Текст книги "Призрак Сталинграда 6 (СИ)"

Автор книги: Рафаэль Дамиров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Глава 20

Окно, через которое был убит снайперской пулей полковник Лангенау, плотно занавесили. Лейтенант Юнг, новый адъютант и делопроизводитель, носивший пенсне на зажиме-прищепке, советовал и вовсе перебраться в подвал. Альберт фон Лангенау выслушал его со скучающим лицом.

– Я буду работать в кабинете отца, Юнг. Стол от окна отодвиньте на шаг, штору не открывать ни при каких обстоятельствах. Если их Призрак ещё где-то рядом, я его не боюсь. Надеюсь, он попробует ещё раз.

Отцовские вещи он собрал и уложил в его походный сундук.

В полдень снова вошёл Юнг и щёлкнул каблуками. Вечно топорщившиеся его волосы дрогнули при этом черной волной.

– Герр обер-лейтенант, пакет из штаба дивизии.

Альберт вскрыл пакет ножом для бумаг и прочёл содержимое. Потом прочёл второй раз. Уголки губ у него поползли вверх. В связи с гибелью оберста фон Лангенау обер-лейтенанту Альберту фон Лангенау временно поручается командование штурмовой группой. До прибытия вновь назначенного командира.

До прибытия. Альберт понимал, что это означает. За два дня масштабного, долгожданного наступления армия потеряла офицеров столько же, сколько за месяц позиционных боёв. Теперь ротами командовали фельдфебели, взводами – унтер-офицеры. Командира для потрёпанной штурмовой группы дивизии взять тем более было неоткуда. Так что быстро нового не пришлют. А вчера дивизии пришла телефонограмма из Харькова: оберст-лейтенант Рейнгардт выражал соболезнования. Дядя Генрих не забывал друзей.

Альберт задумался. После наступления отец обещал отослать его в тыл, но выполнить обещание он, конечно, не успел. Отец теперь лежал на военном кладбище в Городище, под свежим крестом, сколоченным из досок снарядного ящика. Таких полей с крестами становилось все больше.

– Юнг, – сказал Альберт. – Через час собрать ко мне командиров рот и взводов. Всех, кто остался.

* * *

В кабинет набилось одиннадцать человек. Гауптман Фосс, единственный уцелевший ротный в капитанском чине, два лейтенанта, остальные – фельдфебели и унтер-офицеры. Они выстроились вдоль стены, небритые и измученные, пристраивая поудачнее намозоленные пальцы в сапогах, покрытых окопной грязью. От шинелей в тепле поднимался пар.

Альберт вышел к висящей на стене карте. Он был выше любого из подчиненных на полголовы и смотрел на каждого чуть свысока – отнюдь не только из-за роста.

– Господа, – Альберт обвёл пронзающим взглядом присутствующих. – Приказом командира дивизии я вступил во временное командование штурмовой группой Лангенау. Кто-то из вас сейчас думает, что обер-лейтенант слишком молод для такой должности. Но я вас сразу разуверю. Я сделаю всё, чтобы продолжить и развить кампанию отца. Вы в этом скоро убедитесь. С вами я закончу то, что начал мой отец.

Альберт еле заметно улыбнулся. Он повернулся к карте и положил ладонь на голубую ленту реки.

– Волга. Посмотрите на неё. Сейчас по ней идёт лёд. Русские пароходы и баржи стоят на приколе. Враги вынуждены есть мертвую конину и варить ремни. На нашем участке у них осталось триста метров тыла, дальше лишь река. Фюрер сказал в Мюнхене: время, которое потребуется на Сталинград, не имеет значения. Фюрер, как и всегда, прав. Но каждый лишний день, который эти русские проводят в своих норах, стоит Германии крови. Поэтому наша задача – закончить это как можно скорее.

Гауптман Фосс, рано облысевший и со спавшими за последние недели щеками, кашлянул.

– Разрешите, герр обер-лейтенант. Люди сражаются, этого у них не отнять. Но продовольствие приходит с задержками. Горячего нет, кухни отстают. Люди спрашивают…

– Это война, Фосс, – Альберт повернулся к гауптману. – Если немецкий солдат считает черствый хлеб причиной для жалобы, то вопрос должен ставиться не к довольствию. Вопрос к солдату. И к его командиру. То есть к вам… – Он помолчал и уточнил, как экзаменатор: – Есть ещё вопросы по довольствию?

