Текст книги "Призрак Сталинграда 6 (СИ)"

Автор книги: Рафаэль Дамиров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Глава 7

После отбоя барак заперли снаружи. Заключенные разошлись по нарам. Рудольф Фогель лежал и старательно притворялся спящим. Дышал ровно и глубоко, как вымотанный за день человек, а сам слушал. Барак медленно затихал, кто-то ворочался, кто-то постанывал во сне, в углу шептали молитву. Потом и эти звуки смолкли.

Рудольф не торопился. Медленно досчитал про себя до пятисот. Спешить было нельзя, одна ошибка – и всё закончится, не успев начаться.

Пора.

Осторожно откинул грубое, из колючей шерсти одеяло, спустил ноги на холодный пол и натянул сапоги.

Сапоги были хорошие, едва ли не лучшие во всей роте. Достались от новичка, бывшего фельдфебеля, которого прислали сюда на днях. Тот прожил всего два дня. На разминировании заряд сдетонировал, осколок вошёл в голову, и умер фельдфебель на месте. Сапоги же остались целы, только кровью забрызгало.

Желающих прибрать их к рукам хватало, но первым к погибшему подобрался Густав Штайн – здоровяк с откушенным в драке с Рудольфом краем уха. Он стянул с трупа обувь, принёс Рудольфу и молча поставил перед его нарами.

– Не мой размер, – сказал он тогда, глядя на Фогеля.

– Ты ведь знал, что не твой, – заметил Рудольф. – Зачем же снимал?

Штайн наклонился к самому его уху.

– Хочу быть твоим заместителем. В том отряде, который ты соберёшь.

– Нет пока никакого отряда, Густав.

– Будет. Я верю в тебя, Руди. Есть что-то в тебе, стержень какой-то, такого нет ни у меня, ни у всего этого сброда, что собрали здесь подыхать. Я сначала подумал, ты слабак. Но у тебя сила не в мускулах, а в том как ты соображаешь. Теперь я вижу это.

С того дня Штайн старался держаться рядом с Фогелем. Да и вокруг самого Рудольфа постепенно всё менялось. Перед работами заключенные всё чаще спрашивали именно его, что кому делать и как лучше взяться. За едой придерживали место. В спорах умолкали, когда начинал говорить он.

Теперь, в темноте и тишине, Рудольф поднялся и тихо прошёл в дальнюю секцию. Там стояли умывальники, столы для приема пищи, длинные дощатые лавки да потрёпанный венский стул, неизвестно как переживший прежних хозяев этого барака.

Внутри охраны не было, все посты выставлялись снаружи. Лагерь разместили на территории бывшей советской базы, ещё до немцев обнесённой колючей проволокой. За стеной барака время от времени подавали голос собаки, а если прислушаться, то можно было разобрать скрип досок под сапогами пулеметчика на вышке.

Рудольф сел на венский стул. Остальные тихо, неслышно устраивались напротив, на лавках. Просачивались в помещение по одному, чтобы не разбудить спящих. Лукас, один из самых давних здесь, остался у двери. Его задача была слушать. Если снаружи загремит засов или кто-нибудь проснётся в общей части барака – он подаст сигнал.

Рудольф оглядел собравшихся и задержал взгляд на двух новеньких.

– Эти кто?

– Дитер и Клаус, – ответил Штайн. – Из пополнения вчерашнего. Им можно доверять.

– Откуда знаешь?

– Мы с ними в одном взводе служили. Я первый загремел, теперь они.

– Они знают, зачем пришли? – нахмурился Рудольф.

Он почти не задерживал на них взгляда, но как будто бы что-то увидел.

– Только самое необходимое. Но ты им расскажешь.

Рудольф, услышав это, ещё несколько секунд смотрел на Штайна, а потом тихо проговорил:

– Если ты в них ошибся, расплачиваться будем все, – сказал Рудольф и повернулся к остальным. – Итак, господа. Одиннадцатого ноября начинается новое крупное наступление. В штабах рассчитывают, что оно станет последним ударом по русским в Сталинграде. К городу стянули пять пионерных батальонов – специально для штурма заводского района. Основной удар пойдёт через развалины завода «Баррикады» и соседние кварталы, к Волге. Их задача – прорваться, наконец, к берегу, рассечь оставшийся русский плацдарм и уничтожить его по частям.

