Текст книги "Призрак Сталинграда 6 (СИ)"

Автор книги: Рафаэль Дамиров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Глава 15

Полковой командный пункт разместили в подвале бывшей котельной. Добрался я без приключений, откинул тяжёлый полог и вошёл внутрь.

Под низким потолком и на столах чадили керосинки. В тесном помещении скопился табачный дым, пахло мокрыми шинелями, потом и керосином. Вдоль стен громоздились столы, большей частью сколоченные из досок, а над самым большим, занятым картой, стояли трое старших командиров. Капитан, майор и полковник, которого я узнал сразу.

Я подошёл и вытянулся.

– Товарищ полковник, сержант Сотников по вашему вызову явился.

Павел Игнатьевич Прохоров поднял голову от карты. Не просто фамилия та же – все знали, что это отец нашего комвзвода. Ещё недавно бригадный комиссар, после октябрьской отмены института комиссаров он прошёл переаттестацию и стал заместителем командира дивизии по политической части. А когда комдив погиб от осколка, Прохоров принял дивизию. Об этом его сын упоминал совсем недавно.

С последней нашей встречи Павел Игнатьевич заметно похудел. Ворот гимнастёрки отставал от шеи, на лице резче проступили скулы. Увидеть самого комдива на полковом КП я не ожидал и готовился разговаривать максимум с командиром полка.

– Сотников, – сказал Прохоров-старший. – Садись. Мне уже доложили, что ты принёс сведения из немецкого тыла. Начинай с самого начала и ничего не пропускай, мы с товарищами готовы слушать.

Майор оторвался от карты и протянул мне руку.

– Метелев. Командир полка.

Капитан тоже следом представился. Фамилию его я раньше примечал в донесениях – начальник разведки полка. Оба смотрели на меня с явным интересом. Фамилия Сотников им была знакома, а прозвище, Призрак Сталинграда, давно известно далеко за пределами полка.

Я пожал руки, сел на предложенный ящик и начал рассказывать.

Легенду я построил на разговоре, который будто бы подслушал в доме Марфы, когда туда нагрянул Альберт Лангенау с солдатами, а сам я отлёживался после контузии и едва ли не в последний момент спрятался от облавы в сенях.

– Пока они обыскивали дом, – продолжил я, – Лангенау разговаривал с обер-фельдфебелем в возрасте. Опытный вояка, из кадровых. По всему было видно, что служит давно и говорить с офицером не боится. Он и спросил, что у них происходит. Сказал, что в последние дни прибывает пополнение, но людей не разбирают по ротам и не отправляют сразу на позиции. Держат в резерве. Сапёров тоже нагнали, машины по ночам идут одна за другой. Значит, готовят что-то крупное. Вот тот и спросил, к чему такая подготовка.

Прохоров поднял глаза.

– И Лангенау ему ответил? – спросил Прохоров. – Обычному обер-фельдфебелю?

– Не сразу. Обер-фельдфебель, насколько я понял, начал с того, что ему людей готовить надо. Сказал: второй день половину его отделения гоняют по облавам, а ночью приказано собраться со всем боекомплектом и быть готовыми к переброске. Спросил прямо, куда их отправят и когда, наконец, прекратят искать всего лишь одного русского.

Капитан-разведчик поднял голову от карты.

– И что Лангенау?

– Сказал, что этот обер-фельдфебель давно служит с его отцом. Ну, выходит, для себя сделал вывод, что можно доверять. Потом объяснил: облавы закончат к ночи, а дальше людей надо готовить к бою. На рассвете 11 ноября начинается большое наступление. Главный удар пойдёт севернее, от «Баррикад» через Мезенскую к Волге. А их группу перебросят к высоте сто два, на Мамаев курган. Там тоже пойдут вперёд, чтобы русские не сняли оттуда ни одного резерва и не перебросили его к заводам.

Прохоров нахмурился.

– Так и сказал – одиннадцатого?

– Да, обер-фельдфебель еще уточнил. Спросил, успеют ли они подготовиться к одиннадцатому, если до самой ночи будут лазить по дворам. В общем, выказывал некоторое раздражение, это, конечно, и без слов, по тону заметно было, но всё же сдерживался. Лангенау ответил, что надо потерпеть, осталось немного, командование рассчитывает закончить всё одним ударом и наконец сбросить русских в Волгу.

