Текст книги "Призрак Сталинграда 6 (СИ)"

Автор книги: Рафаэль Дамиров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

– Напиши: зверь в дом не войдёт.

Прохоров кивнул.

Некоторое время слышно было только, как карандаш поскрипывает по бумаге. Он записывал, что-то зачёркивал, над какими-то словами задерживался, потом снова выводил строку. Грифель быстро высыхал, и Прохоров время от времени слюнил его и продолжал писать.

Наконец, он почти что про себя перечитал написанное, едва шевеля губами, ещё раз прошёлся взглядом по листу и поднял голову.

– Слушайте, что вышло.

И прочитал вслух, ровным и при этом немного торжественным голосом.

'Верховному Главнокомандующему

товарищу Сталину.

Дорогой Иосиф Виссарионович! В день двадцатипятилетия Великого Октября докладываем из Сталинграда: наш Дом стоит в центре, почти у самой Волги, и стоит крепко. Второй месяц немец пытается выбить нас отсюда. Лез через двери и окна, пытался пройти под землёй, и каждый раз откатывался назад. За нашей спиной Волга. Дальше врагу дороги нет. Пока мы здесь, обещаем: враг не пройдёт. Вчера наш товарищ Кузьма Бабаев остался у зарядов, когда отказал подрывной механизм. Он, жертвуя собой, взорвал подземный ход вместе с собой и гитлеровцами, которые атаковали Дом, и ценой своей жизни остановил врага. Клянёмся держать Дом так же стойко, как оборонял его он. А когда придёт приказ наступать – то пойдём вперёд и будем бить фашиста, пока хватит сил и пока хоть один из нас остаётся в строю.

Гарнизон Дома Потапова.

Сталинград.

7 ноября 1942 года'.

Он дочитал, и никто не сказал ни слова. Только Саян наклонил голову набок, подумал и уронил тихо:

– Правильно вышло.

– Теперь подписи, – сказал Прохоров. – Давайте, каждый за себя.

Лист пошёл по рукам. Прохоров расписался первым – быстро, привычно. Следом Коровин, потом Саян, Леший, остальные. Кто выводил фамилию старательно, кто ставил короткую роспись, кто, нахмурившись, долго возился с карандашом.

Ванька подписался одним из последних и передал лист дальше. Перевязанная с ночи рука за утро снова начала кровить: бинт у ладони потемнел, и на самом краю бумаги остался смазанный бурый отпечаток.

Ванька заметил его, хмыкнул:

– Во. И печать имеется.

Никто не засмеялся. И след вытирать, очищая бумагу для пересылки Главнокомандующему, тоже не стали.

Сашка посмотрел на бурый отпечаток, потом молча тронул пальцами свою повязку на плече. На бинте проступила кровь. Он прижал палец к бумаге рядом со своей фамилией.

Следом то же сделали ещё двое раненых. Под карандашными подписями остались тёмные неровные отметины. Лист вернулся к Прохорову.

Он медленно пробежал глазами фамилии и вдруг остановился.

– А Кузьма? – тихо спросил Ванька у него за плечом.

Никто не ответил.

Прохоров же снова положил лист на ящик, взял карандаш и под именами живых вписал ещё одно:

«Бабаев Кузьма. Подпись ставим за него».

Друзья! Если вам нравится книга, не забывайте ставить лайки. Для автора это поддержка и дополнительная мотивация писать историю ещё лучше. Спасибо!

Глава 4

Я очнулся, если только про такое вовсе можно так сказать. Сидел, привалившись к стене.

Сознание собиралось по частям, как после тяжёлого перепоя, и из ушей будто вату медленно вытягивали по клочку. Сначала услышал звуки. Где-то далеко погромыхивал бой, а ближе, рядом, бубнили два голоса. Потом я проморгался и в полумраке разглядел фигуры двоих. Сидели они за столом, что-то обсуждали.

Где я? Несколько долгих, растянутых мгновений ещё силился вспомнить, и память, наконец, вернулась. Бомбёжка, ударная волна, и меня накрыло землей.

