Текст книги "Призрак Сталинграда 6 (СИ)"

Автор книги: Рафаэль Дамиров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

Глава 9

Саян торопился. Скоро начнёт светать. Вещмешок он оставил в Доме. На нейтральной полосе лишний груз за плечами, да еще и выпирающий горбом, был ни к чему. Полз по-пластунски, винтовку держал правой рукой за ремень у цевья, оружие на кисти и на предплечье стволом вперёд. Ползёшь, и винтовка идёт вместе с рукой и не цепляет ни за что.

Земля к ночи схватилась заморозком, под животом потрескивала корка, и Саян выбирал, где меньше льдинок. Первые сто метров он часто поднимал голову, а дальше стало опаснее.

Труба-переход взорвана, но Саян полз именно туда, к выходу из трубы. Это было последнее место, где Алексея видели живым. Оттуда он уходил, и оттуда следовало начинать.

Место было крайне опасное, и Саян это знал. Немцы уже нашли ход и, на случай если русские полезут снова, могли поставить возле него засаду. Поэтому за полсотни метров до выхода он лёг и минут пять не двигался, только слушал и смотрел.

Постреливали кое-где одиночно, где-то далеко рвались снаряды. Один раз взлетела ракета, но в стороне, и, пока свет не погас, Саян лежал, вжавшись лицом в мёрзлую землю. Ни шороха у мертвой трубы, ни огонька он не засёк.

И пополз дальше.

Вот оно, то место, откуда столько раз выходили в немецкий тыл – а теперь лаз оголен, не замаскирован. Тела лежали тут же, немцы не спешили забрать своих. Воняло мертвечиной и до сих пор веяло гарью.

Саян подполз к ближнему и в предрассветной серости разглядел ту рану, от которой оборвалась его жизнь. Пуля вошла над бровью. Чистое одиночное попадание.

Похоже, здесь работал Призрак.

И тут сбоку хрустнуло. Камешек скатился с бугра и щёлкнул о кирпич. Саян замер и слушал, но больше не услышал ничего. Он пролежал ещё с минуту и снова двинулся вперёд.

– Hände hoch! (Руки вверх!)

Двое вышли из сумерек с двух сторон разом. Один с карабином, второй с автоматом.

Засада все же здесь была, в двадцати шагах, за плитой. Зверь-то умеет прятаться, подумал Саян.

Он привстал и поднял руки.

* * *

Обер-ефрейтор Рольф Хаге сидел в засаде третью ночь, и третью ночь ему это не нравилось.

Лейтенант поставил их к раскрытому ходу русских с глупым, по его мнению, приказом. Русские ходили здесь больше месяца, значит, могут прийти снова, сказал он.

И вот один русский появился перед самым рассветом. Один, без вещмешка, ползком, с винтовкой на предплечье, и полз он так, что Лутц, сидевший рядом, заметил его только у самых тел и тогда лишь толкнул Рольфа локтем. Рольф взял его в плен. Вышел первым с автоматом, и русский поднял руки.

Винтовку отобрали. Обыскали, вывернули карманы, но на этом не закончили – полезли за голенища, и Рольф вытащил у него из сапога нож с костяной рукоятью. Руки лазутчику стянули ремнём и отвели в траншею, где у пулемёта дремал расчёт. Лутц, наконец, посветил пленному в лицо.

– Азиат, – сказал он. – Рольф, ты гляди.

– Вижу.

– А я думал, снайпера взяли. – Лутц повертел винтовку. – Обычная. Без оптики.

– Тогда что он делает здесь один? Ночью. Возле хода.

– Не знаю… Может, разведчик.

Рольф посмотрел на пленного. Тот стоял между ними, маленький, в грязном ватнике, и глядел в землю.

– Лутц, сходи за лейтенантом. Пусть решает сам. Мне это не нравится.

Лутц ушёл по траншее за командиром. Из ниши под накатом поднялся Зепп. Рослый, с карабином на плече, на котором был примкнут штык. Зепп которую ночь ночь маялся без дела и от скуки задирал всех подряд. И теперь с бодростью подошёл, взял пленного за подбородок и повернул к фонарю.

– Макака, – сказал Зепп. – Вылитая макака. Эй, ты по деревьям лазить умеешь? Все макаки умеют.

– Зепп, – сказал Рольф. – Оставь его.

