Текст книги "Призрак Сталинграда 6 (СИ)"

Автор книги: Рафаэль Дамиров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Глава 5

Вилли на бегу врезался плечом в калитку, распахнул её и побежал по тёмной улочке, не разбирая дороги. Полы драного полушубка развевались и мешали, связанные руки не давали разбежаться толком, он размахивал ими, обеими сразу, и бежал, бежал, бежал.

Через сотню шагов выбился из сил, в подполе он ослаб. Скоро Виммер споткнулся и полетел на мерзлую землю, но тут же поднялся на колени, хватая ртом воздух, как загнанная лошадь.

Я выдержу… Шептал он.

Снова встал и побежал, превозмогая усталость. Куда – этого он не знал. Прочь, подальше от погреба, от старухи, от русских, которые, как ему казалось, могут вернуться в любую минуту.

– Ушёл, – сипел он на бегу, и пар рвался у него изо рта. – Ушёл… ушёл…

Улочки менялись, извивались перед ним, одновременно представая одинаково серыми. Он свернул, прошел еще, еще раз свернул. Куда дальше? Остановился, чтобы перевести дух. Эта улочка вывела его на разбитую дорогу среди развалин, и впереди, в темноте, он увидел свет.

Желтый луч полз ему навстречу, и тарахтел приближающийся мотор. Мотоцикл. У Вилли подкосились ноги, но он устоял. Свои… Он выскочил на середину дороги, замахал связанными руками над головой и закричал, срывая голос:

– Стойте! Стойте!

Мотоцикл встал метрах в десяти. Солдат было двое, водитель и второй, в коляске, который уже разворачивал в сторону Вилли пулемёт на вертлюге.

– Руки вверх!

– Я свой! – закричал Вилли, задыхаясь. – Свой! Не стреляйте!

– Руки вверх, я сказал!

– Не могу! – Вилли протянул перед собой связанные кисти. – Связан! Я связан, видите⁈

Из-за руля мотоцикла слез унтер-офицер и двинулся к Вилли, держа автомат наготове. Пулемётчик в коляске тоже не сводил с него ствола. Унтер оглядел странную фигуру в драном русском полушубке: связанные руки, грязные колени, заросшее щетиной лицо.

– Кто такой?

– Свой! Рядовой Вильгельм Виммер! Водитель, первая малая автоколонна четыреста пятьдесят первая, корпусные части пятьдесят первого армейского корпуса! Я…

Договорить ему не дали. Унтер шагнул ближе и коротко ткнул прикладом в живот. Вилли подломился и опустился на колени.

– Не вставай. Руки покажи.

Вилли чуть не рассмеялся от бессилия.

– Они у меня и так связаны!

– Обыщи, Курт, – унтер отступил на несколько шагов, выставив ствол своего автомата, а с мотоцикла слез пулеметчик.

Он был помоложе и резво подскочил к задержанному, рывком распахнул на нём полушубок. И присвистнул.

Под полушубком обнаружилась немецкая полевая форма – грязная, мятая, провонявшая сыростью подземелья, но несомненно своя.

– Герр унтер-офицер, посмотрите. Похоже, он действительно немец.

– Возможно, – унтер-офицер внимательнее осмотрел форму, затем перевёл взгляд на связанные запястья. – Почему связан? Документы где?

– Русские забрали. Я был у них в плену. Я сбежал… Скорее развяжите, они могут в любой момент прийти за мной. Прошу…

– В плену, – повторил унтер-офицер с сомнением. – Русские позиции далеко. Почему после побега вы не пошли прямо к немецкой линии? Здесь тыл.

– Я просто шел к своим. Не знаю куда. И я не был на территории русских, меня захватили и держали здесь, в одном из домов. Под полом, в яме.

– Кто держал? Диверсанты?

– Нет… Русская старуха.

– Где именно?

– Я… я не знаю… Меня привели со завязанными глазами, а когда я вырвался, я просто бежал, не разбирая дороги, я не помню… Но та старуха, она точно где-то рядом, она работает на русских. Она…

Курт не выдержал и фыркнул.