Живой.

Я осторожно, не подавая виду, пошевелил ногами. Потом пальцами рук. Боялся, что не почувствую. Ногу ли, руку, хоть что-нибудь. Отними у снайпера конечность, и какой из него снайпер? Но нет. Руки целы, ноги тоже. А голова? Гудела и была словно чужая, в затылке тянула тупая боль, но я мыслил, я видел, я слышал. Значит, и голова в сносном состоянии. Так меня ещё не накрывало ни в этой жизни, ни в прошлой. И всё-таки главное: я выжил.

Только руки почему-то не расходились из-за спины.

Я потянул раз, другой. И до меня дошло. Руки-то связаны.

Я моргнул и, не поднимая головы, оглядел помещение. Хибара. Обычный домишко из окраинных слободок, где сплошь одноэтажная деревянная застройка, таких вокруг Сталинграда была тьма. Часть дома снесло, но эта половина, с печью, уцелела, и крыша над ней уцелела тоже. За разбитыми окнами стояли ранние сумерки. Долго же я провалялся.

Зрение теперь вернулось полностью, и я смог рассмотреть, что на грязном столе, куда через окна нанесло пыли, стояла бутыль с белесой жидкостью, заткнутая свёрнутым обрывком газеты. За столом действительно сидели двое.

Тот, что постарше, был в драной спецовке. Клочковатая сивая щетина, впалые щёки, раскрасневшаяся от выпитого морда и глаза с прищуром и хитрецой, всё время в движении. Второй, помоложе, лет двадцати, сидел вполоборота, и на рукаве у него белела повязка.

Такая же повязка была и у старшего.

Белые повязки и русская речь. Не санитары – это я понял сразу. Все мы знали, что немцы на занятой территории набирали себе помощников из местных и военнопленных. Одни шли в «хиви»: таскали боеприпасы, возили грузы, копали, работали при обозах и частях. Других брали во вспомогательную полицию – следить за населением, охранять, участвовать в облавах и поддерживать немецкий порядок. Таким выдавали белые повязки, а некоторым и оружие. Для меня все они назывались одним словом – полицаи.

Похоже, эти двое были из последних. Значит они меня и откопали, и уволокли в тихие мёртвые кварталы.

– Пить, – проговорил я.

Горло будто солью посыпали.

– О! Очнулся, соколик! – обрадовался старший.

– Батя, гля! – вскинулся молодой. – А крепкий оказался. Я думал, копыта откинет фраерок.

– Да какой он тебе фраерок, Митька, – участливо оскалился старший. – Снайпер это красный. Как пить дать снайпер. Смотри, какая винтовка!

И он поднял со стола мою «Светку».

– С трубкой, – закивал Митька.

– Балда! Это прицел такой, специальный, снайперский.

Старший повертел мое оружие в грязных лапах, поцокал языком, потрогал пальцем оптику. Винтовка и без того была вся в земле после бомбежки, а теперь по ней ещё елозили эти узловатые пальцы, и от этого почему-то до того противно стало, будто чужой мужик трогает за подбородок твою жену.

– Ну, чего молчишь? – Старший вытащил откуда-то помятую фляжку, подошёл, поднёс к моим губам и тут же отвёл, не дав отхлебнуть. – Пить, говоришь, хочешь? Говори, кто таков. А то не дам.

Отпираться смысла не было. Кто я, они и так поняли по винтовке. А вот вода была мне нужна. Без воды не будет сил, а без сил не будет и попытки.

– А то не видишь… Снайпер, – сказал я. – А вы, гляжу, мужички, под немцем ходите.

– Заткнись! – Молодой хлопнул кулаком по столу.

Он тоже был хмельной, и лицо, как и у отца, постепенно налилось краснотой. Сидят, значит, поимку мою празднуют.

– Мы-то хоть под немцем, зато живые, – скривился старший. – А вот ты им интересен будешь. Снайперов и партизан они не любят. Такие в плену долго не засиживаются. Болтаться тебе в петле.

