Текст книги "Призрак Сталинграда 6 (СИ)"

Автор книги: Рафаэль Дамиров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Снайпер. Призрак Сталинграда – 6

Глава 1

– Ну, что там? – спросил Бруно Кранц, когда Рудольф перевалился через груду кирпича и оказался, наконец, в их импровизированном укрытии.

Все трое сидели в глубокой нише первого этажа, прикрытой сверху рухнувшим перекрытием. Теперь каждый держал автомат, снятый с убитого конвойного, а рядом лежали подсумки с магазинами, что они подобрали. Ростовцев держал оружие привычно, хотя ему по душе больше была винтовка, а не автомат. Штайн устроил свой автомат поперёк огромных коленей и время от времени проводил ладонью по ствольной коробке.

– Там никого, – сказал Рудольф, усаживаясь на обломок балки. – Русские стрелки ушли. Раненого можно забирать.

– Хвала богу! – Кранц даже руками всплеснул.

Ладони у него были маленькие, а пальцы узловатые, по-стариковские кривые, хотя самому Бруно едва перевалило за тридцать. За недели в исправительной части он сильно осунулся и притих, зато глаза оставались беспокойными, постоянно шарили по сторонам, будто Кранц без остановки искал, где безопаснее. Ростовцев давно заметил эту его особенность: Бруно быстро тянулся к тем, рядом с кем чувствовал себя защищённым. Так он и прибился к ним с Рудольфом. Но с ним, думал Дмитрий, не стоит обманываться. Кранц не испытывал дружеских чувств ни к кому. Он искал только выгоду. И до этого момента ему выгодно было быть с Фогелем, который одолел самого здоровяка Штайна. Штайна же Бруно за глаза называл тупой скотиной и, несмотря на его размеры, всерьёз не опасался.

– Мы свободны! – Кранц вскочил и тут же пригнулся под нависшей кровлей. – Конвой перебит. Понимаете? Мы можем уйти. Просто взять и уйти отсюда! Ха-а!

– Куда? – спросил Рудольф.

– На все четыре… – Кранц осёкся. Махнул рукой на запад. – Нет, туда нельзя, там наши части. – Потом кивнул на восток. – А там русские… И если…

По лицу Кранца было видно, что его посетила новая мысль.

– Думаешь, они тебя ждут? – поморщился Фогель. – Особенно с автоматом в руках?

Лицо у него было такое, будто он мог знать наперёд, и очень точно знать, к чему это приведёт.

– Так бросим оружие и сдадимся… – Кранц произнёс это уже не так уверенно, задумался и сразу замотал головой. – Нет. К чёрту. Из одной тюрьмы попасть в другую? И потом, я слышал, русские пленных не берут. Пристрелят – и всё. Что же делать? Давайте вернемся и всё объясним…

– А мы уже влипли, если ты не заметил, – сказал Фогель. – Конвой перебит, мы живы и при оружии. Совпадение удобное… для нас… Вернёмся вот так, с автоматами, и слушать нас никто не станет. Для них будет всего два варианта, как это понимать: либо мы сами перебили охрану, либо воспользовались нападением русских и решили бежать, но в последний момент передумали. И за то, и за другое нас повесят.

– Раненый расскажет, как всё было, – не унимался Кранц. – Мы его донесём и…

– Он ничего и не видел, – парировал Рудольф. – Лежал и выл. Он будет говорит то, что ему скажут.

– И что же делать? – пробасил неожиданно Штайн.

Заговорил он впервые за всё время. Лоб его при этом собрался складками, будто мысли из головы приходилось вытаскивать с усилием.

– Обратно в роту я не хочу, – продолжил здоровяк. – Там точно подохну. Я был в полтора раза шире, когда меня сюда привезли. Кормят хуже свиней. – Он поглядел на автомат у себя на коленях. – А если напасть на русских? Оружие теперь есть. Побьём сколько сможем, вернёмся к своим и скажем, что отбивались. Может, докажем верность, и нас простят.

– Мертвецов не прощают, – сказал Рудольф. – До русских позиций ты не дойдешь. А если и доберёшься, для своих ты всё равно останешься заключённым, который ушёл с места работ с оружием конвоиров. Им будет всё равно, куда именно ты собирался. Это уже побег, Густав.

Стало тихо. Только за развалинами всё ещё беспокойно лаяли оставшиеся без хозяев собаки. Даже сапер притих.

– Есть другой путь, – вдруг сказал Рудольф.