Капитан несколько секунд молчал, потом постучал пальцем по краю карты.

– Это полностью согласуется с нашими разведданными, – оживился разведчик и повернулся к карте. – Товарищ майор, товарищ полковник, я доложу, что у нас есть по северным участкам Сталинграда.

Метелев и Прохоров-старший кивнули, и капитан ткнул на ту часть карты, где к Волге подходили заводские районы, и повёл дальше пальцем.

– За «Баррикадами», у самой Волги, Людников. Вот его полоса ответственности, до воды узкая полоска берега, местами метров разве что пятьсот. Южнее «Баррикад» Горишный, девяносто пятая. Вот Мезенская, вот нефтебаки. Здесь у него двести сорок первый полк. Северо-восточнее «Красного Октября» Соколов, сорок пятая. Сам завод держит Гурьев, тридцать девятая гвардейская. Южнее – мы, у нефтегородка. За нами, ближе к центру, Родимцев. Если сержант прав и бить будут через Мезенскую, удар придётся по стыку Людникова с Горишным. Нам до них далеко.

– Продолжайте, – кивнул Прохоров.

– С начала ноября разведка отмечает движение немецких автомашин с юга на север, к посёлку «Красный Октябрь» и дальше. Последние четыре дня движение усилилось. Замечены штурмовые орудия, не меньше десятка, их перебрасывают по ночам. За последние дни появились новые сапёрные батальоны, количество неизвестно, которых раньше на этом участке не было. Номера некоторых установлены.

– Подготовку в штабе армии видели, – кивнул Прохоров. – Точной даты не было.

Пять саперных батальонов, подумал я. Он сказал «количество неизвестно», а я знал число – пять. Знал из книг, которые здесь ещё никто не написал, знал из своего увлечения по молодости исторической реконструкцией, но называть конкретные цифры мне теперь нельзя.

– Сапёры, – сказал Метелев. – Для штурма заводов.

– Такие батальоны сейчас собирают именно для штурма укреплённых зданий, товарищ майор. Огнемёты, подрывные заряды, автоматчики. По цехам и подвалам работают малыми группами, их придают пехоте на самых тяжёлых участках.

– Как было у Дома Потапова, – сказал Прохоров.

– Только здесь речь уже не об одной группе. Разведка отмечает несколько свежих сапёрных батальонов. Их распределяют между дивизиями, что стоят против не только Людникова, но и Горишного. Значит, пехота пойдёт на обширном участке фронта, а сапёры будут вскрывать ей проходы через заводские корпуса.

– Метелев, – сказал Прохоров. – Связь у тебя работает?

– Обрыв устранили, товарищ полковник.

– Зови связиста, соедини меня со штабом армии, срочно.

* * *

После разговора со штабом Прохоров-старший сам нашёл меня за пологом, у входа в командный пункт.

– Товарищ Сотников, сведения приняты. Источник считать заслуживающим доверия. Это слово в слово, Сотников, я тебе слова командующего передал. А он на похвалы не щедр.

Прохоров помолчал.

– А какие действия предприняты после твоего доклада, скажу уже своими словами. Горишному приказано за ночь усилить двести сорок первый полк. В первую очередь участок улицы Мезенская и нефтебаков. Подтянуть туда дивизионный резерв, добавить пулемётов и противотанковых ружей, подготовить огневые позиции в глубине. Резерв держать так, чтобы в случае возможного прорыва сразу ударить во фланг, пока немцы не успели закрепиться у Волги.

Я молча слушал и теперь кивнул. Конечно, это было ещё не всё.

– Людников осведомлён. Ему приказано быть готовым к удару по левому флангу и не рассчитывать, что сосед удержится сам. Соколову и Гурьеву тоже передали предупреждение, чтобы держали свои резервы наготове.

Прохоров ткнул пальцем в сторону Волги.

– Артиллерии армейской группы приказано ещё ночью проверить данные по районам сосредоточения противника западнее «Баррикад». Цели там давно пристреляны, заново считать ничего не надо. К рассвету связь с наблюдателями должна быть непрерывной. Как только немцы начнут занимать исходные или откроют артподготовку – огневой налёт по местам сосредоточения и по подходам к Мезенской. Не ждать, пока пехота полезет к нашим окопам.

