявится, я решил посидеть неподвижно, унять головокружение. Сел прямо на пол, а перед тем как привалиться к стене, взглянул на часы. Чувству времени после контузии веры не было, приходилось себя контролировать. Я прикрыл глаза, а когда открыл их снова, оказалось, что прошло двадцать минут. Эти двадцать минут пролетели одним мигом. Казалось, вот только присел, а уже пора.

Я поднялся и обшарил мешки мародёров.

Ничего стоящего в них не нашлось. Махорка, гвоздодёр, которым они, надо думать, срывали запоры с чужих домов. Топорик в чехле из грубой кожи. И ещё всякая дрянь.

Сил у меня оставалось всего ничего, и тащить это добро я не собирался. Мне бы себя унести. Я сгрёб барахло в один мешок и запихал в топку печи, поглубже, за колено дымохода. Взял только махорку – товар ходовой для обмена, да и легкий.

Карабины этой двоицы спрятал под пол. Тут и пригодился гвоздодёр. Я поддел им половицу, еле-еле, с третьего захода, уложил оба ствола в подполье, вернул доску на место и притоптал ногой. Может, пригодятся ещё. Может, сохранятся. А не сохранятся, невелика потеря. Подобного оружия у нас хватало, вот чего вечно была нехватка, так это патронов.

Провозился я со всем этим, с передышками, наверное, с полчаса, а вымотался, как после марш-броска. Но оружие врагу просто так оставить не мог. А патроны забрал все с собой: 7,62 на 54 миллиметра, родные, наши.

Немцы выдавали полицаям трофейные советские винтовки и карабины, так что и боезапас к ним был наш. Основной винтовочно-пулемётный патрон у Красной армии оставался принятый ещё в 1891 году вместе с трёхлинейкой. За полвека под него успели сделать половину знакомого всем оружия: мою «Светку», станковый «Максим», ручной «Дегтярев». Всё работало на одном патроне с закраиной.

На войне это дорогого стоит. Такой боезапас найдётся и в пехотном подсумке, и в пулемётном ящике, и в брошенном цинке. Без патронов к «Светке» здесь оставаться было ни к чему.

В подсумках у обоих предателей действительно нашлись снаряжённые обоймы – по пять патронов в каждой. Нашлись и две нераспечатанные картонные пачки по пятнадцать патронов – три обоймы в каждой, с фабричной маркировкой. Я забрал всё.

Забавно выходило: немцы захватили наш боезапас, выдали его полицаям, а теперь патроны снова вернулись ко мне. И полетят они уже по тем, кто их раздавал. Круговорот, так сказать, свинца в природе.

Подумав, прихватил я и бутыль. Самогона там оставалось примерно на треть. Я заткнул горлышко поплотнее газетным свёртком. Пригодится для дезинфекции, так сказать. Крепость неизвестная, в открытую рану такое лить нельзя, только ткани обожжёшь. А вот протереть нож, обработать кожу вокруг раны или руки перед перевязкой – вполне сгодится. Да и на обмен самогон сейчас ценился.

Трупы белоповязочников я оставил лежать как лежали. Прятать не было сил. А хоронить я их и не собирался. Не заслужили эти гниды похорон. Даже ямки простой, чтоб сверху обломками привалить, не заслужили. С предателями так…

Я закинул вещмешок за плечи, «Светку» на ремень, стволом вперёд, и осторожно выбрался из дома в ночь.

Огляделся. Вроде, никого. Тишина. Только тишина короткая, шагов на сто вокруг. Здесь, у дома, было тихо, да. А дальше, за несколько кварталов, война не замолкала. Где-то грохотало, где-то рвалось, над северными районами прочерчивали небо трассеры, и высоко, невидимый, гудел самолёт.

«С богом», сказал я сам себе и почему-то вспомнил Коровина. Сделал шаг, другой, третий. Пошёл даже со сносной скоростью и через полсотни метров поверил, что ходить могу, но всё-таки линию боестолкновения мне в таком состоянии никак не пересечь. Там ползти надо, замирать, слушать, а случись – рывком уходить из-под ракеты. А у меня пока что от простой ходьбы кружилась голова и покачивалась перед глазами земля.

Значит, отлежаться. Набраться сил. Дождаться хотя бы, чтобы голова перестала плыть.

