Текст книги "Отмороженный (СИ)"

Автор книги: Рафаэль Дамиров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)

Глава 26

Женя так и не могла уснуть.

С тех пор как Мороз ушёл, она всё сидела на кухне, уставившись в пустую кружку из-под чая. За окном давно стемнело, и тени от занавески качались и ходили на стене, как живые. Где-то за стеной у соседей монотонно бормотал телевизор. В такой час… А какой? Сил не было даже посмотреть на часы.

Она всё прокручивала в голове последний разговор. Как он стоял в прихожей, как смотрел мимо неё, как после всего сказал «мне пора» и вышел, не обернувшись. Дверь щёлкнула замком, и квартира без него сделалась пустой.

Вдруг в прихожей коротко тренькнул звонок, и Женя вздрогнула, отставила кружку, та звякнула о блюдце.

Он вернулся, подумал Женя. Вернулся, простит, всё как-нибудь наладится, мелькнуло в голове, и она рванулась к двери. На бегу задержалась у зеркала в коридоре, поправила волосы, тыльной стороной ладони одним жестом вытерла глаза и попыталась улыбнуться. Сделать приветливое лицо, чтобы он не подумал, что она тут страдала и ждала. На миг у неё даже получилось, но губы тут же дрогнули и поползли вниз.

Звонок повторился, дзинькнул уже настойчиво.

– Сейчас, сейчас, Илья, сейчас открою!

Она щёлкнула замком, торопливо распахнула дверь и отступила назад, давая ему место, чтобы вошёл, чтобы не стоял на пороге, чтобы не передумал, не ушёл снова.

И он вошёл. Только это был не Илья – перед ней стоял… Маэстро. Стоял и улыбался.

– Привет, сестрёнка. Не ждала?

Он по-хозяйски шагнул через порог, огляделся, и как показалось Жене, принюхался, словно хищник на своей территории.

– Привет, – совсем тихо ответила Карпова.

– А я смотрю – в окошке свет горит, не спишь. Думаю, дай загляну.

Женя стояла, вцепившись пальцами в отворот халата, ноги у неё сделались ватными, а язык будто прилип к нёбу.

– Ты почему так поздно? – выдохнула она.

Словно это было важно, словно значение имело именно это.

– Ты все равно не спишь… Слушай, на тебе лица нет, сестрёнка. Случилось чего?

Маэстро пристально оглядел её, и Женя под этим взглядом невольно запахнула халат плотнее.

– Нет, нет, всё в порядке. Голова просто разболелась, не могу уснуть. Знаешь, эти магнитные бури, да и мне уже не восемнадцать – наверное, влияет.

Голос ее звучал ровно, почти нормально. Почти.

– Так, может, лучше мне потом зайти? – поинтересовался Маэстро, чуть склонив голову набок.

– Нет, нет, заходи, конечно, что ты. Ты, наверное, голодный. Я тебя накормлю.

– Ты же знаешь, я всегда голодный, – проговорил он.

Самая, вроде бы, обычная фраза, но прозвучало это так, что у Жени мурашки пошли по спине. Словно речь шла не о еде. Голоден Маэстро был по-другому, по-звериному.

А в голове Карповой застучала одна мысль: надо позвонить Илье. Надо сообщить. Она ведь должна…

Но как?

Лишь только она потянется за телефоном, Маэстро сразу считает её. Он знает её давно, они выросли на одной улице, она подкармливала его в детстве, когда он прибегал от побоев матери, грязный, голодный, с синяками на тощих руках. Тогда он был забитым мальчишкой, а теперь стоял у неё на кухне, сняв очки, и сиял такой улыбкой, от которой хотелось закрыть глаза.

Улыбкой, какой не может быть у живого, настоящего человека, от которой закрадывалась звенящая пустым котелком мысль: он давно, давно уже мёртв.

Карпова сглотнула.

– Садись, садись, я сейчас… Я сейчас в ванную схожу и вернусь.

– Телефон оставь на столе, – тихо проговорил Маэстро.

– Что? – Женя замерла.

– Я говорю, телефон оставь.