Я снова кивнул.

– Вот, что сделал командующий, – сказал Прохоров. – Если твои сведения точны, насчет даты, то утром мы встретим их уже иначе.

– Уверен, что немцы очень удивятся, товарищ полковник.

Он помолчал и кивнул.

– Спасибо тебе, сержант.

– Служу Советскому Союзу, – ответил я.

Долго говорить тут, на мой взгляд, было и не о чем. Но Прохоров вдруг нахмурился.

– Не только за сведения. У меня к тебе разговор не по службе… Куришь?

– Нет.

– На фронте это редкость, – одобрительно закивал тот.

– Снайперу без курева проще, товарищ полковник.

– Ну да… – задумчиво проговорил комдив. – Запах дыма, нарушение маскировки, понимаю… Лучше не привыкать.

Сам же он достал папиросу, прикурил в ладонях и немного помолчал.

– Про сына хочу сказать, – проговорил он, наконец. – Ты знаешь, каким он к вам во взвод пришёл. Комсорг. Правильный по бумажкам, до зубовного скрежета. Пороху не нюхал, а всех учил, со всеми успевал сцепиться. Я его таким вырастил, чего уж тут таить. Думал, воспитываю как надо.

Он затянулся, задержал дым и медленно выпустил его в ноябрьский холод.

– А потом понял: за устав он держался потому, что без него не знал, как поступать. Боялся ошибиться. Я это видел. Только это я поздно разглядел, помочь уже не умел.

Огонёк папиросы вспыхнул и снова потускнел.

– Несколько дней назад командир роты Потапов представил его к медали «За отвагу». Я к этому представлению отношения не имел. Узнал о нём только тогда, когда наградной лист лёг ко мне на стол. – Прохоров помолчал. – Никогда не думал, что увижу фамилию собственного сына в таком документе. Боевой командир, а не штафирка бесполезный.

Он стряхнул пепел.

– Да, ваш сын изменился, – совершенно искренне подтвердил я. – Только я тут причём?

Мне вдруг показалось, что Павел Игнатьевич собирается меня о чём-то таком попросить, от чего лучше бы отказаться.

– Я с вашими поговорил, – продолжил тот, не меняя тона. – С Коровиным, с другими. Каждый своё рассказывал, а тебя всё равно вспоминали. Тут подсказал, там придержал, где надо – дал самому решить. Я ведь помню, как он на тебя зуб точил. Потому и отправил его в твой взвод – думал, пообтешется. Тебя там слушали куда больше, чем ему нравилось. Я это знал.

Прохоров помолчал, переводя взгляд с полога на сапоги, потом закончил:

– Ты в нём раньше других разглядел человека и командира. Теперь и его слушают. Не потому, что так положено, а потому, что верят ему.

– Товарищ полковник, я тут заслуги себе приписывать не стану. Хотя это хорошо, что вы так на дело смотрите. Но его все ребята вытянули. Семибородов Иван, Саян Чаптыков, старшина Коровин. Кузьма Бабаев покойный. Сначала терпели его, потом поверили. А он это почувствовал и сам меняться начал. Война быстро учит.

Прохоров покосился на меня.

– Значит, ты просто рядом постоял?

Я усмехнулся.

– Иногда подсказывал.

– Вот и я о том, – Прохоров усмехнулся в ответ. – Скромный ты, Сотников. Это я давно заметил. Только донесения-то я тоже читаю. И решения ты порой принимаешь так, будто не первый год на войне. Откуда это у тебя – не знаю. Не скажешь, и спрашивать не стану.

Я промолчал. Отвечать было нечего, а врать ему не хотелось.

– Ладно. – Он бросил окурок в мёрзлую грязь и растёр сапогом. – Иди к своим. Плечо береги, скоро начнется… Ты армии живой и здоровый нужен. И спасибо еще раз… за сына…

* * *

Командование временно раскидало нашу снайперскую группу по участкам, где ждали немецкого удара. Демидову и Валиевой достался район Мамаева кургана, а меня отправили дальше на север, к Мезенской, на участок девяносто пятой дивизии.