– Да чего ты. Третью ночь сидим, хоть какое-то развлечение. Эрвин! – Зепп повернулся ко второму. – Ставлю сотню сигарет, что залезет. Если помочь.

– Зепп, лейтенант скоро придет, – отозвался Эрвин. – Он тебе за такое голову оторвёт.

– Пока дойдёт, успеем. Ну? Принимаешь спор?

Эрвин хмыкнул и ударил с Зеппом по рукам. Они повели пленного за угол.

Рольф выругался и пошёл следом. Оставлять пленного с Зеппом наедине не хотелось, а уж лейтенант, когда придет, пусть разбирается со всеми сразу.

За углом разрушенной стены из груды обломков торчала двутавровая балка, вывороченная взрывом из перекрытий – воткнутая в землю взрывной волной чудовищной силы, она стояла косо, как обломанная мачта древнего корабля. Зепп подвёл пленного к ней:

– Давай, макака. Покажи. Лезь, говорю.

Показывал он всё это знаками. Пленный в ответ только поднял стянутые ремнём руки.

– А-а… – Зепп поглядел на ремень. – Верно. Со связанными не полезешь.

– Эй, Зепп, не вздумай, – сказал Рольф.

– Да куда он денется. Я ж рядом стою.

Зепп распустил ремень. Азиат растёр запястья, взялся за шершавое железо, поставил сапог в выщербину и полез. Балка была невысокая, метра в три, и он быстро поднялся на два метра. Обхватил железяку и глянул вниз.

Зепп стоял прямо под ним, задрав голову. Эрвин, в трёх шагах, смеялся. Рольф стоял в пяти, с автоматом на груди, злился на Зеппа, на Эрвина, на лейтенанта, который всё не шёл. На пленного он не глядел. Обезьяна на балке была последним, о чём стоило думать.

– Что я говорил! – кричал Зепп. – Лезет! Эрвин, ты проиграл! – Он снял карабин с плеча и ткнул штыком вверх, к ногам пленного. – Ну, чего застыл, макака? Выше давай! Шнель, шнель!

И азиат прыгнул.

С высоты ударил всем телом Зеппа. Рольф увидел, как штык прошёл по руке пленного, распорол ватник, и как Зепп рухнул под тяжестью тела на кирпичи и ударился затылком, а карабин вылетел у него из рук. Азиат вскочил – уже с этим карабином в руках.

Эрвин ещё только стаскивал с плеча свой. Азиат ударил его штыком снизу прямо в живот, и Эрвин закричал на всю округу.

Рольф сорвал автомат с груди, но выстрелить не получилось, помешала винтовка русского, та, что висела у него на плече. Все произошло так быстро, что он не успел даже взвести затвор. Секунда – и азиат успел выстрелить из карабина. Пуля ударила в грудь, Рольф это почувствовал. Было больно и обидно, что он, немецкий солдат, умирает вот так. От рук пленного, которого только что называли макакой.

Сквозь звон и кровь он видел, как маленький человек в ватнике разворачивается с его автоматом и даёт короткую очередь в сторону балки, где на четвереньках стоял Зепп. Вот Зепп лёг. Потом маленький человек нагнулся к Рольфу, рванул свою винтовку, забрал нож с костяной рукоятью и побежал.

С поста уже кричали. Кто-то несся по траншее.

Рольф закрыл глаза. Умирая, он слышал, что лейтенант пришёл с Лутцем всего, может быть, через минуту. Как командир ругался, увидев Эрвина с пропоротым животом, мертвого Зеппа у балки и Рольфа с простреленной грудью.

– Где он⁈ – кричал лейтенант

– Ушёл, – выдохнул Рольф и навсегда закрыл глаза.

Светало.

* * *

Обер-лейтенант Альберт фон Лангенау въехал в Гумрак. В автомобиле с ним трясся рядовой Хайдеман. В день нападения Хайдеман стоял в оцеплении у дома Лангенау-старшего и видел прибывшего фельдфебеля Ганса Мюллера, которого называли Мясником из Гамбурга и который вскоре оказался предателем. Вместо того чтобы пытать пленного русского, он его освободил. В тот день из комендантской группы, видевшей лицо Мясника, уцелел один Хайдеман, после всех событий оставшийся хромым.