Он кивнул на карман её халата, отвисавший под тяжестью смартфона. Женя машинально прижала руку к карману.

– Ты что, не доверяешь мне? – нахмурилась она.

Можно было бы, даже хотелось сказать: это ведь не я тебя обманула, а ты – меня. Но она ничего не сказала.

– Ну конечно, я тебе доверяю, – Маэстро улыбнулся дружелюбно, и любой посторонний принял бы его за заботливого брата. – Но всё же мне так спокойнее. Не обижайся. Времена такие – ведь так говорят?

– Да нет, нет, что ты, конечно, я не обижаюсь. Вот, пожалуйста.

Женя выложила телефон на стол, экраном вниз, и юркнула в ванную. Включила воду, чтобы шумело, и прислонилась спиной к холодной плитке. Схватилась обеими руками за голову и так стояла с минуту, закусив губу, чтобы не застонать от досады вслух.

Думай, Женя. Думай, как сообщить. Как позвонить. Телефон на столе. Маэстро на кухне. Что же…

Она плеснула воды в лицо, вытерлась полотенцем, натянула улыбку и вышла.

– Будешь борщ? Я тебе борща разогрею.

– Нет, мне просто чай.

Она развела руками, будто была просто хозяйкой, которая хочет приветить и накормить гостя, и не думала каждую секунду, как…

– Есть пирожки к чаю.

– Не откажусь, – Маэстро сидел за столом, вытянув ноги, и поглаживал край кружки пальцем. – А с чем пирожки?

– С яйцом и луком.

– Совсем как твоя бабушка делала, – он чуть прикрыл глаза, – когда подкармливала меня. Когда я прятался от матери.

– Да, это по её рецепту, – хохотнула Женя, и смешок вышел почти натуральным. – Хотя какой там секрет? Тесто да начинка.

Она и вправду достала тарелку с пирожками, поставила на стол, щёлкнула кнопкой электрического чайника.

– Единственный секрет – вот, – она показала на чугунную сковородку, висевшую на крючке над плитой. Старую и черную, с въевшимся жиром. – Когда бабушки не стало, я эту сковородку себе забрала. Современные не то совсем, а эта… вечная.

Маэстро молча кивнул и откусил пирожок.

В это время телефон на столе дзинькнул. Женя метнулась к нему, схватила.

– О, Катька пишет! – она постаралась, чтобы голос прозвучал беспечно. – Подруга, не спит ещё. Что это она? Опять в караоке забурилась, наверное. Как всегда, найдёт приключение на свою пятую точку.

Маэстро смотрел на неё, жуя пирожок.

– Сейчас я ей отвечу.

Палец быстро застрочил сообщение. Два слова: «Он пришёл». Контакту – «Илюша». Отправить. Зелёная галочка – доставлено.

Женя лёгким жестом, будто ничего особенного не происходило, положила телефон в карман халата и села напротив Маэстро.

– Да ты пей, пей чай. Стынет же.

Но Маэстро к пирожку больше не притронулся. Лишь отхлебнул чай, прищурившись, и поверх кружки смотрел на Женю.

– Кому ты написала? – спросил он.

– Да я же говорю, Катьке. Она у меня шебутная. Никак замуж не выскочит. Со своим развелась. Вот и понеслась душа по кочкам.

– Не ври мне… Ты написала Отмороженному, – спокойно сказал Маэстро.

Карпова почувствовала, как её пробирает до кончиков волос, словно она обращается в лёд. Он видел её насквозь, всегда видел, с самого детства: считывал, когда она пыталась спрятать от бабушки разбитую вазу или соврать про двойку по математике.

Женя вздрогнула, сжала губы в тонкую нитку, но промолчала. Бессмысленно было отпираться, он всё равно знал.

– Ты его позвала. Но я рад, что он сейчас придёт, постучит в дверь, и всё разрешится.

– Ты хочешь его убить? Зачем тебе это? – проговорила Женя, и слёзы покатились по щекам.

Он вдруг повернул голову в сторону окна, хотя там уже ничего нельзя было увидеть в такой темноте. Потом обратно, и вышло почти механически.