В предписании на бланке штаба было сказано, что сержант Сотников по согласованию со штабом 95-й стрелковой дивизии направляется в распоряжение командира 241-го стрелкового полка для действий на угрожаемом направлении.

А на практике это означало, что нужно было преодолеть около двух километров. Ночью 11 ноября я проделал путь до места назначения, шагая вдоль Волги, под береговым обрывом.

В землянках и блиндажах не спали. По ступеням, вырубленным в мёрзлой глине, наверх тащили ящики с патронами и гранатами. Навстречу прошли расчёты ПТР с длинными ружьями на плечах. У воды темнели лодки. Некоторые прихватило ледяной коркой, и бойцы баграми и заостренными металлическими прутами разбивали лёд у бортов, освобождая суденышки для очередного рейса. Однако выходило скверно. По Волге уже не первую ночь пошла шуга, и таким лодочкам теперь не пробиться. Настало самое поганое время для речного сообщения, когда и пешим не пройдёшь, и водный путь скован. Пройти сейчас могли только бронекатера, этакие маленькие ледоколы Сталинграда. Но их количество и вместимость оставляли желать лучшего.

Я огляделся. У переправы санитары готовили блиндаж под раненых, внутрь землянки таскали солому, складывали носилки. Здесь еще никто толком не знал, что к рассвету именно этот участок может стать одним из главных в отражении немецкой атаки.

– Слышь, браток, где у вас комбат? – спросил я бойца, сидевшего на ящике и набивавшего патронами пулемётный диск.

Тот мотнул головой в сторону берега:

– Там вон, вишь, караульный с винтовкой.

Командный пункт батальона устроили в блиндаже, врезанном в откос ниже нефтебаков. От него вверх, к площадке нефтебазы и дальше к Мезенской, уходил глубокий ход сообщения.

Комбат, капитан Костин, оказался невысоким, но широкоплечим мужиком лет сорока с хриплым, надсаженным голосом. Прочел моё предписание, оглядел пристально, но особо не воодушевился моим прибытием. Или не верил, что фрицы скоро именно здесь попрут, или не видел работу снайперов вживую. Не было у него их никогда, вот и меня прислали.

– Снайпер, значит, – Костин сощурился, окинул меня ещё одним взглядом с головы до ног. – Очень вовремя. Батальоном мы теперь только по бумагам числимся. Сто двадцать боеспособных штыков на весь участок. Но сегодня с ночи людей добавили, пулемётчиков, ПТР вот дали, боеприпасы подвезли. Веришь, нет, два дня не могли через шугу пробиться, мои каждый патрон экономили, а тут – здрасьте… привезли ящики и пополнение. Везение какое-то, нет?

– Ну вот, и меня ещё прислали.

Костин хмыкнул.

– Угу… Везёт мне, выходит. Или перед грозой всех в кучу собирают. Ну да ладно. Куда сам попросишься, сержант? У меня тут есть где развернуться.

– На правый фланг, товарищ капитан. К нефтебакам.

Костин удивлённо поднял бровь.

– А что туда? Если немец пойдёт, я бы его севернее ждал.

– Интуиция, товарищ капитан. Думаю, штурмовые группы полезут через улицу Мезенскую. Там им удобнее к Волге пробиваться.

– Ладно. Там у меня крепкая рота. Траншеи между нефтебаками, блиндажи в откосе. Пулемёты поставили в проломах старой конторы – оттуда Мезенская как на ладони. Что тебе для работы нужно?

– Ничего, товарищ капитан. Только место.

– Добро, сержант… Связной покажет дорогу.

* * *

Огромные нефтебаки стояли на площадке над берегом. Большая часть выгорела ещё в августе и сентябре, и теперь стенки резервуаров были покорёжены, а сажа въелась в кирпич и грунт так, что всё вокруг казалось закопчённым. Между баками тянулись траншеи, где оборудовали пулемётные гнезда. Ниже площадки, ближе к береговому откосу, стояла разбитая кирпичная насосная без крыши, но с двумя уцелевшими стенами.