Я аккуратно развернулся и зашагал обратно. К своим сейчас не пробиться – передний край в таком состоянии мне не перейти. Значит, надо уходить глубже в немецкий тыл. Как ни странно, там укрыться может оказаться даже проще. И место я подходящее знал, дорогу тоже помнил: этими дворами мы проходили не раз, и на задания, и обратно.

Шёл через силу. Расстояние небольшое, но каждые несколько минут приходилось останавливаться и пережидать головокружение. До дома Марфы я добирался часа два и под конец едва переставлял ноги. Голова гудела, то бросало в жар, то начинало знобить, а зрение снова принялось чудить. Сбоку, на самом краю видимого, будто бы мелькали фигуры, кирпичные выступы сами собою превращались в чьи-то головы, один раз мне совершенно ясно показалось, что из-за стены выглянул немец. Я вскинул винтовку – и только тогда понял, что целюсь в обломок трубы.

Контузия не отпускала. И после драки стало только хуже.

Да уж. Хороши отходнячки. С каждым разом эта чертовщина делалась гуще. Добавила, видать, и моя работа лбом ударил-то я всей души полицая.

Вот опять видятся немцы, только теперь почему-то рогатые. Я сморгнул, добрёл дворами до знакомой двери и тихонько поскрёбся.

– А кто там? – раздался изнутри знакомый скрипучий голос.

Марфа. По голосу – старуха, а ведь ей и пятидесяти, наверное, нет. По мирным меркам и вовсе не пожилая женщина. Это война её так состарила. Здесь она широким махом черной костлявой руки старила всех.

– Свои, Марфа, – медленно и устало выговорил я. Казалось, не сяду сейчас, так упаду. – Свои. Открывай.

Лязгнул, откидываясь, крючок, и я шагнул внутрь, в тёплую темень, пахнущую печью и сушёной травой.

И тут же мне на шею бросился Андрюшка.

– Дядя Лёша! – Он обхватил меня так, что больно отдало в рёбра и виски. – Дядя Лёша пришёл! Я батю так же встречал, когда он с работы возвращался!..

Сказал про отца и сразу притих. Отец его уже не вернётся, знали это мы, крепко догадывался и он.

– Тише, бесёнок, задушишь. – Я потрепал его по волосам. – Меня тут бомбой немного приложило. Голова ещё кружится.

– Сильно⁈

– Да нет, – соврал я. – Оглушило только. Отлежусь – пройдёт. Укрыться мне нужно… Хорошо, вы у меня есть.

– Ты останешься? Ура!

– Тихо ты, пострел, – прикрикнула Марфа, уже зажигая свечу. – Дай человеку хоть сесть. А ты, Алексеюшка, ложись. Ложись, говорю. Спрячем тебя. Только в подполье тебе нельзя – там холодина, совсем застынешь.

– Там же немец, – сказал я.

– Нет его боле.

Сказала и умолкла на полуслове. И поглядела на меня виновато, снизу вверх.

– Что? – спросил я.

Хотя сам уже понял.

– Сбёг он, Алексеюшка, – выдохнула Марфа. – Постоялец наш подземный. Вечор выбрал и сбёг. Прикинулся, ирод, помершим, я и полезла с лестницей… Ты прости грешную. Не углядела.

Я опустился на лавку. Ноги держали плохо.

Вилли Виммер сбежал. А на нём держалась вся договорённость с Виммером-старшим: пока сын у нас, отец лечит Пьетро и молчит.

Пьетро. Держись, дружище. Может, ещё обойдётся. Может, беглец этот до сих пор плутает по ночному городу, или свои же его и шлёпнули сгоряча, в темноте – время сейчас нервное. Может, и выживешь ты, Пьетро. А мне здесь оставаться нельзя, получается.

– Когда он сбежал? – спросил я. – Точно когда это произошло?

– Вчера еще. Только стемнело.

– Кто-нибудь видел, как он уходил? Соседи, чужие?

– Да какие тут соседи, Алексеюшка. Пусто кругом.

– Дорогу отсюда Виммер знает. Дом ваш знает. Тебя в лицо знает. – Я загибал пальцы, и с каждым пальцем все смурнели. – Доберётся до своих, всё выложит. Про погреб, про тебя. Понимаешь, к чему я?

– Ох ты ж, Господи…

– Вам с Андрюшкой здесь оставаться нельзя, – выдохнул я.

А сам подумал: где же мне ещё взять сил? А надо взять, надо…

– Да куда ж мы пойдём, милый? – озадачилась хозяйка.