– Я сбежал из колонии ради того, чтобы поквитаться с заклятым врагом.

– Почему ты… такой? Ты же был не такой, Вить. Мы же с тобой в детстве дружили. Я тебе бутерброды носила, помнишь?

– Помню, – кивнул Маэстро.

– Ну так зачем? Зачем всё это?

– Люди не меняются, сестрёнка. Я-то – я всегда был такой. С тобой был просто другой. Но сегодня ты увидишь меня настоящего.

– Прошу… Не убивай его. Делай со мной что хочешь, но его не трогай. Прошу тебя.

Ордынцев тяжело, со значением усмехнулся. Потом его лицо снова выровнялось.

– Кто сказал, что я его убью? Я приготовил ему кое-что другое… знаешь, некоторые вещи страшнее смерти, – сказал Маэстро и выжидающе посмотрел в сторону прихожей. – Когда он постучит, подойдёшь к двери и скажешь, что…

Договорить Маэстро не успел. Сначала послышался шорох сбоку, а потом с громким звоном разбилось кухонное стекло, и в оконный проём ввалился Отмороженный.

* * *

Я получил то сообщение от Женьки, когда выходил из дома Конева-старшего. Два слова на экране – «Он пришёл», – и внутри всё будто вытянулось в струну. Я прыгнул на мотоцикл, резко газанул с места. Город мелькал размазанными огнями, светофоры я проскакивал на мигающий жёлтый, на одном повороте заднее колесо пошло юзом, вычерчивая полосу по асфальту, но я выровнял машину и только добавил газу.

У Женькиного дома остановился с торца многоэтажки, чтобы не шуметь двигателем. Сбросил шлем, вытащил из кофра обрез и побежал.

В голове пульсировало одно: попался, сука!

Я не стал заходить через подъезд. Маэстро всё видит своими прозрачными глазами, всё поймёт раньше, чем я поднимусь на этаж. Услышит шаги в подъезде, скрип двери, и убьёт Женьку ещё до того, как я войду. А может, она догадалась и не заперла замок. Рисковать и проверять нельзя.

У Женьки второй этаж. Окно кухни выходило во двор, и свет в нём горел – значит, они там. Под окном росло старое узловатое дерево, его ветки дотягивались до третьего этажа, а уж до второго – тем более.

Я подпрыгнул, ухватился за нижний сук, подтянулся, перекинул ногу. Обрез мешал, но мне удалось вскарабкаться. Совсем бесшумно не вышло, и всё же в относительной тишине я добрался до уровня окна. Через тюль просматривались на кухне силуэты: Маэстро сидел за столом спиной к окну, Женька – напротив.

Я упёрся ногой в толстый сук, примерился, сгруппировался и прыгнул.

Стекло из старой оконной рамы вылетело со звоном. Обвязка треснула, тюль сорвался с карниза и обмотал мне плечо. Я приземлился на пол кухни, перекатился, и обрез в один миг скользнул по линолеуму и ударился о ножку стула. Я рванулся к нему, схватил с пола и вскинул два ствола на Ордынцева.

Но тот был быстрым.

Маэстро метнулся из-за стола, опрокинув стул, и в одно движение оказался за спиной Жени. Одной рукой он сгрёб её за горло, притянул к себе, а второй приставил к виску тонкий узкий нож. Лезвие блеснуло в свете кухонной лампы, и Женька тихо вскрикнула.

– Брось, – прохрипел Маэстро. – Брось пушку. Или я её убью.

Он держал Женьку перед собой, сам прижимаясь к ней всем телом, и его неподвижные, как у рептилии глаза смотрели поверх Женькиного плеча. Нож подрагивал у виска.

– Стреляй, Илья, – еле слышно выдохнула Женька.

Голос у неё был сдавленный, будто она говорила из-под толщи воды.

– Стреляй. Не жалей меня. И прости. Что так вышло.

– Замолчи! – рыкнул Маэстро и сильнее сжал пальцы на её горле. – Ну! Отмороженный, я жду. Бросай волыну.

Он чуть надавил ножом. Жало впилось на миллиметр, и по виску Женьки побежала тонкая красная дорожка. Она вскрикнула, закусив губу, но не шелохнулась. Ей ещё не больно, это испуг, это нервы.