– Нет, герр обер-лейтенант, – ответил Фосс.

– Дальше, – сказал Альберт. – О дисциплине. С этого дня отход с позиции, хоть на один дом, я буду расценивать как саботаж. Мы обязаны продержаться дольше противника.

Он прошёл вдоль карты и остановился.

– И последнее. Самое важное. Вы все знаете, что моего отца убил русский снайпер. Его называют здесь Призраком. О нём слишком много говорят, и вокруг него уже появляются легенды, – только на секунду он замер, а потом договорил раздельно и с напором: Этого нельзя допускать.

Альберт обвёл взглядом собравшихся.

– Призраков не существует, господа. Есть человек. Стрелок. И его можно убить так же, как любого другого. Доведите это до каждого солдата в своих подразделениях. Того, кто уничтожит этого снайпера, я лично представлю к боевой награде и добьюсь для него отпуска в Германию – две недели, не считая дороги.

Он поднял правую руку. На пальце тускло блеснула отцовская печатка с гербом его рода.

– Но это ещё не всё. От меня лично – пять тысяч рейхсмарок тому, кто возьмёт его живым или убьёт. Семья фон Лангенау своих счетов не забывает.

Кто-то из фельдфебелей тихо присвистнул и тут же осёкся. Пять тысяч рейхсмарок – примерно годовое денежное содержание офицера.

– Вопросы? – спросил Альберт.

Вопросов не было.

– Вернитесь в свои подразделения, господа. Приказы по подразделениям получите к восемнадцати часам. Хайль Гитлер!

Ему вразнобой ответили. Наконец, все покинули кабинет.

На крыльце гауптман Фосс задержался, дабы закурить. Огонёк он прятал в кулаке по фронтовой привычке.

– Ну и как вам новый командир? – вполголоса спросил лейтенант Юнг, вышедший следом.

Фосс затянулся и поглядел туда, где за развалинами громыхал рубеж.

– Полковник смотрел на эту войну как солдат, – сказал он. – А его сын смотрит на неё как на лестницу наверх.

* * *

– Пишите, лейтенант. Первое. Рапорт командиру дивизии. На участке группы действует русский снайпер экстра-класса, убит командир группы, потери среди офицеров и унтер-офицеров. Прошу немедленно выделить для контрснайперской работы двух-трёх подготовленных снайперов из частей дивизии.

Юнг выкладывал на бумаге слово за словом.

– Второе. Личная телеграмма оберст-лейтенанту Рейнгардту в Харьков. Текст: 'Благодарю за участие. Прошу оказать содействие в командировании на мой участок кого-нибудь из ваших учеников из школы в Дёберице…

– Простите, – нахмурился Юнг. – Но, при всем уважении к оберст-лейтенанту Рейнгардту, мне кажется, он не уполномочен решать такие вопросы.

– Ваши глупые соображения, лейтенант, оставьте при себе. Дядя Генрих охотился за этим стрелком, и у него есть люди и есть связи. Пишите.

– Слушаюсь, герр обер-лейтенант.

– Третье. Через вспомогательную полицию и квартальных старост объявить населению: за сведения о русском снайпере, его укрытии или людях, которые ему помогают, будет назначена награда. Не деньги – здесь на них всё равно нечего купить. Дадут хлеб, муку, керосин. Тому, кто действительно даст ценные сведения – организую разрешение покинуть город, выехать за Дон и получить работу в тылу. Квартал, который поможет нам найти стрелка, трогать не будут. Думаю, такой язык они поймут.

– Это будет сложно довести до всех в создавшейся военной обстановке. У нас не хватает людей.

– Задействуйте полевую жандармерию, им тоже пообещайте награду. Эти жадные бездельники на все готовы ради денег.

– Да, герр обер-лейтенант.

– Четвёртое. Отправьте телефонограмму управляющему моим имением, Фольмеру. Пять тысяч рейхсмарок зарезервировать для выплаты по моему распоряжению. И пятое. Каждому пленному, взятому на нашем участке, первым делом задавать один вопрос. Где сейчас их снайпер, где его видели. Их показания документировать и немедленно мне на стол.

– Будет исполнено.

– Идите.