– Старуха?

Он посмотрел на унтер-офицера, хрюкнул, потом не выдержал и в голос рассмеялся.

– Вы слышали, герр унтер-офицер? Русская бабка захватила в плен доблестного солдата вермахта.

– Не вижу здесь ничего смешного, – сухо ответил унтер-офицер, и пулеметчик осекся. – Если он врёт, это скоро выяснится.

– Но старуха… – оправдывался пулеметчик. – Это же бред…

Унтер грозно смотрел на Вилли.

– Я соглашусь: история со старухой звучит неправдоподобно, – холодно сказал унтер-офицер. – Придумал бы что-нибудь убедительнее. Скорее всего, ты – дезертир. Прятался у местных, пока твои товарищи были на передовой, а потом сам себя связал, чтобы выдать за беглого пленного. Голод выгнал тебя из укрытия. Так?

– Нет! – Вилли было рванулся с колен, и ствол автомата качнулся в его сторону. – Послушайте! Я Вильгельм Виммер, водитель! Мой отец – оберштабсарцт Виммер, начальник госпиталя в Гумраке. Свяжитесь с ним. Он подтвердит мои слова!

Унтер-офицер некоторое время молча смотрел на него.

– Проверят, – наконец, сказал он. – В комендатуре установят, кто ты такой. Курт, посадите его в коляску.

– Может, развязать?

– Не нужно. Доставим в таком виде. Я все же склонен считать его дезертиром или… или диверсантом.

Вилли затолкали в коляску. Курт уселся позади водителя. Мотоцикл развернулся и, затарахтев мотором, ушёл в ночь.

Ветер резал лицо, и Вилли, скорчившись в коляске со связанными руками, хватал его ртом, словно после долгих недель под землёй никак не мог надышаться.

Он выбрался. Пусть пока его не развязали, пусть эти двое приняли его за дезертира – всё это уже не имело значения. Вокруг были свои: немецкий мотоцикл тарахтел по дороге, впереди ждала комендатура. Страшный погреб остался позади вместе с ненавистным холодом и темнотой, вместе со старухиными проклятиями.

В комендатуре разберутся. Свяжутся с отцом, в конце концов, и тот все подтвердит.

Но при мысли об отце накатившая и всё промерзшее нутро заполнившая радость вдруг дала трещину. Вилли вспомнил то, о чём за недели в погребе почти перестал думать. Русский солдат, который его связал, сказал ему всего одну фразу. Теперь он вспомнил это ярко, будто под огромным лучом света: как тот, закончив с узлами, посмотрел Вилли в глаза и медленно, подбирая немецкие слова, произнёс:

– Пока твой отец держит слово, живёшь и ты.

Проклятье! В комендатуре его начнут расспрашивать: как попал в плен, кто держал, почему не убили. И Вилли придётся отвечать. Назовёт он ещё раз своё имя. Назовёт отца. Оберштабсарцт Виммер. И тогда вопросы зададут уже ему.

Какое слово вы дали русским, герр оберштабсарцт? Что они получили за то, чтобы ваш сын оставался жив?

Вилли смотрел на широкую дорогу и молчал. Вся радость от побега исчезла.

Дорога теперь выглядела знакомой. До комендатуры оставалось минут десять езды.

Нет. В комендатуру мне нельзя, подумал Вилли. Надо было с самого начала врать. Сказать, что его захватили русские, когда он вёз Мясника. Что потом удалось бежать, и несколько дней он прятался в развалинах, пробирался к своим, заблудился. Верёвки следовало снять ещё до того, как выходить на дорогу. Тогда всё можно было бы объяснить.

Но теперь поздно.

Этим двоим он уже рассказал про старуху, погреб и плен. Они слышали его собственными ушами и повторят всё дознавателю.

Вилли посмотрел на широкую спину унтер-офицера за рулём, потом осторожно скосил глаза на второго. Двое против одного, да ещё у самого Вилли руки связаны.

И впервые ему пришла мысль, от которой самому стало нехорошо: если бы этих двоих не стало, никто бы не знал, что он успел им рассказать. Нужно было всего лишь добраться до их оружия.