В ней я и выбрал позицию. Из глубины насосной, через пролом в наружной стене, открывался сектор на улицу Мезенская, и уже дальше, через несколько сотен метров, были немецкие позиции в развалинах. Работать буду прямо отсюда, не высовывая ствол наружу. Уцелевший кусок фундамента под насосом как раз давал удобный упор. Вторую позицию я подготовил у другого пролома, откуда просматривался участок правее, к стыку с Людниковым. Назад из насосной уходил вырытый ход сообщения, спускавшийся к береговому откосу и к блиндажам роты. По нему можно было уйти, если немцы засекут позицию.

«Светку» я уложил цевьём на мешок с песком. Левой рукой оставалось только придерживать винтовку снизу. Приклад упирался в здоровое правое плечо, но после каждого выстрела боль, я знал наперёд, всё равно отзовётся в левом. Но терпеть можно.

Раннее утро. С Волги стелился туман. Без четверти шесть с левого берега ударила наша артиллерия.

Били по немецким позициям западнее Мезенской, по тем кварталам и заводским развалинам, где ночью должны были собираться штурмовые части. Цели, как и говорил Прохоров, тут пристреляны еще раньше. Первые разрывы одиночно легли по развалинам, потом загрохотало сплошняком. Над развалинами поднялась пыль, и что творилось там внутри, из насосной я уже не видел.

Минут через десять-пятнадцать наша артиллерия начала стихать.

Немцы ударили в ответ. Сначала заработали их артбатареи и миномёты. Разрывы поползли по переднему краю, по траншеям, нефтебакам и береговому откосу. Потом над заводскими кварталами появились самолёты. Шли небольшими группами, заходили со стороны немецких позиций и один за другим сбрасывали бомбы на берег и наши огневые точки. Земля под насосной дрожала, сверху сыпалась кирпичная крошка, а где-то ниже, у Волги, несколько раз тяжело рвануло.

Немецкая артподготовка тоже работала долго, около получаса. К половине седьмого огонь начал уходить дальше, во фланг обороны.

Пора…

Я поднялся к пролому и положил щёку на приклад. Осень переходила в зиму, в этот час кругом ещё стояла темнота. Небо на востоке, над Волгой, только начинало сереть, и развалины проступали из неё чёрными пятнами. Самих немцев сначала почти не было видно. Я услышал их короткие команды, лязг железа, потом где-то сбоку заработал наш пулемёт.

И вот в сером предрассветном полумраке начали мелькать фигуры. Они перебегали от укрытия к укрытию, появлялись на несколько секунд и снова пропадали среди развалин.

Для прицельной работы было ещё темновато. Но я привык работать в сумерках. С наших позиций донеслись одиночные выстрелы.

Что ж… работаем, братья!

Глава 16

Я еще немного выждал, чтобы те вышли на открытое пространство. Немецкая штурмовая группа подобралась к развалинам, помедлила и двинулась дальше к нефтебакам. Между мной и немцами остались только мелкие укрытия, неглубокие воронки да бугры, за которыми надежно им не спрятаться.

Вот теперь можно было работать.

Ближнюю шеренгу я пропустил, первой пулей положил замыкающего. Он нёс ранцевый огнемёт, бак которого смотрелся словно горб на спине. Огнеметчик упал, а немцы не сразу поняли, что тот, что за их спинами, уже убит, и шли дальше.

Где-то в стороне слышались другие выстрелы. Наступали по участку Сталинградского фронта протяжённостью в пять километров, но прорыв в той, прошлой жизни, о которой я мог читать, случился именно здесь.

Выстрелы и грохот не прекращались, немцы пёрли со всех сторон, а на мой участок вышла передовая группа, и за ней, в сером свете и в дыму от артобстрела, угадывалась ещё одна волна – а сколько их там было, за развалинами, я не видел. Наши же здесь стрелять не торопились. Мешали сумерки и туман с гарью. Палить наобум сейчас роскошь, с боеприпасами негусто, и был, видимо, приказ подпустить ближе.

Я же мог работать и на такой дистанции.

Выстрелил второй раз, и ещё один с винтовкой упал. Третий выстрел ушёл мимо, потому что фриц дернулся в последний момент и тут же, припав к земле, пополз.

– Гад! Ну подожди…

Сразу же я выстрелил снова. Четвёртым свалил следующего, и только тогда все другие фигурки рассыпались и вжались в землю.

Поняли, что снайпер работает. Жаль… только разошелся. Но ничего… стрижка только начата!