Альберт фон Лангенау остановился у карты. Провёл пальцем от позиций своей группы через нейтральную полосу, по заштрихованным тушью русским кварталам и дальше, до синей ленты Волги.

Где-то там – Призрак.

Он поправил ремень, обошёл стол и сел в кресло Курта фон Лангенау. Когда-то, ещё мальчишкой, Альберт забирался в него тайком, стоило отцу выйти из кабинета. Старик обожал это кресло и, несмотря на сложности с транспортировкой, таскал его везде за собой. И вот оно здесь, в Сталинграде. Обер-лейтенант положил руки на подлокотники и сжал пальцы. Теперь прогонять его было некому.

Альберт придвинул к себе чистый лист, написал наверху: «Призрак» – и дважды перечеркнул.

* * *

Пьетро проснулся среди ночи от табачного дыма. Кто-то курил у самой его койки. Рана под лопаткой затягивалась и уже не будила его, спал он все последние ночи крепко, а тут открыл глаза, увидел над собой тёмный потолок палаты, услышал храп ефрейтора слева и кашель спящего Йозефа справа. А рядом почему-то маячил силуэт Штефана.

Тот сидел на табурете у его койки, в накинутой на плечи шинели, и курил.

– Проснулся? – спросил он шепотом. – А я тут тебя слушаю. Интересно ты спишь, Мельцер.

Пьетро пока не отвечал, лежал и ждал, что будет дальше.

– Ты разговариваешь во сне, – сказал Штефан. – Вторую ночь подряд. Я теперь лежу за ширмой, на твоём месте, и оттуда всё слышно. Бормочешь что-то. Обычно ничего не разобрать, а сегодня вдруг ясно выговорил. – Он затянулся, и огонёк сигареты на миг высветил острый подбородок. – «Товарищ». Вот что ты сказал. «Товарищ». И ещё одно слово. Тоже русское, кажется… Скри-пач.

У Пьетро по спине прошёл холод. Но выражение на лице он удержал спокойным.

– Не знаю такого слова, – сказал он. – Я не говорю по-русски, Штефан. Откуда мне его знать?

– Вот и я думаю. Откуда? – Штефан наклонился ближе. – «Товарищ» знает любой, кто давно воюет на Востоке. Русские так зовут друг друга, даже пленные между собой. Я его ни с чем не спутаю. А вот второе. Это что такое? Скрипач. Это что?

– Говорю тебе, я не знаю. – Пьетро приподнялся на локте. – Если я и бормочу, то не по-русски. У меня мать итальянка, я тебе рассказывал. Мало ли что ты услышал. Мадонна. Аспетта. Ты в итальянском разбираешься?

– Нет, – хитро прищурился Штефан. – Я вообще ни в чём не разбираюсь, Мельцер, я человек обычный. Но я вот о чём всё думаю. – Он загнул палец. – Покойный Виммер положил тебя за ширму, куда кладут тяжелораненых, а ты уже через неделю ходил. Виммер каждый вечер приходил к тебе сам, к простому фельдфебелю. – Второй палец. – Потом Виммера нашли мёртвым. А через день приехал офицер с солдатом и пошёл прямиком к ширме. Искали они, видно, именно кого-то за ширмой. – Третий палец согнулся. – И за десять минут до этого ты, добрая душа, отдал мне свой угол. Сам. Я ещё удивился, с чего бы.

Он убрал пальцы и долго глядел на Пьетро. Пьетро молчал. Отпираться было поздно.

– Я мог бы пойти к штабсарцту Фрайтагу, – продолжал Штефан. – Или сразу к фельджандармам, они через день тут бывают.

– Но ты не пошёл, – медленно произнёс Пьетро.

Штефан ждал этой фразы – а теперь Пьетро ждал, какую же цену тот назначит.

– Не пошёл. – Штефан усмехнулся. – Потому что я тебе не враг, Мельцер. Ты хороший парень. И многого мне от тебя не нужно. Назад в роту я не тороплюсь, а решает, когда меня выписывать, Фрайтаг. Говорят, он деньги любит и за хорошую благодарность может не спешить с выпиской. Понимаешь? Вот на эту благодарность ты мне и поможешь собрать.

Пьетро вглядывался в лицо Штефана, стараясь не хмуриться, ведь это и по голосу будет слышно, но рассмотреть в темноте ничего не мог.