Я стоял в трёх метрах от них, и обрез подрагивал в вытянутых руках. Стрелять нельзя. Картечь с трёх метров – это мясорубка, разнесёт обоих. Я мог сейчас попасть ему в голову, но мог задеть и её. И вот это не давало нажать на спуск.

– Спокойно, – сказал я и услышал свой голос как будто со стороны. – Я кладу обрез на пол. Вот, видишь?

Я демонстративно отвёл руку в сторону и начал медленно наклоняться.

– Э нет! – проговорил Маэстро. – Переломи обрез и вытащи патроны.

Я не спорил, медленно и плавно щёлкнул рычажком, переломил стволы, вытащил два патрона. Тяжёлые латунные гильзы выскользнули из казённика и с тусклым звоном покатились по линолеуму. Одна укатилась далеко под стол, вторая остановилась у ножки холодильника. В пределах досягаемости, если что. Я отметил это краем глаза и положил переломленный обрез на пол, но стволы не захлопнул – так и оставил раскрытым, чтобы при случае успеть зарядить.

– Молодец, – кивнул Маэстро. – А теперь попрощайтесь.

– Ты обещал оставить её в живых! – рявкнул я.

– Я соврал, – сверкнул взглядом Маэстро и вонзил нож Женьке в висок.

Движение было быстрым и коротким. Женька даже не охнула, только глаза распахнулись шире, рот приоткрылся, будто она хотела что-то сказать, что-то последнее, но не успела. Красивые её колени подогнулись, и она осела к его ногам.

Секунду я стоял и смотрел на неё. На тёмные волосы, разметавшиеся по линолеуму, на подвёрнутую руку, на взгляд, который словно до сих пор молил о помощи и прощении.

А потом Маэстро бросился на меня и ударил ножом. Я еле успел отклониться и саданул кулаком сбоку, но тот по-кошачьи пригнулся и снова ткнул ножом, целя в бедро. Я блокировал руку предплечьем, он отскочил, крутанул нож в пальцах.

– Хм, а ты верткий, – прошипел он, примериваясь для броска. – Знаешь, у меня для тебя есть ещё одна новость, – Маэстро пятился к стене, поигрывая ножом. – Но я скажу её потом. Когда ты будешь лежать и истекать кровью. Я не хочу убивать тебя быстро. У меня для тебя есть одна очень важная новость.

И он снова бросился вперёд.

Я схватил табурет, что стоял у стены, и рубанул им. Удар пришёлся сначала по выставленной руке с ножом – рука откинулась в сторону, как плеть, – а потом по груди. Маэстро отлетел к стене, ударился спиной о стену, нож выпал из разжавшихся пальцев и зазвенел по полу. Он попытался подняться, вскочить, но его повело.

Незванный гость схватился за стену, и в этот момент я уже был рядом.

Удар ногой в голову потушил ему свет. Маэстро брякнулся на пол и затих.

Я стоял над ним, тяжело дыша, и слушал, как в ушах стучит сердце. Потом наклонился, перевернул его на живот, завел руки за спину. Прошёл на балкон, отыскал бельевую верёвку, срезал её и вернулся на кухню. Связал ему запястья за спиной, затянул узел, проверил – крепко, не вывернется.

Потом поднялся на ноги и повернулся к Женьке.

Она лежала на полу, на боку, подвернув под себя руку, и тёмные волосы закрывали лицо. Из-под волос по линолеуму растекалась тёмная лужица. Халат задрался на бедре, и я машинально поправил его. Потом прошёл в комнату, сдернул с кровати простыню и вернулся на кухню. Опустился на колени рядом с ней и осторожно накрыл простынёй. Белая ткань легла мягким покровом, и только красное пятно проступило у виска, расползаясь по ткани.

– Прости, – сказал я.

Голос сел, будто кто-то другой говорил, а я просто шевелил губами.

– Прости за то, что так и не говорили по-нормальному. Я всё собирался. Думал – потом, потом, успеется… но опоздал.