Он несколько секунд смотрел на темный узкий силуэт автомата за спиной солдата, прикидывая, сумеет ли дотянуться и сдернуть. Как он схватит его и….

Нет.

Вилли отвёл глаза. Даже ради отца он не смог бы вот так пристрелить двух своих, ничего ему не сделавших. Он вообще ещё ни разу не убивал человека и теперь с неприятной ясностью понял, что, пожалуй, не смог бы никогда никого убить. Но что-то ведь делать нужно? Не погибать же самому? И ещё отца опозорить и уволочь за собой…

Значит, придётся искать другой выход.

* * *

– Слышишь? – тихо проговорила Алия. – Гудит…

– Чего? – отозвался Гришка.

Они сидели в полуподвале разбитого дома, самого тёмного на всей улице, его узкие проёмы выбитых окон выходили на дорогу и могли послужить не хуже амбразур. Дорогу эту следовало перейти. За ней, по всем прикидкам, начинались кварталы, через которые можно было выбираться к своим, но соваться на открытое пространство, не осмотревшись, нельзя. Вот и залегли. Выжидали и слушали ночь.

Пробирались они тут после того, как немцы разъединили их снайперскую группу у самого лаза, и командир остался где-то по ту сторону погони. Тогда полночи они уходили, петляли, путали след, а когда оторвались, поняли, что и не знают, где находятся. К кочегарке выйти не удалось, карта осталась у командира, и теперь они двигались наугад. Днём отлёживались в развалинах, ночью шли. Север и юг Гришка держал в голове, Волга была на востоке, это знал и младенец. А вот где сегодня стояли немцы и где наши, не знал из них никто, здесь всё менялось от улицы к улице. Но пока что попадались лишь немецкие позиции. И попадались очень плотно, на ту сторону не перейти.

– Мотоцикл гудит, – сказала Алия. – Слышишь теперь?

– Ну и слух у тебя. – Гришка прислушался. – Ничего не слы… Стоп! Слышу, ага…

Издалека, с западного конца дороги, и вправду накатывал мотоциклетный треск. Потом в темноте показался огонёк. Жёлтая щель приглушенной колпаком фары ползла в их сторону.

– Один едет, – сообщил Гришка и взялся за винтовку.

Он пристроил цевьё на нижний срез проёма. В оптике было черно, и с такой дистанции, метров семьдесят до дороги, Гришка приготовился бить с открытого прицела.

– Ты что удумал? – зашипела Алия. – Мы же себя выдадим!

– Ну погляди, – размышлял, не отрывая щеки от приклада. – Мы вслепую ходим. Ни карты, ни понятия, где брешь немецкой линии – куда нам дальше? А этот едет ночью, по делу, видать, важному. Снимем – поглядим документы. Может, карта при нём. Может, схема постов. Нам сейчас любая бумажка пригодится. Думаешь, мне не страшно…

Он хотел сказать – за тебя, ведь я теперь чувствую, что за тебя почему-то отвечаю. Но фразу не договорил, скомкал.

– Гриша…

Алия посмотрела на него так, что он смог снова заговорить.

– Идти ведь надо. И выход, вон через тот проулок, я ещё засветло приглядел. Стрельнём, обшарим и уйдём.

Он старался не смотреть на неё.

Ну и потом, – он усмехнулся уже в приклад, – не могу я глядеть, как они тут раскатывают, будто у себя дома. Тут бы и Алексей согласился, хотя он осторожный. Руки же так и чешутся…

Алия помолчала. Огонёк полз всё ближе, и треск мотора уже отдавался в самом подвале.

– Ладно, – выдохнула она и вскинула свою винтовку. – Стреляем и сразу уходим. Сразу, Гриша.

– Угу… Всё будет красиво, ты не волнуйся, девочка.

– Я тебе не девочка. Я ефрейтор.

– Ух, какой грозный ефрейтор. – Гришка улыбался, ведя стволом за огоньком. – Значит так. Я бью водителя. Ты – любого из оставшихся. А дальше добиваем, кто останется. Ну… начинаем… товарищ ефрейтор.