Я открыл было рот, но сказать ничего не успел.

– Не выжил он! – вдруг сообщил Андрюшка. – Виммер его фамилия, так?

– Да.

– Я слышал сегодня, как фрицы в курилке обсуждали, что конфуз какой-то вышел у них в госпитале. Приехало сегодня из госпиталя пополнение, вот и обсуждали. Сказали, что Виммер какой-то, тот, что теперь за русских, убил своего отца в Гумраке, врача важного, и сам застрелился.

– О как… – удивился я. – Точно? Оба, выходит, Виммера?

Так хотелось в это поверить! А если напутал мальчонка? Андрюшка – Танин ученик, старательный парень. А всё-таки…

Мысли странно повторялись, будто кто-то внутри меня же дразнил, и ползли вперёд с трудом.

– Ну про Виммера точно, я запомнил.

– Стало быть, к вам не пришли… – размышлял я. – И пленный наш мертв. Что там у него с отцом случилось, не знаю, но это нам на руку. Значит, пока здесь безопасно. Иначе бы наведались сюда еще днем за вами.

Марфа закивала и снова просила прощения.

– Не казнись, – сказал я только. – главное, живы, остальное поправим.

Интересно, через силу думал я, как там Пьетро. Надеюсь, его не сцапали… Держись, друг Петруха, держись.

Марфа поставила на стол всё, что нашлось, и по нынешним временам получился настоящий пир: банка немецкой тушёнки, непонятно каким образом оказавшаяся у неё в запасах, горячая отварная картошка и сухари. Андрюшка смотрел на тушёнку во все глаза.

– Праздник! – объявил он. – Дядя Лёша, ты бы почаще приходил. Как ты у нас, так баба Марфа сразу балует!

– Ах, ты ж!.. – Марфа замахнулась на него полотенцем, но сама не выдержала и рассмеялась.

– Теперь часто не получится, – сказал я. – Подземный ход наш накрыли. Тот самый, которым мы на эту сторону выбирались. Больше его нет. Как возвращаться к своим, пока не знаю. Поэтому и пришёл: немного отлежусь, приду в себя, потом буду думать.

Андрюшка перестал жевать и посмотрел на меня с таким видом, будто давно ждал удобного случая сообщить что-то важное.

– А я знаю, кто ваш ход нашёл.

– Ну-ка.

– А ты спроси меня. Спроси!

– Спрашиваю. Кто?

– Сын ихнего главного. Ну, того самого, который немцами вокруг Дома командует.

Я нахмурился.

– У Лангенау здесь сын?

– Недавно прибыл! Погоди, дядь Лёш, я даже записал.

Андрюшка соскользнул с лавки, полез за печь и через минуту вернулся с пачкой немецких листовок. Оборотная сторона почти каждой была исписана огрызком карандаша.

Я взял верхний лист и невольно присвистнул. Пробежал записи раз, потом другой и перестал улыбаться. Собрано было дельно. Где у немцев посты и когда меняются. Где свежие могилки и сколько крестов прибавилось за неделю

– Вот. – Палец упёрся в строчку из печатных кривых букв. – Альберт. Обер-лейтенант Альберт Лангенау. Сын его, получается. И на чьё же место прислали?

– А на место майора того, Шмидта. Ну, того, которого… – Андрюшка выразительно щёлкнул пальцем, будто спуская курок, и поглядел на меня. Про то, кто и как отправил майора Шмидта на тот свет, малец знал.

– Так, – сказал я. – И что про него говорят?

– А то. Полицаи у колодца лясы точат, а я рядом верчусь, воду таскаю, они мальца не стесняются. Да и фрицы его всё «герр обер-лейтенант» называют, это и я разбираю. Сам с отца ростом. Годами старше тебя, а бати моего… – Андрюшка запнулся на полуслове и договорил тише: – А бати моего, погибшего, помладше.

Помолчали. Только свечка подрагивала.

– Приехал и взялся сразу, – продолжил Андрюшка. – Всё вынюхивает, всё проверяет. И лаз ваш, говорят, он отыскал. Так фрицы промеж собой толковали. Удивлялись, какой он сноровистый.

Я откинулся к стене и переваривал.

Вот, значит, как. Старший Лангенау месяцами пытался взять Дом и лаза не нашёл. А сын приехал только что, и первым же делом нашёл. Может, перед отцом выслуживается, потому и роет землю носом. Только как он это сделал? По каким приметам отыскал? Этого Андрюшка не знал.