– У меня нет денег, – просто ответил он.

– Значит, найдёшь. – Штефан пожал плечами. – Мне всё равно, где. Столько, сколько понадобится, чтобы Фрайтаг решил подержать меня здесь ещё пару недель. А я за это забуду и русские слова, и того офицера, который приезжал тебя искать. По-моему, честная сделка. Так ведь, Мельцер?

– А если нет?

– А если нет, то я сильно в тебе разочаруюсь, и вынужден буду всё рассказать. Прости… – Штефан встал и накинул шинель как следует. – Спи, Мельцер. Только тише. Не разговаривай больше. Не все такие добрые, как я. Кхе…

Он ушёл за ширму. Скрипнула койка. Пьетро лежал и глядел в потолок. Слышно было, как сердце стучало под раной.

Убить Штефана нельзя. Труп за ширмой наутро обнаружат, придут жандармы, и начнут, конечно, с соседей. Бежать было рано. Рана не даст, он выдохнется после первого километра пути. Добыть денег и заплатить? Но Пьетро понимал, чем кончаются такие договоры. Кто взял раз, придёт снова и запросит больше.

Оставался третий путь. Штефана надо было убрать из госпиталя, но не своими руками. Так, чтобы его забрали, и чтобы всему, что он скажет потом, никто не поверил.

Пьетро думал всю ночь, почти не замечая, как отступает тьма. И к утру уже знал, как это сделать.

* * *

Теперь нужно было ждать удобного случая, чтобы заполучить ключ. Он представился на вторую ночь.

Ценные вещи у раненых при поступлении забирали на хранение – в палатах было тесно, многолюдно и требовалось поддерживать стерильную чистоту, а в кладовке рядом с сестринской, к тому же, всё это можно было держать под замком. Часы, кольца, бумажники – всё складывали в холщовые мешочки с бирками, а ключ, если уж не от самой сестринской, которую не было совершенно никакого проку запирать, то от кладовки Эльза Крамер держала в ящике стола. Пьетро не раз видел, как она убирает его туда. Пациенты то и дело ходили в сестринскую за кипятком, и Эльза обычно их гоняла, но когда она уходила на приём, следить за этим было некому.

За последние дни в палате умерли двое: унтер-офицер больше не мучился от газовой гангрены, а ефрейтор из артиллерии, которого привезли уже без сознания, прожил всего одну ночь. Это можно было считать некоторой удачей, потому что вещи умерших оставались в кладовке дольше – семьям их отправляла канцелярия. Пьетро слышал от санитара, что у ефрейтора в мешочке остались обручальное кольцо, бумажник, фотография жены и деньги. Всё это должны были отправить вдове.

После очередного неудачного штурма, когда совсем стемнело, привезли сразу две машины раненых. Людей заносили в коридор и укладывали прямо на пол. Эльза Крамер, стараясь углядеть за всеми, распоряжалась санитарами, Фрайтаг и ещё двое хирургов работали в операционной. Дежурную сестру и санитаров стянули на приём и сортировку, и сестринская ненадолго осталась без присмотра.

Пьетро набросил шинель, взял кружку и пошёл за кипятком, как делал почти каждый вечер.

В сестринской было пусто. Ключ лежал в ящике стола, под журналом.

В кладовке он быстро нашел нужную полку: мешочки с вещами умерших лежали отдельно, бирки были подписаны химическим карандашом. Пьетро, и не думая выбирать, взял оба – ефрейтора и унтер-офицера. Так оно было вернее. Если бы пропал один, ещё могли решить, что ошиблись при учёте. Исчезновение двух уже заставит искать вора.

Назад он вернулся с кружкой кипятка в руке. В коридоре никто не обратил на него внимания. В палате было тихо. Из-за ширмы доносилось ровное, чуть свистящее дыхание спящего Штефана.

Эту койку Пьетро знал лучше любой другой в госпитале. Целую неделю он сам лежал на ней, неделю видел перед глазами один и тот же соломенный тюфяк и распоротый шов со стороны стены. От скуки он не раз запускал туда пальцы и крошил солому, а потому хорошо помнил, где именно ткань разошлась.

И теперь Пьетро низко присел у изголовья, со стороны стены, откуда Штефан не увидел бы его даже проснувшись, просунул руку в разрыв и спрятал оба мешочка в соломе, совсем неглубоко – на ладонь от шва. Так, чтобы на них можно было наткнуться при обычном прощупывании.