Мотоцикл выкатился на прямой участок, и в жидком отсвете фары стали видны силуэты. Фрицев оказалось трое. Водитель, второй за его спиной и третий, скорчившийся в коляске.

– Готова? – шепнул Гришка.

– Всегда готова, – ответила Алия и медленно выбрала свободный ход спускового крючка, притапливая его пальцем.

Выстрел расколол ночную тишину.

Водитель дёрнулся, мотоцикл вильнул, но не упал и не встал, а взревел и поддал газу. Тут же грохнул второй выстрел, и тот, что сидел за водителем, свалился с седла.

– Бей водителя! – крикнул Гришка. – Уходит, сволочь!

Он еще раз спешно прицелился, дёрнул спуск, и пуля ушла в ночь. Фара погасла. Мотоцикл слился с темнотой, остался один удаляющийся рёв. Гришка и Алия выстрелили ещё раз, ещё, уже наугад, по звуку.

– Чёрт. Ушёл.

– Одного я сняла, – сказала Алия. – А ты почему водителя не свалил? Сам же сказал, водитель твой.

– Да попал я в него! Клянусь, попал, я ж видел, как его качнуло. Живучий, гад. А третий в коляске сидел весь вот так, пригнувшись, его не достать было. А этот сразу фару погасил, успел…

– Всё. Уходим, – подытожила Алия. – Нашумели мы тут.

Они закинули за плечи вещмешки, подхватили винтовки и нырнули в пролом, выходящий на противоположную от дороги сторону.

* * *

Когда началась стрельба, Вилли вжался в коляску и будто бы вправду перестал дышать.

Первая пуля попала в водителя, он это почуял по тому, как мотнуло руль. А вторая ударила прямо над ним, и Курт, недавно гоготавший над нелепым встречным, сразу свалился с седла с пробитой головой, а Вилли забрызгало кровью.

Унтер-офицер не сплоховал: дал полный газ, погасил фару и гнал, пригнувшись к рулю, ещё с полкилометра, пока стрельба не отстала. Потом свернул за остов сгоревшего грузовика и встал.

– Почему стоим⁈ – Вилли так и трясло, даже язык шевелился с трудом, а всё равно слова так и сыпались. – Езжайте! Они догонят! Я же говорил, русские вернутся, я предупреждал…

– Молчать, – просипел унтер.

Он сполз с седла, держась за руль, и распрямился с большим трудом. И тут Вилли увидел. На правой стороне груди, у самого плеча, шинель его намокала чёрным.

– Я ранен, – сказал унтер сквозь зубы. – Кажется, навылет. Тут рядом опорный пункт, я покажу дорогу. Садись за руль. Довезёшь.

– Я знаю дорогу, – пробормотал Вилли. – Я же говорил вам. Я водитель. Я узнаю эти места. Довезу, клянусь…

– Вот и славно. За руль. И без глупостей.

Даже в темноте было видно, как унтер быстро бледнеет. Вилли выбрался из коляски, и унтер попытался перелезть туда сам, занёс ногу через борт и не смог, повис, цепляясь за край.

– Что стоишь? – прохрипел он. – Помоги.

– Сначала развяжите мне руки. – Вилли протянул ему связанные кисти. – Как я поведу со связанными руками?

– Проклятье…

Унтер достал из нагрудного кармана куртки складной нож, раскрыл его, помогая себе зубами, и полоснул по верёвке. Каждое движение отдавалось у него в ране, и он шипел, но резал.

Верёвка, наконец, спала. Вилли с наслаждением растёр запястья и вдохнул полной грудью, впервые за все эти дни.

– Аптечка под сиденьем, – сказал унтер. – Перевяжешь. Не стой.

Вилли не двинулся с места.

– Кровь идёт… – Унтер закинул автомат в коляску, но сам при этом осел на землю. Голос его стал тише. – Не тяни. Кажется, я встать… встать без тебя не смогу.

– Не можете встать? – Вилли обернулся и поглядел на него. – Правда не можете?

– Я похож на вруна? Давай скорей.