– Зачем он сюда пожаловал, Андрейка? Не слышал?

– Не знаю, дядя Лёша. Вот ей-богу, не знаю. – Андрюшка перекрестился размашисто, по-марфиному, и помолчал. – А только гнида он редкостная.

– Это чем же?

– Недавно замучил и повесил дядю Даню с дядей Гошей. И ещё людей с ними, сколько – не считал. Которые с соседней улицы. За что – никто не знает. Висят до сих пор. На маленькой площади, перед штабом ихним. Снимать не велено.

Андрюшка сглотнул.

– И таблички у них на груди. «Пособники бандитов». Бандитами они, понятно, наших партизан зовут.

Свеча оплывала. Марфа мелко крестилась в своём углу. Андрюшка глядел на меня и ждал, что я скажу.

А я молчал и запоминал.

Обер-лейтенант Альберт Лангенау. Сын оберста. Назначен на место убитого мной Шмидта. Нашёл наш лаз, вешает людей. Вот кто теперь у меня на снайперской заметке… У Дома появился новый умный и хитрый противник. И у меня, похоже, тоже.

* * *

– Отец!

Дверь кабинета распахнулась, и Альберт Лангенау вошёл почти бегом, не дожидаясь разрешения. В руке он держал лист бумаги.

– Что это? Что ты написал?

Оберст-лейтенант Курт фон Лангенау медленно поднял голову от карты. Бумагу в руках сына он сразу узнал: собственный рапорт командованию, что утром отправил вместе с остальной штабной почтой.

– Ты, выходит, читаешь даже мои рапорты? – голос оберста стал жёстким.

– Он прошёл через журнал исходящей корреспонденции. Я обязан был его зарегистрировать. – Альберт бросил лист на стол поверх карты. – Ты сам поручил мне следить за донесениями после того, как остался без делопроизводителя. Как его там звали? Крюгер?

Лангенау ничего не ответил.

После гибели Отто Крюгера нового адъютанта так и не прислали – людей не хватало, и часть штабной работы пришлось распределить между оставшимися офицерами. Исходящая корреспонденция досталась Альберту. Но Лангенау не думал, что его сын будет и вправду всё читать, что он такой дотошный.

– Ты написал командованию, что я не справляюсь с должностью, – проговорил Альберт, и голос его наливался холодом. – Что мне не хватает опыта. Что меня следует перевести. Это же неправда, отец. Неправда!

– Неправда, – легко согласился Лангенау.

Альберт осёкся. Такого ответа он не ожидал.

– Тогда зачем?

– Затем, что я хочу, чтобы тебя перевели. – Оберст поднялся из-за стола и прошёл к завешанному брезентом окну. – Куда угодно. В Харьков, в Ростов, в Берлин, к дьяволу. Подальше от этого города.

– Почему⁈

– Потому что здесь скоро станет очень плохо, – спокойно сказал Лангенау. – И не только русским.

Альберт нахмурился.

– Сводки с Дона мне не нравятся. Румыны уже не первую неделю докладывают о движении на противоположном берегу. Воздушная разведка видит новые переправы, колонны, технику у плацдармов. Что именно там готовят русские, я не знаю. Возможно, и наше командование не знает. Но силы они собирают.

Он провёл пальцем по карте западнее Сталинграда.

– А держат эти участки румыны. Фронт у них растянут, противотанковых средств мало. Серьёзного подвижного резерва позади почти нет, потому что всё, что можно было использовать, уже втянули сюда. Мы слишком глубоко увязли в городе, Альберт. В этом чертовом городе…

– Ты думаешь, русские ударят?

– Не знаю… Уверен, они что-то готовят. Насколько большое – одному дьяволу известно. Доказать я тебе не могу, никому не могу, назови это опытом, если слово «чутьё» тебе не нравится. Больше тридцать лет службы и две войны кое-чему учат, как это ни называй.

Он посмотрел на сына и продолжил:

– Поэтому я хочу, чтобы тебя здесь не было, когда это начнётся.

– Бред, – Альберт мотнул головой. – Прости, отец, но это бред. Одиннадцатого наступаем мы. Ты сам знаешь. Последний удар.

Он шагнул к карте.

– К городу уже стянули сапёрные батальоны.

– Может быть.