Штефан тяжело вздохнул во сне и повернулся на другой бок. Пьетро вздрогнул.

Выждал несколько минут и, убедившись, что шантажист крепко спит, вернулся к своей койке, допил кипяток. Теперь оставалось ждать утра…

Глава 21

Эльза Крамер обнаружила пропажу, когда утром пришла за холщовым мешочком с вещами ефрейтора, чтобы передать его в канцелярию. Она проверила полку раз, другой, потом пересчитала мешочки ещё раз и отправилась за Фрайтагом.

Через несколько минут он появился в третьей палате, остановился у двери и оглядел койки.

– Из кладовой пропали вещи двух умерших, – достаточно громко сказал он. – Кольцо, деньги, кошелек. Их должны были отправить родственникам – если помните о своих семьях, то поймёте, что для них они ценны особо. Кладовую не взламывали, ключ на месте. Значит, его взяли и потом вернули.

Он помолчал, ещё раз посмотрел на раненых.

– Взять это мог только тот, кто способен ходить. Всем ходячим встать. Вещи и постели будут осмотрены.

Фрайтаг, едва узнав новости, тут же позвонил в комендатуру Гумрака, и теперь в палату вошли двое фельджандармов с бляхами на цепях. Следом появился третий – в штатском, в тёмном пальто и фетровой шляпе. Под полями шляпы белели гладко выбритые виски.

Старший из жандармов, обер-фельдфебель с двойным подбородком, почтительно обратился к нему:

– Герр фельдполицайсекретарь, мы готовы приступить к обыску.

Эрнст Штольц коротко кивнул, подошёл к печке, расстегнул пальто и протянул руки к теплу. Пьетро видел его впервые, но по обращению жандармов сразу понял, кто перед ним. Сотрудник тайной полевой полиции, такая служба занималась преступлениями в сфере шпионажа, диверсий, государственной изменой – пропавшие кольца и кошельки были слишком мелким делом для такого человека.

И всё же он пришёл. Почему?

Пьетро чуть ссутулился у своей койки и постарался ничем не выделяться.

Штатский медленно оглядел палату.

* * *

На ширме его взгляд задержался чуть дольше. Он уже бывал здесь раньше. В этой самой палате, когда допрашивал Фогеля, очередного предателя.

И вот теперь снова что-то случилось, и именно здесь. Это не давало ему покоя. Госпиталь Гумрака слишком часто всплывал в сводках. А его прежний начальник погиб от руки собственного сына при обстоятельствах, которые, хотя дело и закрыто, до сих пор оставляли вопросы.

Фельдполицайсекретарь Эрнст Штольц давно привык доверять своему чутью. И сейчас оно подсказывало ему одно: всё, что связано с этим госпиталем, лучше проверять лично, дажи такие мелочи, как бытовые кражи.

– Начинайте, фельдфебель, – негромко сказал он.

Жандармы двинулись к первой койке, а фельдполицайсекретарь остался у печки и продолжил молча разглядывать раненых.

Обыскивали тщательно, ощупывая каждое койко-место от двери и дальше. Ранцы и вещмешки вытряхивали на одеяла, тюфяки тщательно проминали, под койками светили фонарём. У Йозефа Кельма кое-что нашли: тридцать марок. Фельджандарм записал сумму в блокнот и сосредоточился на следующей койке.

Потом перешли за ширму.

– Почему этот отдельно? – спросил жандарм, кивнув на хитреца Штефана.

– Отдельным местом для тяжелораненых распоряжался покойный Виммер, – ответила Эльза Крамер.

– Он не похож на тяжелораненого…

– Да, сейчас он ходит, и скоро его выпишем.

Штефан стоял у койки, придерживая руку на косынке, и с насмешкой наблюдал за обыском. Мол, минута, другая, и можно будет сенова лечь, пусть ищут дальше, там, где водятся преступники. Один жандарм вытряхнул его вещмешок, второй посветил под койку, затем принялись прощупывать тюфяк. У стены рука фельджандарма остановилась.

Он надавил ещё раз, нахмурился, нащупал распоротый шов и просунул внутрь пальцы.

– Герр фельдфебель, здесь.

Штефан перестал улыбаться.