– Какой? – Кранц прищурился.

– Вернуться, только иначе. Автоматы спрячем здесь. Скажем, после стрельбы разбежались, потом собрались снова. А дальше надо смотреть, кому в бараках можно доверять. Там хватает людей, которым всё это уже поперёк горла. Только пока каждый сам за себя.

– И что потом?

– Потом соберём тех, кто действительно готов идти до конца. Не всех подряд, а тех, за кого можно поручиться. Тогда уже можно будет думать дальше.

– Да о чём же думать? – не унимался Кранц, хотя явно уже все понял.

Рудольф кивнул в сторону бараков.

– О том, как перестать ходить на мины по их приказу. Оружие у нас уже есть. А где взять ещё, мы знаем.

– А потом? – бухнул Штайн, по-прежнему морща лоб.

– А дальше, если наберёмся сил, захватим склад. Мы знаем, где оружейный склад, сами туда ящики таскали. Вооружимся и ударим по тем, кто нас сюда загнал. Только до этого пока далеко. Сначала нужно подобрать подходящих людей.

– Что⁈ – Кранц вскинулся. – Ты хочешь выступить против Германии? Ты сошёл с ума! Вермахт – сильнейшая армия мира. Нас раздавят прежде, чем мы что-нибудь успеем сделать.

– Тогда почему эта сильнейшая армия третий месяц не может взять один город, этот Сталинград? – спокойно спросил Рудольф. – Я больше не хочу воевать за Гитлера, Бруно. Если сумеем собрать людей и достать оружие, будем воевать против него.

– Про… против своих⁈ – Кранц так и уставился на него. – Ты понимаешь, что говоришь?

Он сморгнул, будто и вправду надеялся, что кому-то из них двоих просто-напросто продуло голову, и сейчас или он поймёт, что ослышался, или Фогель хлопнет себя длиннопалой ладонью по лбу и воскликнет: конечно, нет!

– Не против своих… – Рудольф обвёл рукой помещение, и вышло у него это довольно спокойно. – Свои – вот. Здесь свои. И там, в бараках, есть свои. И в Берлине, в Гамбурге, в деревнях свои, те, кто не хотел этой войны. Кто лучше бы пас, строил, варил, учил. А те, кто гонит нас на мины, мне не свои. Ты сегодня утром должен был умереть, Бруно. И я должен был. Нас послали на смерть, безоружных, и послали свои, как ты их называешь. А русские сегодня могли перебить нас четверых заодно с конвоем. Но не перебили. Думаешь, это случай? Они стреляли только по тем, кто с оружием. Вот и рассуди своей головой, кто нам свои.

Штайн всё это время молча смотрел на автомат у себя на коленях. Потом поднял голову.

– Гауптман Бреннер и вправду послал нас сюда подыхать, – сказал он. – Нарочно. Я слышал, как он перед выходом говорил со старшим охраны.

Кранц беспокойно заёрзал, потёр ладони одну о другую и покосился на выход из ниши.

– Ну… не знаю, – протянул он. – Что-то в этом есть. Только… а вы понимаете, во что лезете? Это же смерть. Если хоть кто-нибудь проболтается, нас всех повесят.

Он снова оглянулся на остальных, и по его лицу было видно: Рудольфовы слова он услышал, но думал уже не о правоте, а о том, где для него самого безопаснее.

– Решайся, Кранц, – поддержал Фогеля Ростовцев, долго наблюдавший за всеми ними молча. – Вернуться как ни в чём не бывало уже не выйдет, Бреннер непременно снова погонит нас на мины. И если придётся выбирать между его людьми и нами, я выберу нас.

– Значит, ты со мной? – спросил Рудольф.

Ростовцев помолчал и решительно кивнул:

– Да.

– А я, кажется, придумал получше, – сказал вдруг Кранц.

Он перестал ёрзать и даже выпрямился, словно только теперь почувствовал под ногами твёрдую почву.

– Вернёмся в лагерь и всё расскажем. Нет, не про стрельбу! Про это! Про Фогеля, про его разговоры, про склад, про то, что он задумал. Ведь нас трое, а, Густав? Скажем, что вовремя его раскусили и решили предупредить командование. Это уже не пустяк, господа. За такие сведения, глядишь, ещё и вознаградят. Чем? А если срок сократят или хотя бы переведут отсюда, разве нечему будет радоваться?