Лицо, клялся Хайдеман, он прекрасно помнил. И помнил еще, что попал Мяснику в спину, когда те уходили на автомобиле. Альберт верил ему настолько, насколько верил бы всякому свидетелю, то есть наполовину. Полностью он доверял только себе.

Мясник ранен и нуждается в медицинской помощи, – так рассудил Альберт. Ближайший госпиталь – в Гумраке, и вот туда как раз наведался Виммер-младший, что сидел за рулем машины, на которой ушли диверсанты. Много ниточек ведут в одно место.

Прибыв, Лангенау-младший первым делом направился к новому начальнику госпиталя. Штабсарцт Фрайтаг сменил Виммера на этом посту после смерти последнего. На двери кабинета всё ещё висела табличка с фамилией прежнего начальника, а на столе лежали нетронутые стопки его бумаг. Фрайтаг разбирать их не спешил. Закон известный: чем дольше бумаги остаются в прежнем виде, тем легче потом будет объяснить любую недостачу или путаницу тем, что осталось после предшественника.

Сам Фрайтаг был маленький, аккуратный, с седой щёточкой усов. Во время разговора он постоянно перебирал пуговицы на кителе сверху вниз – желтоватыми от табака пальцами, одну за другой.

– Погибли и Виммер, и его сын, – сказал Альберт. – И никто толком не выяснил, что произошло?

– Жандармы опросили персонал госпиталя, составили рапорт и соответствующие протоколы, герр обер-лейтенант. После смерти младшего Виммера дальше разбираться не стали.

– Почему?

– Но как же, убийца мёртв. Сам застрелился. Других подозреваемых у них и не было.

– Рапорт я читал. Теперь хочу услышать вас. Вы знали его. И вы врач.

Фрайтаг дошёл до нижней пуговицы и начал перебирать их сначала.

– Оберштабсарцт Виммер был найден мёртвым в своей комнате. Вскрытие я проводил сам. Повреждений, которые могли бы объяснить смерть, не обнаружил. Был только свежий след от инъекции. Рядом лежали шприц и вскрытая ампула с сильнодействующим препаратом. В такой дозе он мог вызвать смерть. Но был ли введён именно этот препарат или что-то другое, установить здесь невозможно. Для этого нужны лабораторные исследования, а у нас фронт, и здесь госпиталь, а не токсикологическая лаборатория.

Фрайтаг на секунду задержал пальцы на нижней пуговице кителя.

– Его сын, рядовой Виммер, был найден там же. Огнестрельное ранение в голову, в пальцах зажат пистолет отца. К тому времени он уже числился в бегах. Кроме того, была история с человеком, которого называли Мясником. Младший Виммер возил его в тот день, когда у дома вашего отца погибла комендантская группа. Жандармы сочли это ещё одним подтверждением своей версии.

– А сам Виммер? – спросил Альберт. – Его кто-нибудь проверял? Кого он лечил в последний месяц? Кому уделял больше внимания, чем остальным?

Фрайтаг покачал головой

– Пациентами никто не стал бы заниматься.

– Почему?

– Потому что искали убийцу. Убийцу нашли. На этом остановились. – Фрайтаг оставил пуговицы. – Здесь фронт, герр обер-лейтенант. У меня несколько сотен раненых, и врачей не хватает. Извините, но я не понимаю, к чему ваши расспросы?

– Вы слышали о Призраке Сталинграда, штабсарцт?

Фрайтаг поморщился и нехотя проговорил, покосившись на окно, будто оттуда могла прилететь пуля:

– Русский снайпер.

– Я проверяю всё, что может вывести на него. – Альберт поднялся. – Мне нужна старшая сестра, которая работала с Виммером.

* * *

Эльза Крамер была женщина широкоплечая, коротко остриженная. Поверх халата на груди у неё висел красный карандаш на шнурке. Она оторвалась от журнала, когда вошел молодой офицер. Объяснив цель визита, он начал расспросы.

– Были у оберштабсарцта пациенты, которым он уделял особое внимание?

– Простите, здесь каждому требуется внимание.

– Я спрашиваю не об этом. Особый уход, личные осмотры.

Эльза наморщила лоб, вспоминая.

– Есть один. Оберштабсарцт сам его оперировал и велел поставить койку за ширмой в третьей палате. До него там лежал оберст-лейтенант Рейнгардт, пока его не эвакуировали.

– А этот человек сейчас где?