Я сменил позицию и залёг у второго пролома. Немцы отвечали из укрытий, но били больше наугад, по нашим траншеям и блиндажам. Возле меня пока ни одна пуля не прошла. Значит, откуда работает снайпер, они ещё не разобрались.

Пока была возможность, я дозарядил «Светку» из обоймы и снова прильнул к прицелу. Из-за груды кирпича показался немец. Он вскинул винтовку, выбирая цель. Я поймал его в перекрестье и нажал на спуск.

Бах!

Тот ткнулся каской в мёрзлую землю, припорошенную снежной крупой. Попадание есть.

Потом с той стороны что-то изменилось. Послышались команды, и немцы почти одновременно поднялись. Они вдруг рванули к нашим позициям, и приближались теперь резво.

На небольшой дистанции, да ещё по бегущим целям, толку от оптики становилось всё меньше. Одного я успел поймать в прицел. Выстрел, и он упал. Второго выхватил торопливо, почти навскидку, и первая пуля ушла мимо, но вторая все же достала его.

Немцы подошли совсем близко, и вот тут наши, наконец, ударили в ответ. Застрочил пулемёт, но тоже странно – дал несколько длинных очередей и вдруг смолк. Заклинило или расчёт накрыли, отсюда было не понять.

А немцев становилось всё больше. Теперь уже ясно было, что это лишь первые группы шли впереди основных сил. Ещё немного – и они доберутся до насосной.

Я прицельно выбивал ближайших фрицев, не давая приблизиться к моим развалинам. В ответ сразу застучало по кирпичу. Пули били уже по моему пролому, над головой сыпалась крошка.

Засекли. Надо было уходить.

Я уже начал продвигаться к выходу, когда справа, из-за развалин, выскочили двое немцев. Совсем близко от меня, шагов двадцать.

Я выдернул лимонку, швырнул в них и тут же нырнул за остаток перегородки, прижавшись к земле.

Рвануло.

По кирпичу и железу градом забарабанили осколки. Когда я снова выглянул, оба немца лежали раскинув руки, но за ними уже показались другие.

Наш пулемёт эту группу пропустил: то ли не видел, то ли был занят на другом направлении. А мне они зашли во фланг.

Вот теперь нехорошо.

Я прижался к стене. Пули прошли совсем рядом – автоматные очереди, отдельные винтовочные выстрелы, на голову то и дело что-то сыпалось.

Зажали, сволочи.

Впереди я немцев хорошо видел и работал по ним, а эти прошли сбоку, между развалинами и траншеями. В предрассветной серости, среди дыма и поднятой артподготовкой пыли, разглядеть человека в той стороне можно было только в нескольких десятках шагов. Этим они и воспользовались.

И тут в помещении, где я залег, что-то рядом стукнуло и покатилось. Я не видел, что, но в мозгу мелькнуло одно. Граната.

Я перекатился за выщербленный фундамент, зажал уши, слился с землей как только мог, так что каска скрежетнула по камням.

Ба-бах!

Осыпало землёй, и что-то хлестнуло меня по штанине. Я машинально провёл ладонью по ноге. Ткань посечена, а крови, вроде, нет. Значит, зацепило мелкими осколками, и толстые ватные штаны выручили – до ноги не долетело ничего.

И вот уже совсем рядом голоса на немецком. Я слышал команды и топот сапог.

А наши? Ребятки, где же вы? Почему не прикрываете? Немцы ведь мою насосную возьмут сейчас.

И тут наш пулемёт снова ожил. Застрочил длинными очередями, и немцы сразу прижались к земле, полезли за обломки кирпича, в рытвины и воронки.

Левее, на соседнем участке, через пролом мне были видны другие штурмовые группы. Фрицы тащили подрывные заряды, среди них мелькали огнемётчики, и шли они как раз через тот сектор, где мне было бы удобно поработать. Да разве дадут? Залёгшие справа немцы не давали мне и головы поднять.

– Сволочи…

Я отполз за остатки стены. Полз быстро – пожалуй, так быстро ползать меня научил только Сталинград. Привалился к стене и выдохнул. Здесь «Светка» уже становилась обузой. Я положил её рядом и вытащил парабеллум. Эх, сейчас бы автомат.

Между тем фрицы осмелели и ринулись внутрь насосной. Вот первый уже влетел внутрь через пролом в стене, за ним второй, третий.