Рудольф сделал паузу, давая собравшимся осмыслить услышанное.

– Однако не все так радужно… В отличие от нашего командования, я знаю русских, я был у них в плену. Если даже разрезать их оборону на тысячу кусочков, они все равно не отступят и будут обороняться до последнего вздоха. Если у них кончатся патроны, они будут грызть противника зубами. Возможно, и буквально.

– Подтверждаю, – кивнул Ростовцев.

– Теперь о том, что приготовили для нас, – продолжил Рудольф. – Впереди штурмовых групп пойдут пионеры: будут подрывать стены, делать проходы, снимать мины. Но людей у них мало, и терять подготовленных сапёров командование не хочет. Поэтому часть работы сбросят на нас. Пойдём впереди, со щупами и инструментом, расчищать проходы и завалы под русским огнём. Пионеры будут показывать, что делать. Подставляться же будем мы. Если останемся здесь до одиннадцатого ноября, то погибнем все. Все мы, до последнего.

По лавкам прошёл глухой ропот.

– Откуда сведения? – спросил Густав Штайн. – Мы заключённые. Никто из нас не мог видеть штабные бумаги.

– Один из последнего пополнения. Бывший штабной писарь, фельдфебель. Служил при штабе полка, пока не получил срок за драку с фельджандармом. Он покалечил его. А привезли его сюда на прошлой неделе. До ареста он успел услышать достаточно, а кое-что видел в документах своими глазами. Его имя я пока вам не называю, он так просил. Всё ещё боится.

– Он пойдет с нами? – спросил Ростовцев.

– Да.

– Он сейчас среди нас? – напирал тот.

– Возможно, – уклончиво ответил Рудольф.

А все присутствующие стали оглядывать друг друга, и смотрели даже не в глаза, а на следы от погон и знаков различий.

– Поэтому времени у нас немного. До одиннадцатого нужно всё подготовить и уйти отсюда раньше, чем нас выведут на работы. И ещё одно, чтобы потом не спорить. К русским сдаваться мы не будем.

– А что же тогда? – спросил Дитер из темноты.

– Выйдем отсюда с захваченным оружием и своим отрядом. Но… и против русских больше воевать не станем.

Клаус подался вперёд.

– А как? И почему?

– Потому что тогда мы снова будем умирать за тех, кто отправил нас сюда, – спокойно сказал Рудольф. Собравшиеся притихли. – Я больше не собираюсь за них воевать. Если добудем оружие, то повернём его против тех, кто держит нас в клетках, за проволокой. Я считаю это правильным.

Он обвёл взглядом сидевших на лавках. Отвечать, однако, не торопились.

– А почему бы просто не сдаться в плен? – снова спросил Клаус. – И заявить, что не хотим воевать.

Несколько человек кивнули, но вслух ничего не добавили – ждали ответа Рудольфа.

– Если перебежим к ним сейчас, – пояснил тот, – станем обычными военнопленными. Если вы и не были в плену, то можете это представить, ведь вы здесь. Нас разоружат, допросят и отправят в лагерь. Один лагерь на другой сменить – и всё… зачем тогда затевать? Если же придём после того, как сами выступили против Гитлера, положение для всех нас будет иным. На допросе нам хотя бы будет что сказать. Мы не просто бежали. Мы подняли оружие против режима, который посадил нас сюда. Разница существенная.

– Но это же измена, – тихо сказал Дитер. – Мы присягали. Я не хочу предавать Германию.

Рудольф повернулся к нему.

– Германия и Гитлер – не одно и то же, Дитер. Предать Германию можно и служа человеку, который ведёт её к гибели.

Тишина словно бы сменила свой тон, но Руди только сделал паузу, а не замолк.