Жандарм вытащил руку. На ладони лежали два холщовых мешочка с бирками.

В палате сразу стихли разговоры. Слышно было только, как потрескивают дрова в печке. Никто не потянулся посмотреть, не присвистнул. Будто бы все вообще вымерли.

– Это не моё! – Штефан поглядел на мешочки, потом на жандарма, потом на Фрайтага. – Это не моё! Я не брал! Я на этой койке четвёртый день, до меня тут…

– Фамилия, – сказал обер-фельдфебель.

– Хубер. Штефан Хубер, третья рота, но я не…

– Хубер, – Жандарм с двойным подбородком развязал мешочек, высыпал на ладонь то, что там было: кольцо, кошелек. Из кармашка кошелька выскользнула фотография женщины в светлом платье в обнимку с мужчиной, он поднял её двумя пальцами. – Вот это вы у кого взяли, Хубер? У мёртвого солдата. У его жены отняли память о муже. – Он убрал фотографию обратно и аккуратно завязал мешочек. – Кража в условиях военного времени. Да ещё у павшего камрада. Ты знаешь, что за это бывает.

Эрнст Штольц молча за всем наблюдал, предоставляя право заниматься мелочевкой своим коллегам из полевой жандармерии. Ничего необычного, к своему сожалению, он не заметил, бытовая кражонка.

– Герр штабсарцт, – жандарм повернулся к Фрайтагу. – Мы его забираем. Надеюсь, его можно перевозить?

Фрайтаг поглядел на Штефана, на его руку на косынке, и пересчитал пальцами пуговицы на своем кителе, как он всегда делал.

– Можно. Рана заживает, потребуются перевязки, но это можно сделать и в вне госпиталя. Выписку оформлю сейчас же.

– Герр штабсарцт! – Штефан рванулся, и второй жандарм взял его за здоровую руку выше локтя. – Это не моё! Меня подставили! Это Йозеф, точно он! Он задолжал мне, проигрался в карты! Это он сделал! Или… ведь я недавно на этой койке. Здесь лежал Мельцер, вон он. Он по-русски разговаривает во сне, я сам слышал, два слова, «товарищ» и ещё одно какое-то, я забыл!

Все поглядели на Мельцера.

А Пьетро стоял у своей койки, глядя снисходительно на Штефана. Потом покачал головой и проговоил:

– Мамма мия, у меня итальянские корни, я говорил по-, а не по-русски, Штефан. Спросите у других…

– Подтверждаю, – сказал от своей койки Йозеф и сплюнул в консервную банку. – Штефан сам человека из угла выжил, теперь на него же и сваливет. И ничего я ему не должен, он все выдумал.

– Покойный герр Виммер, помню, говорил, что он симулянт, – сказал еще один из картёжников. – При всех говорил.

Пройдоха Штефан успел насолить многим в палате и за это сейчас расплачивался.

– Кто лежал на этой койке раньше? – спросил обер-фельдфебель, ни к кому не обращаясь.

– Мельцер, – сказала Эльза Крамер.

Жандарм поглядел на Пьетро, на его койку у печки. Потом на мешочки у себя в руке.

– Краденое, однако, нашли у Хубера, – сказал он. – С остальным пусть разбирается суд. Хубер, одевайтесь.

Человек в шляпе у печки ничего не сказал. Он только перестал греть руки.

Штефана одели, вернее, накинули на него шинель поверх госпитального халата, потому что одной рукой он не попадал в рукав, и повели. В дверях он обернулся и прошептал какие-то проклятия, никто не понял, в чей именно адрес, но с его уходом вся палата облегченно вздохнула. Жандарм подтолкнул его в спину.

В третьей палате загалдели. Кто-то засмеялся, кто-то тут же потребовал себе освободившийся угол за ширмой, а сапёр Йозеф заявил, что переселять туда надо того, кто громче всех храпит.

Пьетро сел на койку тяжело, будто стоять пришлось час или два. Он закинул голову к потолку, потом посмотрел в сторону. И только тогда заметил, что из палаты вышли не все.

Штольц всё ещё стоял в дальнем углу палаты и смотрел на дверь, за которой исчез Штефан. Потом достал из кармана пальто блокнот, что-то коротко записал карандашом и поднял глаза.