– Не «может быть», а так и будет! И я останусь здесь. Я хочу это видеть.

Лангенау глядел на сына и молчал. Спорить не имело смысла. Он и сам в тридцать лет не верил ничьему чутью. Считал старших слишком трухлявыми, чтобы что-то смыслить.

– И потом, – Альберт вскинул подбородок, – как ты мог написать, что я не справляюсь? Именно я нашёл тайный ход русских. Месяцами через него сюда проходили разведчики и диверсанты-снайперы. У тебя под носом, отец. Они выходили в наш тыл, взрывали склады, убивали часовых – и никто не понимал, откуда они берутся. Я нашёл этот ход и закрыл его. Теперь этого больше не будет. Это моя заслуга.

– За это я тебе благодарен, – спокойно сказал Лангенау. – В самом деле, странно, что мне самому не пришло в голову начать с пыток мирных жителей.

Альберт либо не услышал сарказма, либо предпочёл не заметить.

– Метод сработал, – ответил он. Подошёл к окну и отодвинул край брезента. – Посмотри.

За окном, через площадь, у глухой кирпичной стены стояла виселица. Сколоченная основательно, на несколько петель – с запасом. На ней висели люди из местных. На груди у каждого белела фанерная табличка: «Пособник бандитов».

– Я вычислил их, и расскажу как, – сказал Альберт. Говорил он спокойно, будто разбирал штабную задачу. – Поднял сводки за два месяца: нападения, диверсии, потери от снайперов, исчезновения часовых. Нанёс всё на карту. Точки легли в определенное место – получился район, из которого русские выходили чаще всего. Значит, где-то там был проход.

– И ты стал вешать людей.

– Сначала я стал опрашивать. Задерживали тех, кто проживал в домах поблизости, спрашивали, кто что видел по ночам, кто замечал незнакомых людей, движение возле развалин. Большинство, возможно, действительно ничего не знало. Остальные же молчали.

Альберт пожал плечами.

– Ну а, если молчит кто-то из них, значит, не сотрудничает никто.

– Тогда ты нескольких повесил на площади, – закончил за него отец. – Остальным объяснил, что будет то же самое, если продолжат покрывать.

– Да, после этого заговорили охотнее. Один старик вспомнил, что дважды видел ночью русских возле разбомбленного склада. Видел, как они появлялись там, где, по его словам, никаких домов уже не осталось. Рядом стояла разрушенная трансформаторная будка. Я проверил место и нашёл следы. Дальше оставалось понять, откуда они выходят.

– И ты решил, что под землёй.

– Да. Труба, старый коллектор, технический ход – что-то в этом роде. Мы начали искать и нашли. Так что метод сработал.

– Ты вознаградил его? Этого старика.

– Разумеется. – Альберт отодвинул брезент ещё. – Вон он, крайний слева висит. Я повесил его за нарушение комендантского часа. Если человек видел русских ночью, значит, сам ходил по ночам.

И он улыбнулся. Легко и открыто. Так он улыбался в детстве, когда приносил из гимназии похвальный лист.

– Я горжусь тобой сын, твоему предшественнику, Эриху Шмидту, следовало так давно поступить… Но он был слишком прямым в своих мыслях и суждениях.

– Поэтому я и здесь, отец. Чтобы тебе помогать… – Альберт всё держал брезент, любуясь на свою работу.

– Задвинь штору и отойди от окна, – резко сказал Лангенау. – Здесь работают снайперы, а ты стоишь в проёме, как на стрельбище.

– Отец, ты слишком многого боишься. – Альберт всё же задёрнул брезент, но сделал это не спеша. – Через этот ход они больше не пройдут. Мы его уничтожили.

– Этот русский опаснее, чем тебе кажется, – сказал Лангенау. – Я уже рассказывал о нём.

– О Призраке? – Альберт усмехнулся. – Найду и его. Дай мне время и нескольких твоих лучших людей.

– Не будь так уверен в себе, сын. – Лангенау посмотрел на него тяжело. – Большинство тех, кого я считал лучшими, он уже убил.

Альберт же будто и не слышал этого, он вернулся к столу и подтолкнул рапорт к отцу.

– Порви его.

Лангенау даже не посмотрел на бумагу.

– Сомневаешься? – Альберт кивнул. – Хорошо. Тогда расскажу ещё кое-что, а ты сам решишь, насколько плохо я справляюсь.