Я высунулся и встречал каждого выстрелами из пистолета. Я стрелял, они палили в ответ, в ушах стоял звон и грохот, а фрицы валились один за другим. Я бил почти навскидку, прицеливаться было некогда, только переводил пистолет с одной фигуры на другую и жал на спуск. Один упал, второй, третий, четвертый.

Да что за чёрт! Неужели парабеллум настолько хорош?

Удивляться было некогда, я снова выстрелил, потом ещё раз, и вот уже магазин опустел. Я рванул запасной, загнал его в рукоятку, дёрнул затвор, а немцы продолжали падать.

Только тут до меня дошло, что стрелял не я один. В горячке я даже не заметил троих наших автоматчиков, которые подошли сзади, ударили по немцам, и как раз вовремя – не дали им захватить насосную.

На мгновение все стихло.

– Живой! – крикнул один, с широким и плоским, как блин, закопчённым лицом, и перескочил ко мне через обломки, а за ним второй, молодой, с ППШ наперевес. – Живой! Вовремя мы. Комбат сказал: там снайпер приезжий сидит, надо помочь, да и немцев в укрепление не пустить.

– Спасибо, братцы, вовремя вы… – выдохнул я.

В голове всё ещё звенело, недавняя контузия будто бы продлевала все звуки. Боец уже повернулся к молодому напарнику:

– Лыткин, левее бери!

Потом отдал команду третьему, со смуглым лицом:

– Галимзянов, попробуй обойти их.

– Есть, – отозвался тот и уполз в сторону.

Лыткин, молодой автоматчик с ППШ, ушёл левее, к пролому, и стрелял оттуда короткими очередями. Мы тоже били по немцам. Бой за насосную продолжался.

Я, раз расстановка изменилась, снова взялся за винтовку, но тут Лыткин вскрикнул и осел у пролома.

– Лыткин! – крикнул круглолицый и дёрнулся к нему.

Тот не отозвался. Тяжело дышал, глядя куда-то мимо нас, а через пару мгновений взгляд его совсем застыл.

– Суки… Убили, – процедил круглолицый и на секунду прикрыл глаза.

Я отложил «Светку» и подхватил автомат Лыткина. Немцы прижали нас так, что от снайперского преимущества уже ничего не осталось.

Галимзянов тем временем и вправду сделал крюк и ударил залегшим немцам во фланг. Они переключились на него, высунулись, и тогда мы с круглолицым сумели подавить огнем остатки группы. Несколько человек остались лежать у стены. Двоих последних Галимзянов добил сам.

– Готово! – крикнул он из-за развалин. – Вы как?

– Дышим, – отозвался круглолицый.

Он с душой сплюнул в сторону трупов и посмотрел на меня:

– Ну, вроде, отбились… ушли те гады… опосля видно будет.

– Гранаты есть? – спросил я.

– Да откуда, – отозвался он. – Всё уже извели, а утро только начинается.

– Тебя как звать? – наконец-то спросил я его.

Отбивались мы вместе, а вот имён друг друга не знали.

– Матвей, – ответил он и ещё раз глянул туда, где лежал Лыткин.

– Лёха, – сказал я и протянул руку.

Матвей крепко пожал её и кивнул.

– Я знаю. В роте мужики говорили, что с нами Скрипач будет. Я думал только, ты постарше возрастом будешь… а ты как мой сын. Ну, бывай, Лёха, – сказал Матвей, меняя диск на автомате. – Мы дальше по линии пройдёмся. Может, где ещё помощь нужна.

– Удачи, Матвей. Себя и Галимзянова береги.

– Живы будем, не помрём, – бросил он с усталой усмешкой.

Они перебежками ушли по развалинам и вскоре скрылись в полумгле.

Через несколько минут начало светлеть. Солнце поднималось у меня за спиной, и с каждой минутой видимость становилась лучше. На двести-триста метров уже можно было уверенно различать фигуры между развалинами, насыпями и воронками.

Я снова взялся за работу. Немцы перебегали от укрытия к укрытию, иногда на несколько секунд задерживались на открытом месте, и тут уж я не терял возможности для точного выстрела.