Теперь он смотрел на итальянца. Не подошёл, не задал ни одного вопроса. Просто несколько секунд разглядывал его с той же точки, слегка прищурившись. Пьетро спокойно застегнул пижамную куртку, одну пуговицу за другой.

Человек в штатском убрал блокнот, застегнул пальто, надвинул шляпу и вышел.

* * *

В Дом Потапова прибыл запыхавшийся посыльный, выпалил с порога, что сержанта Сотникова вызывает командир полка майор Метелев, срочно, и чтобы с вещами.

– С какими еще вещами? – не понял я.

– Со всеми, товарищ сержант. Так и сказали. Со всеми вещами и с оружием.

Ванька оторвался от котелка и хитро прищурился:

– Ну всё, Скрипач. Или под трибунал, или в отпуск отправляют. С вещами просто так не вызывают. Ха!

– Однако далеко поедет, – заметил Саян, набивая махоркой трубку.

Я быстро собрался: вещмешок, финка, пистолет да «Светка».

На прощание никто ничего не говорил – куда меня отправляют и что ждёт впереди, не знал никто. Степаныч попытался сунуть мне в карман пару сухарей, но я отказался.

– Если на задание посылают, там и снабдят чем положено.

Старшина по-отечески посмотрел на меня, вздохнул, и, не таясь, перекрестил:

– Видать, секретное заданьице тебя ждёт, Алексей, раз ничего не сказали. Ты там себя береги. И возвращайся скорее.

– Договорились.

Я пожал всем руки, напоследок ещё раз переговорил с Алией и Гришкой, дал им несколько наставлений и пошёл следом за связным.

* * *

Когда мы со связным прибыли в командный пункт, командир полка Метелев сидел за столом под тусклой лампой, и перед ним лежала какая-то бумага.

Я доложился.

– Подойди, Сотников, – сказал Метельев и протянул мне лист. – Читай.

Это была телефонограмма из штаба армии. Сержанта Сотникова Алексея Фёдоровича предписывалось немедленно откомандировать в распоряжение штаба 62-й армии для следования в Москву. Основание – распоряжение Военного совета армии.

Я перечитал последние строки ещё раз.

– В Москву?

– В Москву, Сотников, – подтвердил Метелев.

– И что там мне делать? – нахмурился я. – Война, а я по столицам буду кататься.

– Приказ не обсуждается. Награду будут вручать тебе, аж в самом Кремле.

Я стоял и молчал. Честно говоря, и вправду вероятней всего было, что мне выдадут какое-то новое задание. И я уже морально приготовился к очередной снайперской вылазке. А тут получалось что-то вроде незапланированного отпуска. И на душе от этого было как-то странно, будто маятно. Интересное дело, выходит, к бою я был готов в любой момент, а к отпуску нет. Даже немного растерялся.

Но ничего, небольшой отдых и вправду не помешает. Тем более, что рука у меня ещё не зажила.

Метелев ждал, что я скажу, и, в конце концов, разулыбался и спросил:

– Ну что ты молчишь? Не рад, что ли? В Кремле обычные награды не вручают.

Он выделил голосом слово «обычные».

– Рад, товарищ майор, в Москву, так в Москву.

– Давай, сержант. Горд, что ты в моём полку служишь. Хоть задания тебе теперь чаще разведотдел даёт, а не я. Ну и ладно. Значит, нужен там. На переправе тебя посадят на ближайший катер до Красной Слободы, из штаба армии уже предупредили. В Слободе будет машина до аэродрома. Самолёт утром. Командировочное предписание здесь. Продовольственный аттестат тоже оформили, в дороге кормить будут по нему. В Москве явишься в комендатуру, а уж там скажут, куда дальше.

Метелев поднялся из-за стола, подошел и протянул руку.

– Срок возвращения тоже указан в предписании. Вручат награду – и обратно в часть. А вернёшься, тут, глядишь, уже всё по-другому будет.

– Что будет по-другому, товарищ майор?

Метелев посмотрел на меня и покачал головой.

– Кто его знает, Сотников. Но что-то готовится. Это и без штаба видно.

А я знал, что будет. Через несколько дней, а если точнее, то утром девятнадцатого ноября, северо-западнее Сталинграда заговорят тысячи наших орудий. Потом наши выйдут к Калачу и замкнут кольцо.