– Сперва-то ещё посидит! – влез Митька. – Допрашивать будут крепко, это уж точно. Ты глянь, сколько у него звёзд на прикладе! Это что?

– Это он счет ведет, – ответил старший и принялся считать, тыкая пальцем:

– Раз, два… пятнадцать! Пятнадцать наших, выходит, положил, гад!

«Наших». Ишь ты.

Было им, дуракам, невдомёк, что счёт мой давно перевалил за сотню. Звёзды на прикладе я рисовал масляной краской, красным цветом, и счет обозначал по-своему – у каждого снайпера свой способ учета, единого порядка тут нет. Маленькая звёздочка шла за одного убитого, большая за десяток. Как только маленьких набиралось десять, я соскабливал девять из них кончиком ножа, а вместо десятой поверх рисовал большую.

Старший, наконец, дал мне напиться. Вода была тёплая, отдавала кислым, но казалось, слаще её я давно ничего не пил.

– Меня, чтоб знал, Поликарпом звать, – сказал он, завинчивая фляжку. – А твоё имя мне без надобности, его у тебя немцы спросят. Я назвался, чтоб ты знал, кто тебя сюда подцепил. Целого снайпера изловил!

Я хмыкнул.

– Изловил он. Откопали оглушённого, вот и весь подвиг.

– А это, паря, как рассказать. – Поликарп подмигнул. – Немцам мы задвинем, что взяли тебя тёпленьким прямо на лёжке. Когда ты по ним стрелял. Вот стемнеет, и двинемся с тобой. До комендатуры путь неблизкий, через Балканку пойдём, там ни постов, ни глаз, слободка битая и пустая, так оно быстрее будет. Мы тута всё знаем…

– Развязали бы, – пробурчал я. – Не берите грех на душу. Уж если против своего народа пошли, так хоть зла сверх меры не множьте. Одумайтесь, пока не поздно…

– Как же! Да нам за тебя фрицы такой куш отвалят! – крякнул Митька и налил себе ещё.

Закуски у них не было никакой, зато самогон откуда-то имелся.

Надо было тянуть время и разговаривать. Разговаривать и тянуть.

– А вы, стало быть, тут красноармейцев откапываете, – сказал я. – Промысел у вас такой.

– Нужны вы нам больно, – фыркнул старый. – Погреба мы шукаем. Домов-то погорело тьма, а погреба у многих целёхонькие стоят. Картошечка, огурчик солёный, у кого и сальце припрятано. Сегодня, правда, окромя бутыли ничего не нашли, а картоха сгнила уже. Зато, вишь, тебя откопали. Ты нам, снайперок, лучше всякого харча. Такого жирного улова у нас ещё не было, да, Митька?

– А то ж… – кивнул молодой.

Мародёры, стало быть. В свободное от полица́йской службы время рыщут по битым кварталам и мародерствуют в мёртвых домах.

Я снова попробовал верёвки на разрыв. Незаметно, спиной к стене, покрутил запястьями, потянул в стороны. Верёвка была конопляная и сухая, не тянулась ни на миллиметр. Скрутили, сволочи, со знанием дела.

– Чего ёрзаешь, как вша? – ухмыльнулся Поликарп, заметив. – Не ерепенься, всё одно не вырвешься. Я вязать умею. До войны при базаре ломовым ходил, возы увязывал. У меня узел – что амбарный замок.

– Слышь, батя. – Митька почесал ухо, смачно рыгнул и принялся скручивать козью ножку. – А может, шлёпнем его, и дело с концом? Винтовку немцам предъявим, мол, вот… снайпера накрыли. А то тащи его через полгорода. Он же и не пойдёт сам, на себе тащить придется, накрыло-то его знатно.

– Сдурел? – пресёк отец. – Кто ж нам тогда поверит, что снайпера взяли? Документов при нём нет, одна винтовка. Не-ет, живым поведём. А не пойдёт, прикладами погоним, на тычках да тумаках. Как стемнеет, так и пойдём.