– Там же. Особой нужды держать его отдельно я не видела, но доктор Виммер распорядился не переводить. И каждый вечер сам заходил осматривать.

– Фамилия?

Эльза на несколько секунд задумалась.

– Не вспомню, герр обер-лейтенант. У меня несколько сотен раненых. Карточка должна быть в сестринской, если нужно, я подниму.

Альберт немного помолчал.

– Не нужно. Сначала хочу его увидеть. Как он себя ведет?

– Молчаливый. Остальные, я слышала, зовут его играть в карты, но он редко соглашается.

– Проводите меня.

Эльза повела офицера и второго, кто с ним был по коридору, к палате, но до нужной не дошла. Навстречу почти бегом выскочил санитар.

– Фрау Крамер! Привезли новых раненых, две машины. Вас просят на приём.

Из дальнего конца коридора уже слышались голоса, торопливые шаги и стук носилок.

Эльза показала Альберту на дверь:

– Простите, я тороплюсь. Вам туда, третья палата. Перегородка у дальней стены.

И сама поспешила за санитаром.

Альберт остановился у двери и сказал Хайдеману, с особенно смурным видом хромавшему чуть позади:

– Когда войдем, посмотри внимательно. Если не уверен – так и скажи. Мне не нужен удобный ответ.

– Я его запомнил, герр обер-лейтенант. Узнаю из тысяч.

– Хорошо, и будь начеку… Если это один из диверсантов, то будь готов, что он и теперь захочет выстрелить первым.

В палате пахло табаком, потом и йодом. Трое раненых почти молча играли в карты у окна, несколько человек спали. При появлении офицера те, кто уже мог вставать, поднялись с коек и вытянулись.

– Вольно. Ложитесь.

Фанерная перегородка и серая полотняная ширма отграничивали закуток в дальнем углу. Альберт подошёл к ширме, расстегнул клапан кобуры и оставил руку на рукояти пистолета. Хайдеман остановился чуть позади и, сглотнув, снял с плеча винтовку.

Альберт взялся за край ширмы и отвёл её в сторону.

На койке лежал человек с повязкой через плечо. Увидев офицера, он приподнялся на локте и настороженно посмотрел сначала на Альберта, потом на Хайдемана.

Альберт не сводил глаз с раненого. А тот так и впился взглядом в Хайдемана, будто сразу ожидая чего-то страшного.

– Ну? – обернулся на рядового Лангенау.

Хайдеман всматривался ещё несколько секунд.

– Не он, герр обер-лейтенант.

– Уверен?

– Да. Это другой человек.

Альберт перевёл взгляд на раненого.

– Фамилия?

Тот назвал себя.

Альберт ещё несколько секунд смотрел на него, затем убрал руку с кобуры и задвинул ширму.

У двери снова остановился.

– Точно?

– Точно, герр обер-лейтенант.

Альберт вышел из палаты. Через пару минут его машина покинула Гумрак.

* * *

Получасом раньше Пьетро лежал за своей перегородкой и слушал, как в общей палате снова начали сдавать карты.

Ширма отодвинулась, и на край койки без спроса уселся Штефан.

После смерти Виммера он осмелел окончательно. Раньше хотя бы оглядывался, прежде чем лезть за перегородку, теперь входил сюда как к себе.

– Мельцер, я вот чего не понимаю. Виммера больше нет. Кто теперь решает, что ты должен лежать здесь один?

– Тебе что нужно? – поморщился Пьетро, понимая, что этот ушлый немец от него не отвяжется.

Нужно было с ним решать как-то… вот только сил на это «решать» у него самого пока не было.

– Я же за справедливость, камрад. Сам вот третью неделю в общей палате. Один кашляет всю ночь, второй храпит, третий дымит мне в лицо. А у тебя тут тишина, целый угол тебе отгородили. Чем ты лучше остальных? Ты же не умираешь, вообще сам ходишь.

– Виммер положил меня сюда после операции. Я тут при чем?

– Операция давно позади, – настаивал Штефан, неприятно пыхтя носом.

– Ты что же, хочешь занять это место? – прямо спросил Пьетро.

– Так было бы справедливо. По очереди. – насупился Штефан, готовясь к жаркому спору.

Пьетро моргнул.

– Хочешь поменяться местами? Я не против.

Штефан не сразу понял.

– Ты это серьёзно?

– Да. Ты ложишься сюда, я перехожу в общую палату.