* * *

Ночью я переправлялся на бронекатере через Волгу. Судно было буквально набито нашими ранеными бойцами. Но никто не стонал и не жаловался, все молчали – нужно было проскользнуть незаметно, ведь немцы устроили настоящую охоту за бронекатерами, единственными связущими звеньями сейчас между левым и правым берегом.

Волга вся покрылась кусками льда, с тяжёлым скрежетом они тёрлись о борта. Катер шёл без огней. Рулевой держал курс, как казалось, вслепую, по одному ему понятным приметам. У носового пулемёта сидел парень в ушанке и зорко следил за небом.

Я расположился у рубки и смотрел назад, на правый берег. В трёх местах там полыхали пожары, над «Баррикадами» висела немецкая «люстра». Который месяц я жил на этом берегу. А теперь уходил с него, и от этого было не по себе. Будто своих оставлял.

– Ничего, ребята, – прошептал я в темноту, – скоро вернусь…

Переполненный катер обогнул остров и добрался до берега. Дошли.

В Красной Слободе меня ждала полуторка. Пожилой шофёр в очках с проволочной дужкой посмотрел предписание при свете фонарика и сказал, что до аэродрома часа два, если, конечно, дорогу не разбило.

В полуторку набились еще бойцы, в итоге мы ехали часа четыре, потому что не раз пришлось останавливаться из-за закипающего радиатора.

Аэродром в Средней Ахтубе не удивил: обычное ровное поле, два старых сарая, несколько бочек с горючим под брезентом. На взлетке готовился «Ли-2» в зелёно-буром камуфляже. Возле самолёта возились двое техников в комбинезонах.

До Москвы предстояло лететь долго, да ещё в тесноте: уже загружена была штабная почта в опечатанных мешках, у второго борта четверо раненых командиров на носилках, рядом воробьями сжались несколько пассажиров. Напротив меня устроился майор-интендант с большим портфелем, свою ношу он всю дорогу не выпускал из рук.

В Саратове сели на дозаправку. Пока техники занимались самолётом, нам принесли кипяток и хлеба с жёлтым маргарином.

Потом мы снова поднялись в воздух. За иллюминаторами потянулись леса, местами уже прихваченные снегом. Через несколько часов штурман выглянул из кабины и крикнул:

– Москва скоро!

* * *

Сели во Внуково. По краям рулёжной дорожки горели редкие огни. Когда открыли дверь, винты ещё вращались, и поток воздуха сразу ударил в лицо.

У самолёта меня уже ждали. Старший лейтенант из военной комендатуры проверил документы и повёл к стоявшей неподалёку «эмке».

– С прилетом, товарищ Сотников, – сказал он по дороге. – Завтра по расписанию баня, парикмахер, потом на вещевой склад. А послезавтра вас ждут в Кремле. После вручения награды вам предоставлено двое суток отпуска, затем обратно. Жить будете в гостинице «Москва». Номер на двоих, сосед – лётчик. Всё понятно?

– А город-то посмотреть можно? – ухмыльнулся я.

– Можно. Только до комендантского часа. Оружие сдадите на хранение в комендатуру.

Старший лейтенант задержал взгляд на звёздах, нарисованных на прикладе, и проговорил:

– Никогда столько не видел.

* * *

Из Внуково меня повезли в гостиницу «Москва» на комендантской «эмке». Старший лейтенант сел рядом с водителем, я устроился сзади. До центра добрались уже на рассвете, когда за окнами проступали улицы Москвы.

Она была совсем не той, какую я помнил из своей прежней жизни. Окна заклеены бумажными полосами крест-накрест, кое-где витрины заложены мешками с песком. На площадях и перекрёстках попадались зенитные установки, возле одной расчёт грелся у железной бочки с огнём. Уже ходили трамваи, набитые людьми в ватниках и шинелях.

Когда показался Кремль, я наклонился вперёд.

– Товарищ старший лейтенант, можно мимо набережной проехать?

Тот посмотрел на часы.

– Время есть. Давай, Петрович, через набережную.

Водитель молча кивнул и выкрутил руль.

Кремль выглядел непривычно. Стены и крыши были в полосах и больших квадратах, чтобы сверху всё это походило на обычную городскую застройку. На стенах проступали нарисованные фасады домов, звёзды на башнях закрывали деревянные щиты, а золотые купола соборов потемнели под маскировочной краской.