Я сидел на полу рядом с ней, и мне не хотелось вставать. Нутро просило только посидеть и помолчать. И чтобы она сидела напротив, пусть надув губы, пусть обиженная на меня и на весь белый свет, но живая.

Потом я поднялся, провёл тыльной стороной ладони по глазам – мокрые, оказывается, хотя я был уверен, что слез нет, – взял телефон и набрал номер.

– Алло, – сказал я. – Привет, Седой. Это я. С нового номера. Да погоди, не мороси, послушай. Я взял Маэстро. Связанный лежит. Но он убил Женю Карпову. Отправляй опергруппу к ней на адрес.

Паровозов на том конце провода молчал. Секунду, две, три.

– Жень… Женьку? – переспросил он хрипло.

– Да.

– С-сука… – выдохнул Седой и замолчал.

– Приезжай. Адрес знаешь.

Я сбросил звонок и сел на тот самый табурет, которым десять минут назад рубанул Маэстро. Табурет стоял теперь криво, одна ножка от удара погнута. Маэстро начинал шевелиться на полу. Ерзал, постанывая.

На столе осталась кружка с недопитым чаем. За окном где-то далеко завыла сирена. Потом ещё одна. Они приближались.

Глава 27

Маэстро быстро очнулся. Открыл глаза, сплюнул кровь на линолеум и посмотрел на меня снизу вверх. И вдруг зло ухмыльнулся – так, будто это я лежал связанный на полу, а он стоял надо мной.

– Что улыбаешься, тварь? – прожег я его глазами.

– Для тебя новость, – прохрипел он, облизнув разбитую губу. – Я же обещал.

– Ну так говори.

– Не здесь. Чуть позже.

Я пнул его по ноге – не сильно, обозначая.

– Да мне плевать на твои новости и на все эти «позже».

Маэстро промолчал. Только улыбался, и от этой улыбки было тошнее, чем от всего, что произошло за последний час. Я знал, что он всегда все предусматривает на шаг вперед. Но не собирался это показывать ему.

Первым в квартиру ворвался Седой со своими оперативниками. Загрохотали ботинки по коридору, кто-то матернулся, споткнувшись о порог. Чуть позже подъехала следственная группа.

– Нужно его допросить, – сказал я Седому. – Пока он в горячке, пока только задержан. Я поеду с тобой в отдел.

Оперативники подхватили Маэстро под руки, выволокли из квартиры и усадили в машину. Седой придержал меня за локоть.

– Ты вообще-то в розыске, забыл?

– Не мели ерунды, – оборвал я. – Ты же сам понимаешь, что теперь всё. Настоящий убийца пойман.

– Ну, это надо ещё доказать.

– Вот и докажем. Поехали.

Я сел в оперскую машину и захлопнул дверь.

* * *

Маэстро завели в кабинет Седого.

Паровозов ходил туда-сюда и беспрестанно курил, хотя вообще-то бросил три года назад. Два опера стояли у двери, переминаясь с ноги на ногу. Маэстро – как был, со связанными бельевой верёвкой руками – усадили на стул перед столом начальника уголовного розыска. Я устроился на диване сбоку и наблюдал.

– Это ты убил Кирилла Конева, сына заместителя губернатора? – Паровозов остановился напротив Маэстро и уставился на него сверху вниз. – Ты убил его?

Говорил коротко, рублено, не тратил время на подходы. Маньяк поднял глаза, обвёл всех торжествующим взглядом, почти без злобы, и вместо ответа тихо проговорил:

– Неужели никто не хочет узнать новость, которую я для вас приготовил? Это гораздо важнее сынка Конева, поверьте, а особенно очень важно для Отмороженного. Гораздо важнее, чем смерть какого-то избалованного мажорчика.

– Что ещё за новость? – спросил Паровозов и покосился на меня.

– Да фиг знает, – буркнул я. – Лечит про какую-то новость, а сам не говорит. Время тянет.

– Ну, говори свою новость. – Паровозов остановился напротив Маэстро, сложив руки на груди.

– Телефон, что вы у меня изъяли при задержании. Он у вас далеко?