– Просто так?

– Почему нет? Я чувствую себя прилично. Мне отдельное место больше не нужно. Может быть, среди товарищей я даже быстрее поправлюсь. А ты, наоборот, отдохнешь.

Штефан поднялся:

– Знаешь, Мельцер, я ошибался насчёт тебя. Я принесу свой матрац.

– Неси, – кивнул Пьетро и стал одной рукой аккуратно скатывать свой в рулон.

Штефан быстро перетащил за ширму шинель, кисет, кружку и ещё кое-что из своих вещей. Устроился на койке, вытянул ноги и тут же натянул одеяло до подбородка.

– Здесь, оказывается, прохладнее.

– Зато тихо.

– Да, это важнее.

Пьетро тихо перешёл на освободившуюся койку в общей палате, между кашляющим сапёром Йозефом и храпящим ефрейтором.

Один из картёжников проводил Пьетро взглядом и усмехнулся:

– О, кто к нам пришел! Теперь тебе придется играть с нами.

– Позже, – буркнул Пьетро и отвернулся к стене. – Пока бы поспать.

Карты снова застучали по столу. А когда, спустя несколько минут, вошли двое, он притворился спящим, отвернувшись к стене.

Глава 10

Я пока что всё отлеживался у Марфы. Молодой организм восстанавливался быстро, и тут надо отдать должное этому телу. Досталось оно мне, так сказать, в отличном состоянии. Уже на следующий день головная боль ослабла, и в сторону меня больше не вело. Тошноты вообще не было. При резком подъёме ещё шумело в ушах, но с этим можно было работать.

В той, прошлой жизни я не раз читал про то, что на войне раны заживают быстрее, чем в мирное время. Не знаю, правда это или нет, но на собственном опыте пока выходило, что правда. Конечно, не без стараний сердобольной хозяйки. Питанием, например, Марфа занялась всерьёз. Сама она на себе экономила, а меня кормила хорошо. Ей удавалось тайком таскать с немецкой кухни консервы, дважды хлеб, а один раз, к нашему с Андрюшкой удивлению, кусок копчёной колбасы.

– Вот же жируют, гады, – возмущался Андрюшка, но на колбасу поглядывал с радостью и ел вместе со мной. Марфа кормила нас обоих.

– Это последние их барские трапезы. Повар их ругается, – сообщила она. – Подвоза нормального с неделю, мол, не было. Все хуже и хуже у немцев с питанием. Всё жду вот, когда они с голоду дохнуть начнут.

– Да дядя Лёша их быстрей перестреляет, чем они так помрут, – сказал Андрюшка с набитым ртом. – Человек, говорят, без еды месяц прожить может. А фашист и не человек вовсе, он с голоду не пухнет.

Как стемнело, я стал собираться.

Я помнил про одиннадцатое ноября. Знал, что ударят массированно утром, и что немцы стянули для этого удара дополнительные силы в заводские районы. Знал и то, чего здесь не знал никто. И это надо было донести до своих.

Если идти умеючи, до своих отсюда близко, вот только лаза больше нет. Придется нейтралку переползать. Но я давно уже знал в этих местах каждый камешек. Смогу проскочить. Как там Гришка и Алия? Проскользнули? Надеюсь, что да, а теперь волнуются за меня небось.

Но перед уходом к своим я решил сделать ещё одно дело. Андрюшка много рассказывал про Лангенау-младшего. Про постоянные обыски, что он устраивал, про виселицу у штаба. Обер-лейтенант Альберт Лангенау стал у отца заместителем, и за две недели своей здесь службы он причинил вреда мирному населению больше, чем старший за все последние месяцы. Он нашёл наш лаз. Он направлял облавы по кварталам. Он вешал людей. Старший засел в глубине дома, и оттуда его никакой пулей не достать. Младший же, как говорил Андрюшка, ходил открыто и курил на крыльце, потому что был уверен, что снайперов здесь больше нет.

Вот и ликвидирую сволочь.

Что будет с оберстом после смерти сына? Надеюсь, сломается и пойдет вразнос. Может, озвереет и потеряет осторожность, и тогда я и его смогу достать.

* * *

Попрощались.

– Береги себя, дядя Лёша. – Андрюшка шмыгнул носом, отвернулся и стал что-то искать на полке. – Ты это. Больше фашистам не попадайся, ладно?