Он обвёл остальных взглядом и добавил уже увереннее:

– Во всяком случае, это куда разумнее, чем лезть в восстание и ждать, когда нас всех повесят.

Несколько секунд никто не отвечал.

– Подло это, Бруно, – сказал Ростовцев. – Фогель ведь тебе товарищ.

– Товарищ? – Кранц коротко хохотнул. – Какие здесь товарищи? Тут каждый за себя. Пора бы уже понять.

Он оглядел остальных и пожал плечами.

– Хотите молчать – молчите. Ваше дело. А я молчать не стану. Вернёмся – всё расскажу Бреннеру. И про Фогеля, и про склад, и про то, что вы тут задумали. Слово в слово.

Штайн поднял на него глаза.

– Тогда Бреннер узнает и про автоматы.

– Конечно, узнает, – ответил Кранц. – Я же сказал: всё.

Он поднялся, отряхнул с колен кирпичную пыль и посмотрел на Рудольфа.

– Спасибо, Фогель. Может, ты того не хотел, но дал мне хороший шанс выбраться отсюда.

Кранц ещё не успел повернуться к выходу, когда за его спиной поднялся Штайн.

Здоровяк Густав сгрёб Кранца, развернул и прижал спиной к стене. Обеими руками стиснул ему шею. Приподнял.

– Гу… Гу-у-у… – пытался ещё молить Кранц.

Но потом захрипел и забился, засучил ногами в воздухе. Вцепился пальцами в запястья здоровяка, попытался разжать их, потом принялся царапать. Лицо быстро налилось кровью, глаза выпучились.

Ростовцев дёрнулся было подняться, но всё-таки остался на месте. А Штайн не отпускал. Кранц ещё некоторое время бился, но движения его становились всё слабее. Наконец, руки повисли вдоль тела.

Штайн подержал его ещё немного, только потом разжал пальцы. Кранц сполз по плите, ударился о пол и остался лежать на битом кирпиче. Здоровяк поглядел на него сверху, отряхнул ладони и повернулся к остальным.

– Я в деле, – пробасил он. – Восстание мне больше нравится.

Стволы и подсумки с патронами завернули в шинель Кранца, ведь мёртвому она была уже ни к чему, и заложили свёрток кирпичом в дальней нише. Самого же Кранца присыпали в воронке за домом. Легенду Рудольф заставил всех выучить: при обстреле разбежались кто куда, а Кранц отстал, и что с ним сталось, никто не видел. Потом вернулись, услышав стоны раненого. Это был сапер. Вот его и спасли…

* * *

Рейнгардт лежал на спине без движения и смотрел в потолок, а Дитрих сидел на стуле у стены, руку в шине держал у груди и тоже старался лишний раз не шевелиться, словно боялся побеспокоить оберст-лейтенанта.

В палату деловито, но с оглядкой вошел Функ, и Рейнгардт повернул к нему голову.

– Простите, доктор. Я был немного не в себе.

Врач остановился у койки, поглядел на пациента, потом придвинул табурет и сел.

– Извинение принимаю. Но вы должны понять одну вещь, оберст-лейтенант. После такой травмы возможны приступы, спутанность сознания, выпадение отдельных воспоминаний. Да, сейчас вы рассуждаете разумно, узнаёте людей и понимаете, где находитесь. Однако это ещё не означает, что ваш ум, ваше восприятие происходящего в порядке. Повторится ли подобное и что останется от этой травмы через неделю или через месяц, я вам сказать не могу. Постарайтесь себя контролировать.

– Значит, я могу потерять рассудок? – сухо спросил пациент.

– На несколько минут – возможно. А возможно, и нет. В вашем случае я ничего обещать не берусь.

Рейнгардт помолчал.

– Доктор. Спрошу прямо… Когда я смогу стрелять?

Функ посмотрел на пациента долгим взглядом:

– Сейчас вас должно занимать не это.

– Меня занимает именно это. Поверьте, больше всего прочего.

– Сегодня утром вы не сумели пройти и двух шагов, – доктор дёрнул было плечом, но сам себя оборвал на этом жесте.

– Поэтому я и спрашиваю, когда смогу, а не пытаюсь теперь же, – терпеливо, как смог, пояснил пациент.

– Вы не оставляете мысль снова стать стрелком? Однако это невозможно… Всю жизнь вы смотрели на мир двумя глазами и оценивали расстояние до любого предмета мгновенно, не задумываясь. Этого больше не будет, и мозгу придётся привыкать к совсем другой картине.