– Если вы не можете встать, значит… не сможете и идти. Так?

– Что за вопросы, паршивец…

Вилли вскочил за руль и, выжав сцепление, переключил передачу. Дал газу. Мотоцикл дёрнулся, чуть не заглох, но выровнялся и стал набирать ход, подпрыгивая на камнях и колдобинах.

– Куда⁈ – захлебнулся сзади унтер. – Стой! Помоги! Я истеку!.. Дезертир! Дезерти-ир!..

Крик утонул в треске мотора и в свисте ветра в ушах. Вилли гнал в ночь, и по щекам его хлестал холодный воздух, а он подставлял лицо ветру и не оглядывался.

Автомат унтера лежал теперь в пустой коляске.

* * *

Оберштабсарцт Теодор Виммер закончил рабочий день как всегда поздно.

Он сидел в своей комнатушке в жилом бараке для медицинских работников, при тусклой лампочке, и перебирал старые фотографии. Он возил их с собой всю войну, вложив между страниц медицинского справочника.

Вот они с Мартой. Совсем молодые. Меран, тринадцатый год, терраса над виноградниками, у Марты белый зонтик, и оба смеются чему-то, чего уже никто никогда не вспомнит.

Виммер поймал себя на том, что улыбается.

Следующая фотография. Младенец в кружевном свёртке на руках у сиделки в длинном, похожем на монашеский, балахоне с красным крестом на груди. Вилли, трёх дней от роду.

Марты на этой фотографии не было.

Марта умерла утром того дня. Роды шли двое суток, и он, врач, хирург, стоял за дверью, потому что коллеги не пустили его внутрь, и слушал, и ничем не мог помочь. Марта умерла, а Вилли остался. И все двадцать два года, глядя на сына, Виммер помнил это событие.

За окном простучал и смолк мотоциклетный мотор. Виммер не придал этому значения, ночью к госпиталю вечно кто-нибудь подъезжал. Но через минуту в его дверь постучали.

– Кого там принесло? – проворчал Виммер и накрыл фотографии свежим номером армейской газеты.

Газета лежала тут же, на столе. На второй полосе была заметка о работе его госпиталя и небольшая фотография: Виммер в кителе стоял перед группой медиков. Заголовок сообщал о военных врачах, которые возвращают раненых солдат в строй.

Эльза Крамер, сестра-хозяйка, ещё утром вырезала заметку из второго экземпляра и приколола на стене в холле госпиталя.

Врач, резким, нервным движением поднявшись, щёлкнул шпингалетом и распахнул дверь. И оцепенел.

На пороге стоял его сын.

– Вилли… – Голос у Виммера дрогнул. – Живой…

Он втащил сына внутрь, сам захлопнул дверь, задвинул шпингалет. Схватил за плечи, развернул к свету и оглядел – серьёзно и зорко, как осматривал раненых.

– Ранен? Цел? Дай сюда руку. Худой какой… Сядь. Сядь, я сказал.

– Отец, я… я сбежал…

– Молчи. – Виммер сам усадил его на табурет, налил воды из графина, сунул в руки. – Пей.

Вилли пил, стуча зубами о стакан, и Виммер глядел на него, и радость на лице его медленно остывала. Он был не только врач, но и офицер.

– Теперь отвечай, – сказал он. – Коротко. Кто видел, как ты приехал?

– Часовой на въезде. Он меня узнал. Я назвался, сказал, к тебе, срочно. Меня же тут каждая собака знает, я штабных возил, грузы со станции…

– Кто тебя вёз?

– Никто, я сам, на мотоцикле, – выпалил тот быстро, так что слова слиплись, будто написанные на скомканном листе.

– Чей мотоцикл?

Вилли замялся.

– Унтер-офицера, и с ним некто Курт был, – пояснил он уже медленнее. – Меня везли в комендатуру, и по дороге русские обстреляли, второго убили, а унтера ранило, и я…

– Он жив? Где унтер-офицер?

– Там… на дороге. Он не мог встать, и я…

– Ты его бросил? – Виммер подался вперёд. – Раненого? Живого? Это важно.