Марфа перекрестила меня и притянула к себе, и я почувствовал, какая она крепкая несмотря на все невзгоды.

– Храни тебя Боженька, сынок. Отомсти за всех нас окаянному захватчику, душителю. Каждый день за тебя молюсь. И за товарищей твоих молюсь. И за всю нашу Красную Армию. – Она отстранилась и сунула мне в руки газетный свёрток. – Возьми в дорогу.

В свёртке был хлеб. Целая серая буханка немецкого хлеба.

– Не надо, – сказал я. – Вы сами подтянув пояса живёте.

– Бери, бери. – Она вложила свёрток мне в ладонь и сжала пальцы. – Я при кухне, Андрюшка при заработке. Видит Бог, без куска хлеба не сидим. А тебе силы, ой, как нужны, врага бить окаянного.

Я скрепя сердце убрал хлеб в вещмешок. Андрюшка стоял у двери, глядел на меня снизу вверх.

– Дядя Лёша. Я когда вырасту, хочу как ты. Снайпером! Фашистов бить!

Марфа всплеснула руками.

– Господи. Да неужто мы столько будем фашиста с земли своей гнать, что Андрейка вырасти успеет?

– Нет, – сказал я и улыбнулся. – Легко не будет. Но меньше, чем через три года прогоним. С советской земли выбьем, а там и до его логова дойдём.

– Эх, – сказал Андрюшка. – Значит, я не успею. Фашистов не убью.

– Хватит их на твой век, – сказал я. – Они живучие. Они ж фашисты. – И положил ему руку на плечо. – Только ты не за этим расти. Винтовку держать я тебя быстро научу, а ты мастерок держать научись! Чтобы город потом строить, этому учиться надо. Погляди, что вокруг. Мы его отобьём, а потом кому-то поднимать всё это из руин и золы. Тебе и поднимать.

Андрюшка сопел и молчал. Потом кивнул.

Я попрощался и ушёл в ночь.

* * *

Мороз по ночам уже крепко прихватывал. Кирпичная пыль смерзалась с грязью в плотный бурый наст.

Но одет я тепло, портянки перемотал насухо перед самым выходом, по паре на каждую ногу, благо сапоги были по размеру больше нужного. С портянками на морозе главное не перетянуть. Затянешь стопу туго, кровь не пройдёт, и в лёжке ноги вмиг окоченеют. Над намоткой уж я постарался, да и остальная одежда была добрая. Теплый ватник и шапка, а сверху маскировочный костюм с крупным бурым рисунком, по здешней грязи в самый раз.

При себе была верная «Светка», трофейный парабеллум и финка. В подсумках лежали снаряжённые обоймы. В вещмешке еще две пачки с патронами.

«Светку» я любил прежде всего за быстрый второй выстрел. Не надо передёргивать затвор, снова ловить прикладом плечо и терять цель из поля зрения. Выстрелил, цель дёрнулась или поползла – поправил и тут же добавил.

Но характер своей винтовки я уже изучил. После нескольких быстрых выстрелов ствол грелся, кучность начинала чуточку расползаться. Впрочем, для моей работы это было не самым страшным недостатком: на вылазке я редко делал подряд больше двух-трёх выстрелов. Если дошло до того, что снайперу приходится высаживать магазин один за другим, значит, что-то уже пошло совсем не по плану. Первый выстрел из совсем холодной винтовки тоже иногда ложился чуть иначе, и эту поправку приходилось держать в уме.

В прошлой жизни у меня была винтовка, с которой на восемьсот метров я работал без особого напряжения. Здесь всё было иначе: другое оружие, другой прицел, другой патрон. Триста метров в Сталинграде я считал своей нормальной рабочей дистанцией. В условиях города дальше и не требуется. Дальше тоже можно, но там уже слишком многое начинает зависеть не только от стрелка.

Где устроить лёжку я уже выбрал. Напротив дома Лангенау была подходящая точка – трёхэтажная школа. Её коробка держалась монолитом над окружающими развалинами, а с верхних этажей крыльцо дома просматривалось до последней ступеньки.

Вот только позиция была не новая. Мы уже работали из этой школы, и немцы наверняка этот урок усвоили. А после того как пленного Ваньку вытащили прямо из-под носа у фрицев, охрану вокруг дома усилили. Андрюшка говорил – чуть ли не вдвое.