– А самогон? Не допили же. – Митька постучал ногтем по стеклу.

– С собой возьми, не бросать же добро. И не пей больше. В комендатуре надо вид иметь подобающий. Говорить буду я, а ты молчи, а то испортишь все, как всегда.

– Чего это я испорчу? – набычился Митька. – Чего ты меня затыкаешь вечно? Между прочим, это я приклад увидел! Как из земли торчит. Я тебя позвал!

– Позвал он. А хотел ведь мимо пройти.

– Ну, хотел, – вздохнул Митька, соглашаясь. – Я ж думал, краснопёрый очередной прикопанный. Пущай, думаю, лежит, что с него проку. А оно вон как обернулось. – И он растянул губы в жёлтозубой улыбке.

Помолчали. Митька задымил козьей ножкой, потом снова завозился.

– Батя, а чего мы с немцев за него попросим? Обдумал?

– Цыц! Не доросла ещё у тебя просилка, с немцами торговаться, – отрезал Поликарп. – Что господа дадут, тому и рады будем.

– Не, я так не согласен. – Митька стал загибать пальцы. – Муки мешок. Керосину бутыль. Спичек коробков пять. Соли. И курева бы германского попробовать хоть разок, а то от махры глотку дерёт.

– Ты губу-то сильно не раскатывай, – хмыкнул Поликарп. – С ними не расторгуешься. Это тебе не рынок.

– Так я ж умею! Ты, батя, сам на рынке свой человек был.

– Ой, свой… – Поликарп покосился на меня и сразу посуровел. – Ты, Митя, язык придерживай и не хорохорься. Сегодня немец здесь, а завтра – кто его знает. Вернутся красные, нас с тобой на одном суку вздёрнут. И спрашивать долго не станут.

– Да не вернутся они!

– Ты это немцам рассказывай. А мне голову морочить не надо. Нам с тобой, сынок, промеж двух огней ещё выжить надо.

Он посмотрел на сына – тяжело, обречённо, а всё-таки с горечью.

– Да не вернутся, говорю же! – взвился Митька. – Немцы – сила! У нас оружие, мы теперь власть!

Он задиристо кивнул на стоящие у стены немецкие карабины.

– Какая ты власть, – устало махнул Поликарп рукой. – Шестёрка ты на побегушках ихняя. До войны от участкового по подворотням шнырял, на базаре кошельки щипал. Забыл?

Он ткнул пальцем в мою сторону, не отворачиваясь при этом от сына.

– Мелко ты мыслишь, Митька. Вот он – другое дело. Сдадим такого, глядишь, немцы нас и приметят. Поставят куда повыше или паёк нормальный дадут. Не придётся по развалинам шарить да гнилую картошку из погребов выковыривать. А там, чем чёрт не шутит, может, и пристроят куда подальше от фронтов.

– Куда?

– Да хоть на запад подальше отсель. Лишь бы не здесь.

– Ты, батя, им и сапоги лизать готов, – огрызнулся Митька. – А я не такой! И вообще, не бегал я ни от кого. Меня самого до войны участковый опасался! Так и оглядывался!

– Дурак ты, Митька, – вздохнул Поликарп. – Зелёный ещё. Тут не хорохориться надо, а вовремя понимать, под кого склониться, где голову не высовывать.

Я слушал их и всё никак не мог понять, как два русских мужика дошли до того, что один мечтает выслужиться перед немцами, а второй уже считает себя при них некою властью.

В какой-то момент молчать да слушать мне надоело. Да и на разговор их надо было выводить, раскачивать.

– Мужики, – сказал я. – Вот смотрю на вас и в толк не возьму. Немец мне враг, с ним всё ясно: он чужой, его сюда никто не звал. А вы здесь родились. На этой земле, в этом городе.

Я перевёл взгляд с одного на другого.