Одного фрица я сразу приметил, обратил внимание, как вокруг него держались остальные. По обмундированию он почти не отличался: каска, автомат через плечо, такой же серый мундир. Но именно он показывал группе рукой направление, подзывал к себе людей и что-то коротко им выкрикивал. Офицер, просто каску напялил.

Я поймал его в прицел. Выстрелил, когда он поднялся и перебежал к соседней груде кирпича. Немец споткнулся и упал между торчащими балками. Те, кто шёл следом, на несколько секунд замешкались, но почти сразу один из них взял командование на себя, махнул рукой, и группа снова двинулась вперёд. Этого я тоже снял.

Потом я прицелился в бегущего с винтовкой, выстрелил. Тот упал, а другой, что бежал рядом с ним, попросту бухнулся на четвереньки и пополз к ближайшей воронке, задрав зад. Нет бы прижаться к земле, но он торопился поскорее добраться до укрытия и этим себя подставлял. Я взял чуть ниже лопаток и нажал на спуск. Немец завалился на бок, так и сдох в позе собаки, поджав ноги.

И тут я явственно почувствовал на себе чей-то взгляд.

Никакими сверхъестественными способностями снайперы не обладают. Бывает ведь и у обычных людей такое, что чувствуешь: сейчас на тебя кто-то смотрит.

Вот только у снайперов это часто означает, что до смерти остаётся несколько мгновений.

Я резко перекатился в сторону, и буквально почти в тот же миг пуля выщербила кирпич там, где я лежал. Крошка и рыжий дымок пыли. Вот и всё, а меня обдало холодом до самых костей.

Одиночный выстрел. И не рядом, а точно в то место, где я только что лежал.

Сука! Немецкий снайпер!

На таком расстоянии меня в тёмном проломе насосной толком не разглядеть. Значит, пролом он уже давно пас. Может, заметил вспышку на дульном срезе «Светки», а может, движение. И не знал он наверняка, попал или нет в русского.

Вот это и хорошо. Пусть думает, что попал.

Поэтому я не вставал и не переползал на другое место, а потихоньку сдавал назад, не разворачиваясь. Ползти так крайне неудобно, но теперь главное – не поднимать головы и не разворачиваться, чтобы, не дай бог, в проломе не мелькнули тень или силуэт. Он следил за моей позицией и, похоже, уже не первую минуту. Значит, мог знать и запасную лёжку.

Надо было менять всё.

А бой завязался насмерть. Немцы перли и лезли, будто каждый последний день свой проживал, и орали. У кого-то, я четко расслышал, даже заплетался язык. Видно, хорошо плеснули им шнапса для храбрости. Я в Сталинграде уже сам сталкивался, да и от наших слышал, что перед атакой немцы иной раз хорошо прикладываются к крепкому. Пьяные и оголтелые, они пёрли вперед, несмотря на потери, и в этом было самое страшное.

Наш пулемёт опять молчал. Немцы уже подобрались на расстояние броска гранаты, и из укреплений роты полетели последние лимонки.

Я тем временем прислушивался, пытаясь уловить среди общего грохота отдаленный одиночный винтовочный выстрел. Работает ли сейчас немецкий снайпер по другим целям, ждёт меня или уже сменил позицию? Нет, в такой канонаде ничего не разберёшь. Винтовки, автоматы, разрывы гранат, крики раненых, команды – всё смешалось, а немцы продолжали прорываться вперёд.

Бой шёл жаркий, и я даже вспотел, несмотря на морозец. До простенка так и добрался, ползком и пятками вперёд, только там развернулся. Из насосной выбирался, не поднимая головы, между насыпями и грудами кирпича, пока не влез в завал. Раньше здесь было бетонное ограждение, теперь плиты же лежали друг на друге вперемешку, и за ними я, наконец, смог укрыться.

Попробовал сунуться глубже между плитами, но щели оказались такими узкими, что не протиснуться. Алия бы пролезла. Я – хренушки.

Значит, придётся работать так. А если я так и останусь торчать, как затычка, меня будет видно, и немецкий снайпер это тоже прекрасно понимает. Однако другого варианта всё равно не было. Его надо было убрать быстро, пока он сам не начал снимать наших одного за другим. На всё про всё у меня будет несколько секунд: найти, поймать в прицел и выстрелить раньше него.