Значит, школу тоже должны были проверить. Главный вход я бы на их месте вообще заминировал. На верхних этажах выставил бы пост. Скорее всего, они так и сделали.

Тем лучше.

Я не собирался обходить их охрану. Я хотел залезть внутрь неё. Если немцы там, то охраняют очевидные подходы и верхние этажи, откуда лучше всего видно. Но держать каждый класс огромной разбитой школы, каждый коридор и каждый пролом под надзором им не по силам.

Возможные мины меня беспокоили не меньше поста. Я усвоил правило: главное их обнаружить и обойти. Простейшую растяжку, устройство которой мне понятно, можно снять. Всё то, чего не понимаю, не трогать вовсе.

Пробирался я медленно, пригнувшись, от стены к стене, и двигался под шум далеких канонад. Ждёшь, пока долетит грохот, и шагаешь под него, пока он ещё катится по развалинам и глушит хруст под подошвами.

Я обогнул школу и вышел к торцевой стене. Через главный вход не полез: на месте немцев я начал бы минировать здание именно оттуда. Выбрал разбитое окно первого этажа, подтянулся на подоконник и осторожно скользнул внутрь.

Парты всё так же стояли рядами, хотя стёкол давно не было, а в одном углу потолок обвалился вместе с куском перекрытия. На стене висел пожелтевший довоенный плакат: мальчишка с книгой, красный галстук, а сверху крупно – «Учиться, учиться и учиться», внизу инициалы и фамилия Ленина.

На классной доске сохранилась надпись, выведенная мелом округлым ученическим почерком:

«Лёша + Таня = Л».

Букву «Т» в имени кто-то потом перечеркнул косой чертой.

Таня.

Аня.

Я задержался у доски дольше. Провёл пальцем по перечёркнутой букве, мел остался на коже.

Таня сейчас лежала в госпитале за Волгой. Нюра, она же Аня, оставалась здесь, в Сталинграде. Всё было куда сложнее, чем стереть или дописать одну букву на школьной доске.

Стараясь не хрустеть по осколкам стекла и штукатурки, я прокрался к коридору, прижался к стене и прислушался.

Здание казалось пустым, ни огонька, ни звука.

Но я не верил, что получится так просто. Они точно здесь, только нужно найти, где окопались. Сидеть до утра и ждать смены караула я не мог. Столько времени у меня не было.

И я решил заставить их показаться.

Огляделся, подобрал с пола кусок штукатурки. Штукатурка годилась лучше всего. Кирпич падает слишком громко, стекло и вовсе звенит, а вот кусок штукатурки даёт сухой шорох и глухой стук, похожий на звук, с каким осыпается разбитое здание само по себе каждую ночь. Швырять одно и то же дважды из одной точки нельзя, часовой не дурак, он поймёт, что его выманивают. Первый кусочек я выбрал совсем маленький, кинул в дальний конец коридора. Высунулся из класса на секунду, бросил и нырнул назад.

Кусок хлопнул негромко и просыпался вниз, будто эта самая штукатурка отвалилась от потолка. Всё затихло.

Я ждал и слушал. Никого.

Минут через пять бросил второй. Чуточку побольше и подальше. «Пристрелялся» и достал почти за угол коридора. И вот тогда сверху раздались шаги.

Ага… не выдержали, пошли проверить. Под подошвами хрустели обломки, и слышно было, как неизвестный старается идти тихо, но выходит у него это весьма неказисто. Шаги спускались по лестнице с верхних этажей.

Я отставил «Светку» к стене и вынул парабеллум.

Вступать в бой мне сейчас было нельзя. Это значило бы раскрыть себя, а тогда никакой лёжки здесь уже не получится. Но и не быть готовым к внезапному бою нельзя. Снайпер работает на дистанции, но контакт с врагом в условиях города – совсем не редкость. Шаги спустились, остановились в коридоре на первом этаже.

Звякнуло снаряжение, и фриц вполголоса, коротко выругался на немецком, споткнувшись обо что-то в темноте. Потом походил. Ещё постоял и послушал. Потом прошёлся туда-сюда, шагов десять, и остановился снова.

Бдительный, сволочь. Я дышал через нос, не шевелясь, а выдох отводил от проёма, к стене. На морозе пар виден на просвет.