– И не я один так считаю, – продолжал он. – В самой Германии есть люди, которые выступают против режима. Сколько их – не знаю. Но они есть.

Здесь Рудольф говорил почти наугад, хотя оказался ближе к истине, чем мог предполагать. К осени сорок второго сопротивление внутри рейха уже существовало, пусть разрозненное, малочисленное, но решительное, а его участники подвергались смертельной опасности. Прошедшим летом студенты мюнхенской «Белой розы» распространяли листовки с призывами к сопротивлению и саботажу. В Берлине действовала «Красная капелла» – подпольные группы Харнака и Шульце-Бойзена, за которыми в рейхе охотилось гестапо.

Противники Гитлера были среди коммунистов, социалистов, интеллигенции, военных.

Ничего этого Рудольф не знал доподлинно, но ощущал, когда вспоминал о доме. А знал он только одно: Германия для него оставалась родиной, но воевать за Гитлера он больше не хотел. И, судя по лицам вокруг, не он один пришёл к этой мысли.

– Предлагаю ударить в одно из утренних построений, – сказал он.

– А караул? – спросил Ростовцев. – Утром ведь его не меньше, чем днём.

– Скорее, больше, – кивнул Рудольф. – Но дело не в количестве. Утром открывают внутренние ворота, разбивают нас по рабочим командам и начинают выдавать инструмент. Конвойные в это время подходят почти вплотную. Только утром мы все одновременно оказываемся снаружи, а люди с оружием стоят от нас в нескольких шагах. А в руках у нас инструмент.

– Который можно применить как оружие, – бухнул Густав и посмотрел на Лукаса, что стоял у двери.

– Вот почему утром, – совершенно спокойно кивнул Рудольф.

Он развернул на колене немецкую листовку. На обороте карандашом была набросана схема лагеря: бараки, плац, ворота и посты

– Теперь по задачам. Вот эта пулеметная вышка – главная проблема.

Рудольф ткнул пальцем в угол схемы.

– Оттуда простреливается весь лагерь. Если пулемётчик успеет открыть огонь, всё закончится за несколько секунд.

Кто-то тихонько присвистнул, многие покачали головами. Но Фогель упрямо вглядывался в собравшихся.

– Ваши предложения, – коротко произнёс он, не позволив настроению среди будущих бунтарей смениться.

– Опоры ведь деревянные, – сказал Ростовцев, склонившись над схемой. – Можно подпилить заранее, чтобы под нагрузкой пошла…

Дальнейшее он изобразил рукой.

– Как подберёшься? Вышка под охраной круглые сутки.

Ростовцев поморщился.

– Никак. Пока никак. Вслух думаю. Может, создать причину, чтобы к опорам подпустили. Ремонт, перекос…

– Нет. Не рассчитывай, что они сами проведут тебя к вышке с пилой. Ищите другой способ до завтра.

Рудольф передвинул палец к воротам.

– Здесь конвой. Это твои люди, Штайн. Нас будут строить перед выдачей инструмента, охрана подойдёт близко. Заберем винтовки прежде, чем остальные успеют понять, что происходит.

– Возьмём, – коротко ответил Штайн.

– Как только оружие окажется у нас, первый стрелок должен открыть огонь по вышке. Не по собакам, не по тем, кто побежит к воротам. Именно по пулемётчику. Пока он наверху и может стрелять, весь остальной план ничего не стоит.

– Собаки, – напомнил Ростовцев. – Про них забывать нельзя. По команде бросятся сразу.

– Собаки тоже на тебе, Штайн.

– Ножи уже точат, – сказал тот. – Я до войны собак натаскивал, кое-что знаю. На предплечье под шинель можно намотать тряпья в несколько слоёв. Снаружи не заметят. Если пёс бросится, выставляешь эту руку. Обмотка даст несколько секунд, пока он вцепится и поймёт, что до мяса не достаёт. И в этот момент, пока он зубы не убрал, ножом в шею надо бить. Один-два умелых удара и все.

– Я собак боюсь, – вдруг признался Клаус.