– Левый глаз, насколько я могу понимать, не повреждён?

– Нет. Насколько можно судить по сегодняшнему осмотру, видит он хорошо.

– Это главное… к остальному же я привыкну. Дайте срок.

Функ устало вздохнул. Похоже, он уже понял, что спорить с этим пациентом придётся до самой выписки.

– Пока вы будете только лежать. Завтра, если состояние не ухудшится, разрешу садиться. Потом – вставать, но только с посторонней помощью. До остального… ещё далеко.

– Стрелок целится одним глазом, – не унимался Рейнгардт.

– Целится – да. Только вам ли не знать, как работает стрелок. Мало просто нажать на спуск.

Рейнгардт ничего не ответил.

Функ ещё несколько секунд смотрел на него, потом встал и вышел из палаты.

Хайнц Дитрих проводил врача взглядом, дождался, пока дверь закроется, и только тогда осторожно спросил:

– Вы, герр оберст-лейтенант, действительно хотите вернуться на фронт?

– Да.

– Но доктор сказал…

– Доктор сказал, что пока не знает, что со мной будет. Значит, и утверждать обратное он тоже не может.

Дитрих помолчал, собираясь с мыслями.

– Я много офицеров видел. В Сталинграде особенно. Одни кричат на всех подряд, другие без конца рассказывают, какие они храбрые. А вы… – Он запнулся. – Вы даже сейчас лежите, сами встать толком не можете, но рядом с вами почему-то забываешь об этом. Когда вы говорите, кажется, будто всё по-прежнему зависит только от вас. Вы для меня пример, герр оберст-лейтенант.

Рейнгардт повернул к нему единственный глаз.

– Никогда больше не говорите подобного старшему офицеру.

Дитрих выпрямился на стуле, насколько позволяла шина.

– Простите, герр оберст-лейтенант.

– Лесть портит, и не столько офицера, сколько солдата.

– Я не льстил.

Рейнгардт несколько секунд смотрел на него, потом едва заметно усмехнулся.

– Значит, вы действительно так думаете.

– Да… – кивнул Дитрих, не сводя с упрямого собеседника взгляда.

– Тогда запомните другое. Не бывает людей, которым совсем не страшно. Если человек утверждает обратное, он либо врёт, либо ещё не попадал туда, где действительно страшно.

Дитрих сморгнул и задумался, затих, поглаживая свою руку в повязке кончиками пальцев. Потом переспросил:

– Выходит, самый смелый тоже боится?

– Конечно. Просто не позволяет страху решать вместо себя. Когда горел тот самолёт, – продолжил Рейнгардт, – вы молились.

Дитрих смутился и опустил глаза.

– Да.

– И были уверены, что сейчас погибнете.

– Да.

– Но никого не растолкали, паники не устроили. Остались на месте.

Дитрих помолчал, а потом выдавил:

– Я просто… я от страха двинуться не мог.

– Может быть. Но вы не сделали глупости. Для первого раза этого достаточно.

Ефрейтор долго молчал, потом тихо сказал:

– Я хотел бы научиться не бояться. У вас…

Рейнгардт покачал головой:

– Не тратьте время. Этому не учатся. Учитесь делать своё дело, даже когда страшно. И будете хорошим солдатом.

– Вы научите меня?

* * *

На следующий день Функ и вправду разрешил Рейнгардту садиться и даже ненадолго вставать у койки, но только под присмотром. А вечером застал его сидящим на краю кровати. Перед ним на табурете лежала деревянная трость, которую накануне раздобыл Дитрих, а рядом – катушка ниток и две булавки, выпрошенные ефрейтором у сестры-хозяйки.

– Это ещё что такое? – спросил Функ.

Рейнгардт даже головы не повернул. Он приматывал одну булавку у самой рукояти трости.

– Буду упражняться в прицеливании.

– Я разрешил вам сидеть, а не устраивать здесь стрелковую школу.

– Я и сижу, уважаемый доктор.

Дитрих же стоял рядом и изо всех сил старался не улыбаться. Получалось у него плохо.

Вторую булавку Рейнгардт закрепил на конце трости, и вышло грубое подобие прицельной планки: целик и мушка на деревянной палке. Он поднял трость к плечу и попробовал совместить обе булавки на дверной ручке. С первого раза дальняя ушла в сторону. Рейнгардт опустил трость, чуть переменил положение головы и начал заново.

Функ с минуту молча наблюдал за ним.