– Я кровь фашистскую лью, чтобы его отсюда выгнать. С вашей земли, между прочим. А вы сидите и прикидываете, сколько за меня муки выторговать да как немцу получше услужить. Вот этого я понять не могу. Совесть-то хоть иногда шевелится? Или совсем отмерла?

Те переглянулись.

– А чего ей шевелиться? – хохотнул Митька и щёлкнул ногтем по бутыли. – Особенно когда вот это имеется.

– Про совесть ты мне не пой, – сказал Поликарп. Впервые за весь вечер голос у него стал почти трезвым. – Я в тридцать третьем мать похоронил. И меньшого брата. Своими руками. После такого быстро понимаешь, сколько человеку цена, когда жрать нечего.

Он помолчал и отвернулся.

– С тех пор за себя держусь. И за сына…

– А ты, – Митька ткнул в меня пальцем, – вообще рот завали. Пока я тебе язык не укоротил.

Он повернулся к отцу, в глазах стоял дурман:

– Слышь, батя, а может, ему и взаправду язык – того. Чик-чик.

И неровно поводил в воздухе рукой. Кажется, он сейчас не то, что за язык никого бы не поймал, а и сидел уже с трудом.

– Сдурел? – мотнул головой Поликарп. – Он немцам разговаривающий нужон. Допрашивать-то без языка о чём. Вот дубина ты, Митя.

Поликарп сплюнул, потом всё-таки с жалостью посмотрел на наследничка.

– А если наболтает? – Митька, будто бы и не заметив обидных слов, меж тем не унимался. – Расскажет, как мы его из ямы вытащили, контуженного. И весь наш сказ про бой к чёрту полетит.

Поликарп открыл рот, собираясь возразить, но так ничего и не сказал. Потёр щетину, покосился на Митьку.

Хмель и жадность явно брали верх над осторожностью.

– А ведь чего… – протянул он, наконец. – Можно и так.

Он подумал ещё немного и усмехнулся:

– Скажем, фюрера поносил. Последними словами крыл. Мы, мол, не стерпели. За такое немцы, глядишь, ещё и похвалят.

Он взял со стола нож. Поднялся, качнулся, но устоял и двинулся ко мне.

– Ну что, красноармеец хренов. Разевай пасть. Не хочешь по-хорошему, через зубы достану.

Всё это время я понемногу приводил себя в чувство. Шевелил пальцами ног в сапогах, напрягал и отпускал мышцы, осторожно разминал плечи и руки за спиной. Со стороны ничего особенного: сидит у стены контуженый, ёрзает, пытается устроиться поудобнее, ведь для него вся хата будто б по морю плывёт.

Но кровь уже разошлась, ноги слушались лучше, да и в голове прояснилось. Я подтянул колено и потянул связанные руки к голенищу.

– Что сапог к рукам тянешь? – осклабился Поликарп, заметив движение. – Думаешь, финочка твоя там так и лежит? Нету. Обшмонали мы тебя, соколик.

– Вот она, финочка, – подтвердил Митька, повертел моим ножом и бросил его на стол.

– Разевай пасть, сука! – рявкнул Поликарп и наклонился ко мне.

Я ударил первым.

Сидя, резко выбросил ногу и врезал каблуком по голени – туда, где кость почти не прикрыта мышцей, где нерв почти что на поверхности.

Поликарп взвыл и рухнул на бок, хватаясь за ногу. Нож вылетел из его руки, звякнул о доски и отлетел в сторону.

У меня самого сразу слегка поплыло перед глазами. В затылке тяжело стукнуло, но назад дороги уже не было.

– Ты чего творишь, гнида⁈ – заорал Митька.

Он схватил со стола финку и кинулся ко мне.

Я тоже поднимался. Со связанными за спиной руками, конечно, быстро не вскочишь. Упёрся спиной в стену и стал выжимать себя вверх. Перед глазами поплыло, стена качнулась вместе со всей хибарой, а Митька уже налетел с ножом.

– Не бей! – взвыл с пола Поликарп. – Живой он нам нужен!

– Да я слегонца! Порежу только сучару!