Рудольф посмотрел на него.

– Значит, на собак не пойдёшь. У каждого будет своя роль…

Клаус кивнул, но всё-таки легче ему от этих перспектив не стало. Он так и сидел, ежась, словно ему было холодно.

– А остальные? – спросил Дитер. – Рота ведь ничего не знает.

– Большинство сейчас просто боится, и потом, мы не знаем достоверно, кому можно доверять, – ответил Рудольф. – Но если они увидят у нас оружие, открытые ворота и поймут, что охрана уже нас не контролирует, многие присоединятся. Не все. Но я уверен, все нам и не нужны. После первого выстрела двое-трое наших поднимают тех, кто рядом. Не уговаривать и не объяснять. Показать, куда идти, и дать им выбор.

Рудольф снова посмотрел на схему.

В военном деле он разбирался хуже многих из тех, кто сидел сейчас перед ним. Да и план этот складывался не только в его голове. О вышке первым заговорил Ростовцев. Как справиться с собаками, подсказал Штайн. Про утреннее построение и открытые ворота когда-то обмолвился один из старых заключённых, не доживший до этого вечера.

Рудольф просто день за днём запоминал всё полезное. Сопоставлял, отбрасывал то, что не годилось, связывал отдельные мысли между собой. И теперь перед ними лежал уже не набор случайных идей, а план, в котором каждому находилось своё место.

Но важнее было другое. Когда этот план объяснял Рудольф, люди начинали верить, что у них действительно может получиться.

Глядя на сидевших перед ним заключенных, Рудольф неожиданно подумал о дальнейших планах, идущих куда дальше плаца и колючей проволоки. Много дальше после Сталинграда.

Если он выберется отсюда живым, то найдёт других немцев, которые думают так же. Здесь, в России, среди пленных и перебежчиков, а когда-нибудь – и в самой Германии. Соберёт тех, кто ещё способен отделить свою страну от громкоголосого фюрера и его режима.

Такому кругу понадобится имя. Простое, чтобы его понял любой немец.

– Свободная Германия, – прошептал Рудольф.

– Что? – уставились на него присутствующие. – Что ты сказал?

– Ничего, сам с собой, – улыбнулся он.

Рудольф повторил эти два слова про себя. Они ему понравились.

А потом посмотрел на наручные часы. Они тоже достались ему от покойника. Стрелки и отметки на циферблате ещё слабо светились старой люминесцентной массой, и в темноте этого хватало, чтобы разобрать время.

– Скоро обход. На сегодня закончим. К завтрашнему вечеру каждый подумает над вышкой и пулемётчиком. И ещё одно: если всё получится, прежде чем уходить, нужно будет захватить склад. Без оружия, патронов и еды мы далеко не уйдём.

Дитер немного помедлил.

– Склад я знаю где. Меня в первый день туда гоняли разгружать ящики. Винтовки снимем с караула, на первое время хватит. А вот патронов у конвойных немного, основной запас нужно забрать на складе. С едой хуже. Месяц назад выдавали больше, сейчас запасы уже не те…

– Возьмём сколько будет, – сказал Рудольф. – Всё. Расходимся. По одному, с промежутками. У двери не задерживаться.

Заключенные стали возвращаться в общую часть барака.

Последним, как обычно, остался Штайн. У двери он оглянулся на Рудольфа, дождался короткого кивка и только тогда вышел. На ходу поправил бинт, стягивавший голову над искалеченным ухом.

* * *

Проспал я почти без перерыва ночь, утро и половину дня. Собирался-то иначе: перед сном твёрдо решил подняться на рассвете и первым делом решить, куда уводить Марфу с Андрюшкой. После побега Вилли дом я считал, как говорили в той, давней жизни, засвеченным, и оставаться здесь надолго было нельзя. Но не поднялся. Контузия выключила меня часов на шестнадцать, и организм взял своё, не спрашивая разрешения.