– Я… раненного.

– Проклятье! Он слышал твою фамилию? Ты им назвался?

Вилли сжал губы, вцепился худыми белыми пальцами в стакан и молчал.

– Я спрашиваю. Он знает твою фамилию?

– Да. Я назвался. Ещё на дороге, когда меня взяли. Я сказал, что мой отец здесь, в госпитале…

Виммер медленно выпрямился.

– Господи, Вилли. Ты опять всё сделал не так…

Он мог добавить ещё. Например, что за сын мне достался. Ты глупый, Вилли. Недалёкий. Лучше бы тебе помалкивать. Если бы не я, тебе бы и метлы не доверили.

В этот раз доктор Виммер больше ничего не сказал. Но Вилли слышал всё это.

И теперь его прорвало. Он заговорил, сбивчиво и взахлёб, глотая слова. Про погреб и старуху. Про верёвку, которой был связан много дней. Про комендатуру, где у него стали бы выспрашивать всё, с самого начала, и он сам знает, что не выдержал бы, рассказал – а они пришли бы сюда, к отцу, и, выходит, узнали бы, что тот прячет раненого русского…

Он говорил всё это и всё время смотрел на отца. На его поджатые губы, на руку, заведённую по старой и странной привычке за спину, на нахмуренные брови. И ждал.

– Он не русский, – сказал Виммер. – Он итальянец.

– Какая разница! Большевик… – Вилли вдруг весь дёрнулся, всхлипнул. – Помоги мне, отец. Придумай мне легенду. Ты же умный, ты всё можешь. Помоги.

Виммер не отвечал. Он стоял посреди комнаты и глядел мимо сына, и по лицу его было видно, что он размышляет и всё просчитывает.

– Я мог оставить тебя при госпитале, – проговорил он наконец, глухо, будто себе самому. – Мог устроить в тыл, в Минск, куда угодно. Не стал. Думал, армия сделает из тебя наконец мужчину. Но я ошибся. Жестоко ошибся…

– Отец, ты меня разве не слышишь⁈ – Голос Вилли дрожал. – Я ради тебя бросил умирать человека на дороге! Я сюда добирался, рискуя головой! Я твой сын!

Взгляд парня упал на стол, на газету. Вилли шагнул, взял газету:

– А-а! – засмеялся он. – Понятно. Сидишь. На свой снимок любуешься. А обо мне ты вспоминал, отец? Хоть раз, пока я в яме гнил?

Он разорвал газету и швырнул клочки на пол. И увидел фотокарточку, что была на столе под ней. Меран, терраса, белый зонтик.

Взял и ее, рука его подрагивала.

– Мама… – Вилли сглотнул. – Ты до сих пор винишь меня. В том, что я её убил? Я же вижу. По глазам твоим вижу.

– Природа распорядилась, – сухо ответил отец. – Медицина оказалась бессильна. Виноватых нет.

Он сказал это как заученное, ровным тоном. Будто за кафедрой перед студентами. Как повторял себе двадцать два года.

– Ну да… слышал бы ты себя со стороны…

– Сядь и молчи. – Виммер-старший шагнул к шкафу. – Я всё решу сам. Как всегда. Всю твою жизнь я всё решал сам.

Он распахнул дверцу, снял с полки жестяную коробку, а из неё достал стеклянный шприц и ампулу. Обломил кончик, набрал шприц, выдавил воздух.

– Что это? – спросил Вилли.

– Препарат.

– Кому?

– Итальянцу.

Вилли поглядел на шприц. Потом на отца.

– Ты сейчас пойдёшь его убивать. Да?

Виммер не ответил. Он поднял шприц к свету, проверяя, и это молчание было ответом.

– Его смерть спишут на лёгкие, – сказал он затем сухо. – Здесь умирают каждую ночь, вскрытий не проводят. С итальянцем я решу… а вот с тобой сложнее. Откуда ты взялся? Тебя видели.

И всё это тем же тоном – сухим, ровным. Никаким.