Он успел меня полоснуть. Лезвие скользнуло по рёбрам, но ватник защитил.

Второго удара я ему не дал сделать.

Из сидячего положения подсёк сапогом его ногу сбоку. Митька потерял опору и грохнулся рядом с отцом. Финка выскочила из руки и отлетела к столу.

Я перекатился в сторону и с этой инерцией смог встать. Реакция у обоих противников была смазанная, наклюкались-то они на голодное брюхо будь здоров.

Поликарп поднимался медленно, кряхтя и держась за ушибленную голень. Митька оказался проворнее – ему и досталось первым.

Я встретил его сапогом в лицо, снизу вверх, тупым носком со всей мочи зарядил. Голова Митьки дёрнулась назад, на доски выпал выбитый зуб. Он всхлипнул и снова распластался на полу.

Но Поликарп уже добрался до финки у стола. Он пошёл на меня, выставив нож перед собой.

Отступать я не стал. Наоборот, шагнул ему навстречу, пока он ещё не успел толком размахнуться. Папаша дёрнул рукой, пытаясь ударить сверху, но я уже оказался вплотную к нему, слишком близко для его замаха.

И ударил лбом в переносицу, так что на лице у него хрустнуло.

Поликарп отшатнулся, захлебнулся кровью и осел на пол. Финка звякнула о доски.

А меня самого едва не унесло следом. В затылке рвануло болью, перед глазами на миг потемнело, в ушах звякнуло, будто по рельсе стукнули, ноги стали ватными. Я качнулся и всё-таки устоял, привалившись плечом к стене.

Нельзя падать, нельзя…

Митька, подвывая, ползал по полу, пытался подняться, и я, собравшись с силами, закончил его старания ударом сапога в висок. Хрустнуло, Митька ткнулся лицом в доски и больше не шевелился.

А вот Поликарп уже полз к стене, где стоял его карабин. На четвереньках, всё ещё плохо соображая после удара.

Я догнал его, наступил сапогом между лопаток и прижал к полу. Полицай захрипел, забарахтался, попытался извернуться и ухватить меня за ногу. Впрочем, ждать, пока он доберётся до моих ног, я не стал.

Ударил каблуком по затылку. Раз. Второй. Третий. Уже после второго он обмяк.

Я с трудом опустился на пол спиной к ножу, нащупал рукоять связанными руками, перехватил поудобнее и начал вслепую резать верёвку.

Получалось плохо. Лезвие соскальзывало, один раз полоснуло по запястью, но через несколько секунд путы всё-таки поддались.

Я стянул с рук остатки верёвки и несколько раз сжал пальцы. Кисти онемели, слушались плохо, кололо чуть не до локтя, но кровь постепенно возвращалась.

Сначала я проверил Митьку. Висок у него был проломлен. Готов.

И тут замычал старший. Живучий! Заскрёб пальцами по доскам, приподнялся на локтях. Из разбитой рожи текло, и глядел он мимо меня, на сына смотрел.

– Митька… – просипел он. – Сынок… – И перевёл на меня мутные глаза. – Убил… Ты ж его убил, сука… Я ж ради него всё… ради него…

Я поднял его карабин и передёрнул затвор. И задумался. Стрелять было нельзя. Выстрел слышен далеко, а кто тут ходит, кроме них, да и где мы, я пока не знал.

Я поглядел на Поликарпа сверху. Он полз ко мне, волоча ногу, и в глазах его теперь не было ни хитрости, ни хмелька. Одна ненависть.

– Поздно ты про сына вспомнил, – сказал я. – Сам его сюда привёл. Немцу служил, людей сдавал, за меня цену прикидывал. Вот и дослужился.

Поликарп что-то прохрипел и снова потянулся вперёд.

– А что ж мне надо было? Пропадать? И тебя сдам, суку, и цену… получу…

Больше говорить было не о чем. Я перехватил карабин за ствол и цевьё и ударил прикладом. Одного раза хватило.