Спал я тяжело, однако привычка всё равно сработала. Когда кто-то быстро взбежал на крыльцо, я всё же проснулся, открыл глаза и сразу потянулся к пистолету под подушкой. Через секунду по лёгкому частому топоту понял: Андрюшка. Дверь хлопнула, и он влетел в избу.

– Дядя Лёша! Немцы идут!

Я вскочил слишком резко. В виске прострелило болью, перед глазами потемнело, пришлось ухватиться за спинку кровати и переждать несколько секунд. Когда отпустило, взял «Светку» и стал натягивать ватник.

– Не успеешь уйти! – Андрюшка тараторил, едва переводя дыхание. – Они с двух сторон идут, весь квартал прочёсывают! С обоих концов улицы! Прятаться надо. Лезь в погреб!

– В погреб нельзя.

– Почему?

– Потому что погреб они теперь проверят первым. А что ищут?

– Не знаю. Слышал только, что собирались прочесывать дома. Я сразу сюда побежал.

После побега Вилли Марфа с Андрюшкой в ту же ночь вычистили подполье, а вчера я сам всё проверил. Тряпьё, на котором лежал Вилли, сожгли. Миску и обрезки верёвки Андрюшка унёс подальше от дома. Даже следы на земляном полу перекопали на всякий случай. Но прятаться там всё равно было бессмысленно: если немцы действительно кого-то целенаправленно ищут, то в первую очередь проверят погреб.

– Марфа сейчас на немецкой кухне?

– А где ж ей ещё быть? С утра там.

Я вышел в сени. За годы у Марфы там скопилось всё, что в хозяйстве не выбрасывали по известному порядку, авось пригодится: рассохшаяся высокая кадка, перевёрнутая вверх дном, несколько ящиков, старые рыбацкие сети, дерюги с пятнами, корзины, ржавые вёдра без дна. Всё это давно свалили в один угол, а с годами само время присыпало пылью и трухой, и с первого взгляда куча выглядела почти монолитной.

– Здесь спрячусь, – сказал я. – Между кадкой и ящиками. Сверху сети и дерюгу кинь. Только уложи как было, чтобы свежего не видно. И пылью припороши.

Я втиснулся в угол за кадкой и присел лицом к двери, слыша, как на разные лады звенит в ушах. Пистолет взял в правую руку и взвёл курок. «Светку» положил под грудой хлама – от длинной винтовки толку немного, а если меня обнаружат, первым понадобится пистолет. Сдаваться немцам даже и в таком состоянии я вовсе не собирался.

Андрюшка набросил сверху сети, прикрыл дерюгой, поставил на прежние места корзины и ящик. Потом собрал с пола пыль, древесную труху, какой-то мелкий сор и присыпал всё, скрывая следы нашей возни. Между краем кадки и ящиком осталась узкая щель. Через неё я видел пол и нижнюю половину дверного проёма.

– Не видно тебя, дядя Лёша, – шепнул Андрюшка. – Вот честное слово.

– Хорошо. Теперь иди. И помни: здесь живёшь ты с матерью. Больше никого.

Он кивнул и вернулся в избу. Со двора уже доносились немецкие голоса. Вскоре крыльцо заскрипело под тяжёлыми сапогами. Кто-то распахнул дверь, и в избу вошли несколько человек.

Сколько именно, я не видел. По топоту – четверо или пятеро, ещё кто-то остался во дворе, переговариваясь. В щель были видны только ноги: несколько пар добротных немецких сапог и одни русские, старые и разбитые.

Заговорил молодой немецкий офицер. Потом человек в русских сапогах перевёл:

– Герр обер-лейтенант Лангенау спрашивает: ты тот самый мальчишка, который чистит сапоги у комендатуры?

Сын полковника Лангенау… Что ты здесь забыл, сволочь? Тот самый, что нашёл наш лаз и вешал людей у штаба с табличками на груди. Теперь он стоял в трёх шагах от меня, а я видел только его сапоги – высокие, начищенные до блеска, будто он приехал не на облаву, а на строевой смотр.

– Да, герр офицер, – ответил Андрюшка. – Это я. Я тут живу.