– Вы понимаете, что сейчас от этого почти никакой пользы?

– Нет, – ответил Рейнгардт, не опуская трости.

– Почему?

– Потому что во второй раз получилось лучше первого. Выходит, есть польза.

Функ нахмурился, ещё несколько секунд смотрел на упражнения строптивого больного, потом сдался:

– Ладно, но обещайте, что через четверть часа вы ляжете.

– Через полчаса, – невозмутимо ответил странный пациент.

– И попрошу без споров.

– Я не спорю, доктор. Я сказал, как сделаю.

Функ покачал головой и вышел. Уже из коридора донеслось его недовольное бормотание, что некоторые совсем не уважают докторов.

Дитрих проводил врача взглядом и тихо рассмеялся. Тут же стрельнул глазом в сторону Рейнгардта.

– Простите. Мне кажется, он вас ненавидит.

– Не думаю. Хороший врач не обязан любить больного. Его дело – не дать больному умереть, в том числе по собственной глупости.

Рейнгардт при этом всего через несколько секунд снова поднял трость. Теперь он выбрал выпуклый выключатель у двери и медленно совместил с ним обе булавки. На этот раз в линию всё легло почти сразу. Он задержал трость на несколько секунд, запоминая положение головы и плеча, затем опустил.

– Дайте-ка стакан. Поставьте его туда.

Он указал пальцем. Дитрих покорно поставил стакан на край тумбочки и по его знаку отступил.

Рейнгардт несколько секунд смотрел на него, затем закрыл глаз, открыл и протянул руку. Пальцы, как и утром, прошли чуть левее. Он остановился, не касаясь тумбочки, вернул руку и повторил движение. На этот раз ладонь точно легла на стакан.

– Ещё раз. Вон туда переставьте.

Дитрих переставил стакан на дальний подоконник.

Так они занимались, пока в дверь опять не заглянул Функ. Рейнгардт при этом стоял.

– Вы обещали, – с порога нахмурился врач.

– Разве уже прошло полчаса? – Рейнгард и бровью не повел.

– Тридцать пять минут, – с некоторым вызовом ответил тот.

Рейнгардт хмыкнул, но проверять не стал. Дитрих потянулся помочь и подал руку, но Рейнгардт, отмахнувшись, пошел к кровати сам. Лицо его было бледным, дыхание отяжелело, но за всё это время он не издал ни стона.

Функ же, всё так же в дверях, дождался, пока пациент ляжет, и уже более снисходительно проговорил:

– Завтра, если температура останется нормальной, разрешу вам несколько больше.

Доктор вышел, а когда дверь за ним затворилась, Дитрих не удержался и прыснул.

– Вы же всё равно будете заниматься дольше.

– Если смогу.

– Вот про это я и говорил вчера, – тихо сказал ефрейтор. – Вы ещё ходить толком не можете, а уже готовитесь стрелять. Я не встречал человека, который бы вот так просто… как это высказать… не принимал того, что с ним случилось. Будто то, что у вас нет глаза, вовсе и не является фактом. Как и то, что говорит доктор Функ.

Рейнгардт качнул головой на подушке.

– Вы поняли неправильно. Я прекрасно принимаю то, что случилось. Глаза больше нет, и новый не вырастет. Это факт, а злиться на факты бессмысленно. Я всего лишь выясняю, что у меня осталось. И здесь нужна точность и достаточно данных.

Он поднял руку и указал на свой левый глаз.

– Вот это осталось. И это тоже, – теперь он постучал пальцем по виску.

– Герр оберст-лейтенант… Когда вы снова сможете стрелять… можно мне посмотреть?

– Посмотреть на что?

– Как вы тренируетесь. Как стреляете.

– Для начала выздоровейте, – отрезал Рейнгардт.

В Дёберицкой школе, услышав такой вот тон, замолкали. Но Хайнц Дитрих только сглотнул и переспросил:

– А потом?

– А потом ещё поглядим, можно ли из вас сделать стрелка.

Ефрейтор расплылся в улыбке до ушей.

Глава 2

– А ну, не спать! – гаркнул Коровин, спускаясь в подвал.

Ванька Семибородов нёс караул у лаза, у самого устья трубы, и при звуках старшинского голоса встрепенулся так, что автомат брякнул.

– Да не сплю я, не сплю! Что ж ты сразу, Степаныч, кричишь. Это я так, притворился. Проверял, увидишь или нет.