В хибаре стало тихо. Только где-то далеко за окнами по-прежнему погромыхивал бой. Я поднял «Светку», стряхнул с ложи грязь, проверил затвор и прицел. Винтовка уцелела.

За окнами уже стемнело. Пора было выбираться.

* * *

Марфа вернулась с работы, как всегда, поздно. Уже стемнело. У калитки она по привычке задержалась, оглядела пустую улицу, прислушалась. Тихо. Ни шагов, ни мотора. Только где-то далеко бухало – не смолкали взрывы.

Женщина вошла в дом, плотно прикрыла за собой дверь и первым делом занялась печью. Наломала щепы, подложила поленья, чиркнула спичкой. Когда огонь занялся, сняла передник и нащупала в кармане завёрнутый в тряпицу сухарь.

Ржаной и крепкий, одно только, что удалось сегодня вынести с кухни. Немцу такого давать, вроде бы, и не следовало, перебьётся. Но третий день её пленник кашлял и лежал пластом. Ещё помрёт. А отвечать потом перед солдатиками ей, Марфе.

Лаз в подполье был в дальнем углу комнаты, прикрытый половичком. Марфа откинула его, подцепила за железное кольцо тяжёлую деревянную крышку и замерла, прислушиваясь.

Снизу было тихо. Она приоткрыла крышку пошире и заглянула в темноту.

– Эй, болезный! Живой там?

Снизу не ответили. В полумраке, на ворохе старого тряпья, неподвижно лежал немец, повернувшись лицом к стене и подтянув связанные впереди руки к груди.

Марфа повысила голос:

– Эй, ты! Кому говорю! Вставай, поешь.

Никакого движения.

Она развернула тряпицу и бросила сухарь вниз. Тот стукнул о земляной пол рядом с его головой, но немец даже не вздрогнул. У Марфы неприятно потянуло под ложечкой. Она метнулась в сени, вытащила из-за двери длинную жердь, которой подпирала бельевую верёвку во дворе, вернулась к открытому лазу и опустила её вниз. Дотянулась до плеча, ткнула раз, другой, потом сильнее. Немец не шелохнулся.

Марфа долго стояла над проемом, глядела и слушала, дышит ли. Спускаться ей было боязно. Немец молодой и верткий, мало ли что. А позвать некого. Про пленника в погребе знать не полагалось ни одной живой душе в округе.

– Ох, ты ж, Господи… – Марфа села на край, и рогатина выпала у неё из рук. – Помер. Помер, окаянный. Замёрз, – причитала она вполголоса. – Застудился и помер. А я-то, дура старая, всё думала, отлежится… Что ж я солдатикам-то нашим скажу? Не уберегла. Доверили живого, а я… Прими, Господи, его пропащую душу, хоть и враг, а всё ж какой-никакой человечишко был…

Марфа притащила приставную лестницу, которую от пленника всегда держали подальше, наверху, опустила её в подполье, перекрестилась и полезла вниз, кряхтя на каждой ступеньке. Спустившись, подобрала с пола старую тряпицу и склонилась над Вилли.

– Одна я тебя, болезный, наверх не вытяну, – приговаривала она. – Полежишь пока здесь, покуда солдатики не придут. Холодно, не испортишься… Дай хоть лицо прикрою, пусть по-людски.

Она уже потянулась к нему с тряпицей, когда покойник открыл глаза.

Марфа не успела ни охнуть, ни отшатнуться. Вилли толкнул её связанными руками в живот. Не сильно вышло, но этого хватило, чтобы она потеряла равновесие и села в тряпьё, взмахнув руками. А он уже рванулся к лестнице.

С первой ступеньки сорвался, но зацепился локтем, подтянулся и полез выше, торопливо, неловко, цепляясь за перекладины связанными руками.

– Ах, ты!.. – Марфа барахталась в тряпье. – Ах, ты, бесово отродье! Стой! Стой, ирод!

Но Вилли уже выбрался наверх, вскочил на ноги и метнулся к выходу из дома.