Он подался к столу и заговорил тише:

– Этой ночью на нашем участке подобрали унтер-офицера из патруля полевой жандармерии. Пулевое ранение груди. Его бросили на дороге. Я успел поговорить с ним перед рассветом, но к утру он умер.

Лангенау нахмурился.

– И?

– Знаешь, кого патруль подобрал незадолго до обстрела? Вильгельма Виммера. Того самого водителя, что возил Мясника. Вышел он к ним со связанными руками и рассказал, что несколько недель находился у русских в плену. Утверждал, что его держала в подполье какая-то старуха из советских.

– Все это очень странно, – озадаченно проговорил Курт Лангенау.

– Виммера повезли в комендатуру. По дороге мотоцикл попал под огонь русских. Один солдат погиб на месте, унтер-офицер был ранен. После этого Виммер дождался, пока тот ослабеет, и бросил его на дороге, а сам забрал мотоцикл и оружие и уехал.

– И что ты из этого заключил? Как это касается нашего штурмового подразделения?

– Пока никак… Но всё это мне не нравится. Немецкий солдат несколько недель находится неизвестно где у русских, появляется связанным, почти сразу после этого его конвой попадает под точный огонь, а затем он бросает раненого и исчезает на служебной машине.

Альберт посмотрел отцу в глаза.

– Возможно, всё это случайность. Но проверять я буду так, будто не случайность.

– Виммер… – Лангенау нахмурился. – Сын оберштабсарцта?

– Именно. Теодор Виммер, начальник полевого госпиталя в районе Гумрака. Тот, что лечил дядю Генриха.

При имени Рейнгардта лицо старого оберста на секунду смягчилось.

– Как он? Есть известия?

– Связь оборвалась, но, по последним сведениям, он в Харькове, в госпитале. Жив, и это главное. Жаль только, на фронт он уже не вернётся. Он был хороший солдат.

– Он хороший солдат, – поправил Лангенау. – Дальше.

– Дальше самое интересное. – Альберт выдержал паузу. – Этой же ночью в Гумраке погибли двое. Оберштабсарцт Виммер убит в собственной комнате. Его сын, рядовой Вильгельм Виммер, застрелился там же, из отцовского пистолета. Так значится в предварительном заключении. Дело у полевой жандармерии, и поскольку нападение на патруль случилось в нашем секторе, запрос по Виммеру лёг к тебе на стол, но ты не читаешь таких бумаг, считаешь их мелочью. А я прочел. Отвечал на него я. И умирающий унтер-офицер, отец, сообщил мне, что Виммер-младший твердил про какую-то старуху и погреб, в котором его держали. За несколько часов до того, как в Гумраке случилось то, что случилось.

Оба замолчали. За брезентом, далеко, погромыхивала канонада.

– Этим занимается жандармерия, – сказал, наконец, Лангенау. – Уголовное дело, Альберт. Не наша стезя.

– Я не думаю, что всё это случайно, отец, – сказал Альберт.

Он провёл пальцем по краю карты.

– Водитель, старуха, ход. И этот доктор… По отдельности каждому случаю можно найти объяснение. Но если соединить всё вместе, они выглядят уже иначе.

– Всё равно это дело жандармерии, – заметил Лангенау.

– Пока что, да. Если же выяснится, что здесь есть связь с русской агентурой или помощью противнику, дело передадут тайной полевой полиции. Тогда к материалам нас уже могут не допустить.

Он резко выпрямился.

– Поэтому я хочу съездить в Гумрак сейчас, пока всё ещё на месте и свидетели не разошлись. Посмотреть комнату Виммера, поговорить с персоналом, узнать, кого он лечил в последние дни и… И кто в этом самом госпитале видел его сына.

– И что ты рассчитываешь найти?

– Пока не знаю. Именно поэтому и хочу увидеть всё сам. И чувствую, это поможет нам в поимке русского снайпера.

Лангенау долго смотрел на сына.

– С твоими способностями тебе следовало идти в сыщики, – проговорил он. – А не на фронт.

– Одно другому не мешает, отец.

Оберст взял со стола свой рапорт. Подержал. И медленно разорвал пополам, потом ещё раз.

– Иногда мне кажется, что ты превзошёл отца, – сказал он, и не понять было, чего в этих словах больше, гордости или тоски.

– Спасибо, отец, – Альберт коротко склонил голову и вышел.

Лангенау остался один. За брезентом, на ветру, поскрипывала виселица.