– Увидел, – буркнул Коровин. – Притворился он. Вот придёт немец через нашу трубу, а ты его проспишь и подорвать не сумеешь.

Сказал и сам же осёкся. Поплевал через левое плечо, занёс кулак постучать по дереву, дерева поблизости не нашёл и постучал себя по каске.

– Ну, скажешь тоже, товарищ старшина. Откуда ж немцу про нашу трубу прознать? А и прознает, я его в жизни не пропущу. По трубе бесшумно не проберёшься, это ж человек, не крыса. Нет, я понимаю, иные люди похлеще крыс будут. Но я про тушку говорю, про массу тела, так сказать. Самый задохлый фриц и тот поболее самого жирного бобра будет.

Коровин только погрозил ему пальцем и пошёл проверять наряды дальше.

Караулы в доме стояли с каждой стороны, а в подвале держали отдельный пост. Охранять тайный ход, единственную нитку, что связывала гарнизон с немецким тылом в обход простреливаемых улиц, нужно было зорко.

Ванька присел на корточки, закутался поглубже в ватник, надвинул шапку и обнял автомат.

– Не сплю я, не сплю, – бубнил он себе под нос, то ли совести своей, то ли ещё кому. – Это я так, греюсь. А кто полезет, я враз услышу.

Дремать чутко, вполуха, он выучился ещё на флоте, и наука эта его пока не подводила.

И тут из трубы донёсся шорох.

Померещилось, подумал Ванька сначала. Потом шорох повторился, и сердце у Ваньки радостно подпрыгнуло. Скрипач! Снайперы со Скрипачом во главе как раз должны были вернуться скоро. Два дня назад они вернулись вчетвером, а вчера опять ушли, на этот раз без Саяна, втроем. Весь сон с Ваньки так и сдуло. Он придвинулся к чёрному зеву трубы и уже набрал воздуху, чтобы окликнуть по-свойски. Ну что, мол, стрелец, сколько чёрных душ отправил прочь на этот раз, черти небось нарадоваться не могут, что ад пополняется.

И осёкся.

По правилам сперва полагался стук. Свой, добравшись до условленного колена, выдавал условленную дробь по стенке, сложив пальцы в кулак. И этот стук периодически меняли, как пароль. Теперешний – три удара, пауза, два удара. Стука всё не было. А вот шорох был. Кто-то пробирался по трубе, и пробирался молчком.

Ванька на четвереньках метнулся к подрывной машинке.

Трубу сапёры заминировали заранее, как раз на такой случай. В одном из колен заложили заряды, от них сюда, в подвал, протянули и спрятали сапёрный провод. Концы его были присоединены к подрывной машинке ПМ-2 – небольшой металлической коробке с гнездом под ключ.

Ванька вставил ключ, ухватился за рукоятку и замер на мгновение. Достаточно было резко повернуть её до упора – машинка даст ток на электродетонаторы, и лазутчики будут похоронены прямо в трубе. Ванька схватился за рукоятку, но на мгновение замер.

А вдруг всё же Скрипач? Вдруг забыл человек постучать, с кем не бывает, устал, вымотался…

Да нет. Ерунда. Скрипач никогда ничего не забывает.

И всё-таки сердце ёкнуло. Ванька пригнулся к трубе, с самого краю, не высовываясь в зев, и крикнул:

– Эй! Кто там? А ну отзовись!

Вместо ответа из трубы грохнуло. Пуля прожужжала у самого уха, следом из чёрного зева хлестнула уже очередь, и Ванька кубарем отлетел в сторону.

– Полундра! Немцы в трубе!

Он повернул ручку до упора.

Ничего.

Крутанул ещё раз. Ещё. Ещё.

– Ах ты ж, зараза… Ну же! Взрывайся!

Всё без толку. Ванька ещё раз резко повернул ручку до упора. Ничего. Машинка щёлкала как положено, вот только заряды в трубе молчали.

Значит, провод.

Те, кто полз по трубе, каким-то образом отыскали линию и перерезали её. Сапёры спрятали провод на совесть, но другого объяснения просто не было. Додумывал Ванька уже на ходу. Он отскочил от зева, вскинул ППШ и прижался к стене.

На выстрелы вниз сбежались Коровин, Кузьма Бабаев и Леший. Эти не спали, несли караул на других постах, оттого и подоспели первыми.

– Ползут, гады! Ползут! – выпалил Ванька. – Меня чуть не пришили!