Потом я услышал, как немец повернул и пошёл назад, вверх по лестнице, и шаги его затихли где-то в левом крыле третьего этажа. Вот и всё. Теперь я знаю, где пост.

Убивать их я пока не собирался. Можно было попробовать снять по-тихому, но утром придёт смена, найдёт своих, и лёжка засветится. А значит, задача предстояла еще сложнее – убрать караул следовало непосредственно перед работой. Перед самым выстрелом. Такого я еще не делал. Что ж… всё когда-то бывает в первый раз. А сейчас нужно было выбрать позицию и пути отхода. Когда рассветет, изучить сектор стрельбы, по возможности, и конкретные места, где может появиться цель. Крыльцо, куда я нацелюсь.

Лангенау-младшего я никогда не видел, но портрет его у меня был. Словесный, конечно – Андрюшка описал его ярко и по-своему, и описание это я запомнил.

«Высокий он, дядя Лёша, и прямой, как жердь. А голову держит, будто ему на неё корону надели, и уронить никак нельзя, ценное. И глядит на всех сверху вниз, как цапля на лягушек, кого бы сожрать. Только цапля-то хоть птица, а этот…»

Цапля. По погонам обер-лейтенанта я эту цаплю и узнаю.

Я неслышно проскользнул на второй этаж. Немецкие приглушенные голоса были на третьем этаже, надо мной.

Так что я занял не соседнее крыло, а их же, только этажом ниже. Так ближе до них достать, если что, а слышать их я буду через перекрытие.

Подходящий класс нашёлся. Взрывом там разметало парты, перевернуло шкаф, и всё это легло так, что захламило и проход из коридора. Я осмотрел помещение и отметил позиции. Обгорелая парта лежала на боку. Столешница другой застыла чуть наискосок. Любая из них давала упор винтовке из глубины класса.

Я выглянул в окно. В свете луны видно было всё крыльцо дома Лангенау.

Ложную позицию я делать не стал. Я уже сидел внутри занятого немцами здания, никто не сможет предположить, что в доме снайпер. Так что теперь быстро и тихо оборудовал две рабочие позиции и нашел запасной путь отхода – через окно. Придется прыгать в случае чего, но, по счастью, там имелся козырек.

Вроде, все… Можно было устраиваться на ночь. После ночной работы контузия напомнила о себе. Голова снова заболела. Руки чуть дрожали.

Но главное было уберечь ноги. На морозе в неподвижной лёжке ноги первыми принимают удар. Проверить надо портянки обязательно, и я тут же перемотал левую, чуть влажную. Шевелить пальцами каждые несколько минут. И не лежать на голом бетоне. Перевёрнутый шкаф был из дерева, и я забился в него, подстелив еще какое-то тряпье, что нашел в классе.

А перед этим перед проходом между завалами, где только и можно было войти в класс, разложил на полу осколки стекла и куски штукатурки так, чтобы под сапогом они всяко хрустнули. Спать умел чутко, скорее, дремал по десять-пятнадцать минут и просыпался от каждого движения наверху.

А там, этажом выше, под утро заговорили немецкие голоса.

* * *

Сталинград,

Береговая линия правого берега Волги

За последние две ночи резко похолодало. Река у берега взялась ледяной коркой, по воде пошла шуга, а к вечеру уже и серые крошёные льдины, и ночные переправы отменили. Раненых, которых должны были увезти на левый берег, оставили под кручей до завтра. А может, и дольше, этого никто не знал.

– Сестричка, – позвал один из раненых Нюру. – А когда нас теперь? На тот берег-то.

Нюра присела рядом, поправила ему шинель.

– Не сегодня, миленький. Волга льдом пошла. Судна и баржи встали. Бронекатер, может, пробьётся. Когда, никто не знает.

– А если не пробьётся?

– Тогда здесь. Здесь тебя прооперируют, не бойся. Не первого.

Она поднялась и крикнула в глубину землянки, где под бревенчатым накатом горели две лампы:

– Лукич! Этого следующим. Готовьте.

Чтобы тяжёлых не таскать лишние метры, новую операционно-перевязочную дивизионного медсанбата устроили здесь же, под кручей, где был сортировочный пункт. Между собой это место всё равно называли просто пунктом. Раньше через него раненые шли дальше. Теперь поток почти вовсе остановился. И новые всё прибывали и прибывали. С утра, после немецкой атаки, их принесли два десятка.