По голосу паренька я понял, что он занервничал. Полицай перевёл ответ. Альберт задал следующий вопрос, и тот снова перевёл:

– С кем живёшь?

– С мамкой. Папка погиб. Мы вдвоём.

Лангенау коротко распорядился по-немецки, и солдаты разошлись обыскивать дом.

Церемониться они не стали. Один сорвал крышку с сундука и бросил на пол. Другой полез штыком под доски лежанки, отдирая их одну за другой. В горнице разбили какую-то посудину. Кто-то забрался на печь, сбросил вниз тряпьё и распорол тюфяк – солома посыпалась на пол. Оттащили стол, перевернули чугуны, проверили подпечье.

Потом открыли крышку в подполье. Один из солдат спустился вниз. Некоторое время оттуда доносились его шаги и приглушённая ругань, потом он выбрался обратно.

– Пусто, – сообщил он. – Никаких следов.

– Ну что ж вы всё ломаете-то⁈ – Андрюшка заговорил обиженно, почти со слезами. – Мамка придёт, ругаться будет! Вон, лавку разломали, миску разбили, чугунок перевернули…

Хорошо играет, подумал я.

– Хватит ныть, – жёстко, нетерпеливо оборвал его полицай-переводчик.

Потом кто-то вошёл в сени. Солдат остановился в полуметре от моего лица. Я видел его сапоги с налипшей глиной. Он постоял. Переступил. Потом взял винтовку наперевес и ткнул штыком в скомканную рыболовную сеть возле моей головы.

Штык прошёл сквозь нее и уткнулся в дерюгу у самого моего уха. Я бы не успел убрать голову – но и теперь не шевелился.

Солдат выдернул штык. Постоял ещё. Я услышал, как Андрюшка икнул – перепугался малец, но держится. Тот ткнул снова, ниже, наугад.

Во второй раз он попал в ящик. Штык сухо стукнул в доску, и я сильнее сжал рукоять пистолета.

– Что там? – окликнули из избы.

– Мусор, герр обер-лейтенант. Хлам. Сети, вёдра. Пусто.

Он ещё с полминуты потоптался, зацепился ногой за сеть, выругался вполголоса, выдрал сапог из ячеи и вышел. Когда солдат скрылся в избе, я впервые позволил себе нормально вдохнуть.

В избе снова заговорил младший Лангенау. Полицай перевёл:

– Господин обер-лейтенант спрашивает. Здесь, на этой улице, живёт какая-либо одинокая старуха, у которой есть погреб? Знаешь такую?

Андрюшка помолчал, будто честно вспоминал.

– Старух тут много было, герр офицер. Полно. Только это раньше. А теперь кто сбежал, кто погиб. Всё поменялось, я и не знаю, кто где живёт.

Лангенау выслушал перевод. Я слышал, как он перебирает что-то в кармане. Потом он бросил к ногам Андрюшки монету, и она прокатилась по половице и легла у его ног.

– За что, герр офицер?

Полицай перевёл ответ:

– Аванс. Завтра придёшь к комендатуре. Сапог у него много. Надо чистить.

И они ушли. Простучали по крыльцу, прошли двором, и через минуту я услышал их уже у соседнего дома.

Я просидел в укрытии ещё с полчаса – на случай, если кто-нибудь вернётся. Но немцы не вернулись. Андрюшка тем временем собирал разбросанные вещи, ставил на место лавку и сердито ругал фрицев.

Наконец, я выбрался из-под хлама, стряхнул сеть и осторожно поднялся. Ноги затекли, голова гудела, но напряжение понемногу отпускало.

– Фу-у… Пронесло.

– У меня аж сердце в пятки! Я думал, он тебя штыком достанет, – Андрюшка всё ещё смотрел на меня круглыми глазами. – Когда второй раз ткнул, я чуть не заорал.

– А ты молодец. Правильно с немчурой диалог вел.

Я потрепал его по волосам.

– Я ученый с ними беседы вести, – гордо заявил паренек. – Уж насмотрелся на их наглые рожи.