– А чего не взорвал⁈ – рявкнул Кузьма.

– Так не работает машинка! Я и так, и сяк!

– Гранатами закидаем, – пробасил Кузьма и полез в подсумок.

Вниз уже слетел Прохоров, на ходу продирая глаза от сна.

– По выходу бейте! – скомандовал он. – Отойти от лаза, стрелять по первому, кто покажется!

– Как же они про трубу-то узнали? – простонал Ванька, стискивая ППШ. – Ведь никто ж не знал…

– После разберёмся, кто да как. Готовсь!

Проснувшиеся бойцы подтягивались один за другим, занимали места на лестнице. Ванька держал зев трубы на мушке и шептал:

– Ух я ему! Только башка покажется, я так садану, он своей же тушей весь ход закупорит.

Но из трубы вывалился не человек.

Из зева выкатился дымящий цилиндр, за ним второй, третий. Подвал быстро затянуло густым белёсым дымом. Он резал глаза, драл горло и сразу вызывал кашель.

Немецкие дымовые шашки и на открытом воздухе были той ещё дрянью с едким содержимым, а здесь, в тесном подвале, без сквозняка, дым набивался под самый потолок и становился почти нестерпимым.

– Газы! – скомандовал Прохоров сквозь кашель. – Противогазы надеть!

Легко сказать. Противогаз был у каждого, но в доме, на отдыхе, сумки снимали – вешали у нар, на гвозди по стенам, клали рядом с вещами. При внезапной тревоге не у всех они оказались под рукой.

Пока бойцы, кашляя и натыкаясь друг на друга в густом дыму, шарили по стенам, из белёсой мглы уже ударили первые выстрелы.

Немцы выбирались из трубы в противогазах, под прикрытием собственной дымовой завесы, и стреляли.

– Гранаты! – заорал Ванька. – Гранатами их, братцы!

И первым швырнул в дымную кашу лимонку. Грохнуло, а следом ещё, подвал ходил ходуном, с потолка сыпалась крошка, но перекрытие выдержало. Бойцы отступили ещё дальше по лестнице и стреляли вниз, на вспышки в дыму.

Из дымовой завесы показались первые немцы в противогазах и тут же полезли вверх по ступеням. Их скосили почти в упор. Но в этот же миг снизу, у подножия лестницы, загрохотал пулемёт. Длинные очереди заставили бойцов попятиться из подвала наверх, в коридор первого этажа.

– Не давать им подняться! – орал Прохоров. – Держать лестницу!

Полетели гранаты, только теперь с немецкой стороны. Бухнуло, кто-то из бойцов дома вскрикнул, кто-то упал. Видимости почти нет.

– Вот же гады! Изнутри полезли! – Ванька вжался в простенок. Пули выбивали из стены кирпичную крошку, штукатурка сыпалась ему за ворот. – Сколько раз снаружи штурмовали, бомбили, лезли – и ничего! А теперь через нашу же трубу! Как же они её нашли-то⁈

Коровин рядом с ним перекрестился, не таясь. Верующим старшина был давно, а вот таиться бросил только здесь, в Сталинграде.

– Господи, только бы огнемёт не приволокли, – бормотал он. – Только бы не огнемёт. Выжгут ведь, как кутят, до десяти не досчитаешь…

И снова бухнула немецкая граната, и все забились за выступы. Взрыв в каменном мешке ударил по ушам так, что бойцы на время оглохли, а пулемёт из дымной мглы продолжал резать очередями лестницу и выход на первый этаж, и подступиться к нему не было никакой возможности.

И тут к Ваньке вдоль стены пробрался Саян. Прижался к простенку рядом, послушал.

– Ну что? – прокричал Ванька сквозь пальбу. – Дым, ни рожна не видно, куда стрелять!

– Видеть не надо. Пулемёт по звуку узнать можно.

– Да какой тут звук, тут грохот да звон как в аду! Я же не Скрипач!

– Не мешай. Говорливый ты человек, Ваня. Хороший, но говорливый. Слушать не мешай.

И Саян стал слушать. Стрельба накатывала волнами, между очередями падали короткие паузы, и в каждой такой паузе хакас ловил что-то одному ему слышное. Голову он держал набок, глаза сощурил, а на лице застыло рыбацкое спокойствие.

Потом Саян повёл стволом, нащупывая сектор, откуда работал пулемёт. А после сам быстро выглянул из-за простенка и замер, прижав приклад к плечу.