– А может, проще и меня сразу? – тихо спросил Вилли. – Заодно… Вот этим же шприцом. И решать ничего не придётся, и имя твоё не пострадает. Репутация и карьера ведь тебе дороже сына, да, отец?

– Замолчи, Вилли. Не говори глупостей.

– Это не глупости. Это правда. Скажи, отец. Хоть раз в жизни скажи мне правду.

И Виммер не выдержал. Всё, что он держал в себе двадцать два года, всё разом пошло через край.

– Правду⁈ – Он резко обернулся. Шприц дрогнул в его руке. – Правда в том, что ты даже убить не способен! Того унтер-офицера нужно было добить. Слышишь? Добить, а не оставлять в живых! Всю жизнь мне приходилось делать всё за тебя. Двадцать два года я смотрю на тебя – и каждый раз вижу её смерть. Каждый день, Вилли. Ты… слаб. Ты ни на что не способен.

– Замолчи! – крикнул Вилли и бросился на отца.

Они сцепились. Отец попытался оттолкнуть сына, Вилли же вцепился в руку со шприцем. Оба рухнули на пол. Вилли каким-то образом вывернул запястье отца, перехватил шприц и всадил иглу ему в тело. Большой палец будто бы сам нажал на поршень.

Он даже не сразу понял, что сделал. Понял лишь тогда, когда отец внезапно обмяк и перестал сопротивляться.

Виммер же в следующую секунду слабо, но властно оттолкнул сына, сел на полу. Поглядел на пустой шприц, торчащий у него из груди. Вытащил его двумя пальцами, и аккуратно, по-врачебному положил на доски. Он все понял.

– Помоги сесть к стене, – попросил он.

Вилли, не понимая ещё, чего в точности от него хотят, послушался – подхватил его под мышки, оттащил, прислонил. Виммер-старший дышал всё тяжелее, рука его поднялась к горлу и опустилась на полпути. Взгляд доктора ходил по комнате, по клочкам газеты на полу, скользнул по сыну, сделал ещё круг – но теперь останавливался на сыне всё дольше.

– Вилли… – выговорил он. – Ты всё-таки убил. Ты стал похож на меня…

И больше не сказал ничего. Глаза его застыли, а дыхание прервалось.

Вилли стоял над ним на коленях и не двигался.

– Я не хотел, – шептал Вилли. – Я не хотел, слышишь. Я не…

Он поднялся на неверных ногах. Комната плыла перед глазами. Взгляд зацепился за раскрытый шкаф. На полке, под стопкой белья, лежал плоский лакированный футляр. Вилли помнил его с детства. Отец любил оружие, но эту вещь берёг особенно и никому не позволял брать в руки.

Вилли открыл футляр. На синем бархате лежал маленький карманный маузер – воронёный, с рифлёной рукоятью из светло-коричневого ореха. На внутренней стороне крышки была укреплена потемневшая латунная пластинка:

«Доктору Виммеру от коллег в день рождения его сына. 1920 г.»

Вилли задержал взгляд на цифрах. Да, он родился в том году. В том проклятом году.

Вилли взял пистолет, оттянул затвор и дослал патрон. Подобрал с пола фотографию, ту, с террасой и белым зонтиком, и долго глядел на неё.

Потом поднёс ствол к виску и нажал на спуск.

* * *

Пьетро Морелли не спал. И выстрел из барака, что стоял рядом, он ясно услышал. Скорее всего, пистолетный, потому что негромкий, подумал он. На фронтовую стрельбу это не походило никак, и Пьетро, хоть и остался лежать, открыл глаза и думал.

За ширмой закашлял Штефан. Потом со стороны бараков захлопали двери, затопали сапоги, послышались встревоженные немецкие голоса. Наверное, кто-то случайно выстрелил при чистке оружия. Здесь и не такое случалось, подумал он. Жаль только, что это не свои пришли. Фортуна не на моей стороне.

Он не знал, насколько ошибался насчет фортуны. Человек, который этой ночью собирался войти к нему со смертельным шприцем, уже никогда не войдёт. Мёртв был и его сын. Теперь среди врагов не осталось никого, кто знал страшную тайну фельдфебеля Мельцера.