Пулемёт ударил снова. Саян выстрелил почти в тот же миг.

Бах!

Пулемёт замолчал.

– Попал! Ей-богу, попал! – ахнул Коровин.

– Ну, хакас… – выдохнул Ванька. – Вот же ухо!

– Вперёд! – скомандовал Прохоров. – Вниз! Не дать им опомниться!

В дым пошли те, кто успел натянуть противогазы. Первым вниз по ступеням рванул Кузьма Бабаев с немецким автоматом. Следом – Леший, в его руке тускло блеснул нож. За ними спустились ещё несколько бойцов.

Из подвала донеслись крики, короткие очереди, удары, тяжёлый топот. Кто-то вскрикнул совсем близко, что-то с грохотом рухнуло на пол. Стрельба на несколько секунд усилилась, потом оборвалась, снова вспыхнула двумя короткими очередями и стихла.

Дым рассеивался долго, в замкнутом подвале ему некуда было уходить. А когда серая пелена поредела, открылось побоище. Немецкие трупы лежали вповалку у лестницы и дальше, к трубе, и среди них, у стены, лежали двое наших, а третий сидел, зажимая простреленное плечо. Стреляные гильзы покрывали заляпанный пол, а кое-где валялось и само вражеское оружие.

– Готовы, – прогудел Кузьма из-под маски и стянул противогаз с мокрого лица. – Все до одного.

Но тут из трубы снова пополз дым.

После боя под потолком ещё висела, понемногу редея, белёсая пелена, поэтому сперва никто ничего не заметил. Потом у самого зева вдруг снова загустела муть – да не такая, как раньше, грязно-жёлтая и плотная. Она медленно выползала из лаза и растекалась по подвалу.

– Противогазы! – снова, резче прежнего крикнул Прохоров.

Ванька закашлялся. Следом согнуло Коровина. У тех, кто не успел натянуть маски, защипало глаза, потекло из носа. Через минуту кашляли уже почти все оставшиеся без защиты. Кто-то чихал без остановки, один боец привалился к стене и тут же согнулся – его вырвало прямо у лестницы.

– Отрава… – прохрипел Ванька, натягивая противогаз. – Отраву пустили, гады!

– Все наверх! – скомандовал Прохоров сквозь маску. – Подвал оставить! Занять оборону на первом этаже!

Про такое в Сталинграде уже слышали. Весной, под Керчью, в каменоломнях, немцы выкуривали наших из-под земли ядовитым дымом. Что за дрянь пустили теперь в трубу, никто не знал, да и какая была разница. На открытом месте дым быстро растащило бы. Здесь, в подвале и тесном подземном ходе, ветер не в подмогу.

Те, кто успел надеть противогазы, пока держались. Но и для них видимость упала почти до расстояния вытянутой руки, жёлтая муть всё прибывала из трубы, и оставаться в подвале становилось бессмысленно. Судя по тому, что дым не иссякал, немцы и не думали останавливаться. Переждут, пока отрава выгонит защитников наверх, а потом полезут снова.

И теперь тайный ход, столько времени спасавший дом, обернулся против него.

И тогда Кузьма Бабаев сгрёб с ящика пару гранат, рассовал по карманам и шагнул к лазу.

– Куда⁈ – крикнул Прохоров. – Погибнешь!

Кузьма на секунду обернулся. Из-под противогазной маски голос его доходил глухим бочковым гулом.

– Заряды в трубе целы, командир. Провод – да, перерезан, а заряды-то стоят. Изнутри их и подорву. Не поминайте лихом, братцы.

– Назад! Ты оттуда не выйдешь!

Но Кузьма уже нырнул в самую жёлтую муть, только подошвы сапог мелькнули. А потом в этой грязной желтизне нашел лаз. И слышно было, как гремит он железом в трубе, и грохот этот уходил вглубь, глуше и глуше.

А у самого Кузьмы в голове колотилась одна-единственная мысль. Доползти до того колена, где небольшой изгиб. Там заряды. А заряды и без машинки подорвать можно.

* * *

В тесной, как гроб, трубе Кузьму сдавило со всех сторон.

Полз он на локтях, отталкиваясь носками сапог, и голова и плечи его раз за разом задевали стенки. Мужику его сложения приходилось здесь худо. Автомат Кузьма бросил после первого же колена: железо цеплялось, гремело и только отнимало силы, а силы ему теперь были нужны все, до последней. При себе у него остались две гранаты да трофейный фонарик.