Я нахмурился. Что-то нехорошее шевельнулось внутри, какое-то мутное предчувствие, от которого заныло под рёбром слева.

– Седой, – окликнул я товарища. – Где тот телефон?

– Да вот он, – Паровозов ткнул пальцем в бумажный пакет на столе, в котором лежал смартфон. Пакет опечатан, скреплен подписями понятых, снабжен пояснительной надписью, печатью «Для пакетов».

Я подошёл, не церемонясь вскрыл пакет и вытащил телефон.

– И что? – зыркнул я на маньяка.

– А ты разве не узнаёшь его? – Маэстро чуть наклонил голову.

Я пригляделся. Вроде, знакомая вещица, однако все эти смартфоны для меня на одно лицо, особенно старые модели. А этот был явно старый, с потёртыми углами и трещиной на задней крышке. И тут в мозгу сверкнуло сполохом, я узнал.

Этот телефон я ей дарил. Лет семь-восемь назад.

– Это телефон твоей дочери, – холодно проговорил Маэстро. Я не успел даже к нему повернуться, но он, кажется, отлично знал, какой эффект произвёл.

Вмиг пересохло горло. Я попытался сглотнуть, но слюны не было.

– Включи его. Там нет кода блокировки. Зайди в галерею и нажми на первое видео, самое новое. Недавнее.

Пальцы у меня чуть дрогнули. Я уже понял, что сейчас увижу – понял по его голосу, по тому, как он откинулся на спинке стула и расслабился, будто зритель в кинозале.

Включил экран, зашёл в галерею, нажал на видео. Ролик загрузился не сразу – старый телефон подвисал.

А потом экран ожил.

Тусклый свет лампы. Подвал. На ворохе тряпья сидела она, моя Полинка. Руки связаны спереди, волосы спутаны, лицо грязное, распухшее от слёз. Она смотрела в камеру и говорила:

– Папа… прости меня. – Слёзы текли по её щекам, она не вытирала их, потому что не могла. – Об одном жалею, что умру, а ты так и не узнаешь, что я прошу у тебя прощения…

А потом что-то вдруг вспыхнуло в её глазах – отчаянное и злое.

– Будь ты проклят! – закричала она и рванулась связанными руками к тому, кто стоял за камерой. Телефон зашуршал, качнулся, упал. Запись оборвалась.

– Как видишь, твоя дочь у меня! – громко, на весь кабинет проговорил Маэстро, будто иллюзионист на сцене, выдававший секрет в конце номера. – Она в надежном месте, где никто и никогда не найдет.

Я с рыком бросился на Ордынцева. Ударом кулака сбил со стула, навалился сверху и молотил обеими руками по морде, по горлу. Маэстро дико хохотал, выплёвывая кровь, захлёбываясь ею. Влажный булькающий смех стоял в ушах, и от этого мерзкого звука хотелось бить ещё и ещё, всё сильнее.

– Говори, тварь, где она!

Я стиснул его горло пальцами и стал давить. Он хрипел, синел, глаза вылезали, но губы всё ещё кривились в улыбке.

– Погоди, Мороз, ты убьёшь его! – Седой навалился на меня сзади, повис на плечах. – А ну-ка, помогите!

Опера бросились ко мне. Одного я ударил кулаком, не глядя, второго швырнул к стене. Седого пихнул локтем в грудь и продолжал душить Ордынцева.

– Говори, сука, где она⁈

– Одно условие, – прохрипел Маэстро. – Ты же знаешь, я не боюсь смерти. Убьёшь – и она умрёт в подвале. Одна. В темноте. От голода и жажды. Ты можешь меня убить, но убьёшь сразу двоих – меня и свою дочь.

Он закашлялся, сплюнул кровь и прохрипел:

– Партия будет сыграна. Я вернулся за вами… в первом раунде я забрал твою жену. Не думаю, что ты сможешь жить после того, как погибнет ещё и дочь.

Я врезал ему ещё раз – так, что кровь брызнула мне на рубашку.

– Ты его убьёшь! – повис на моей руке Седой. – Не надо. Нужно спасать Полину. Он не должен сдохнуть. Эта тварь не должна сдохнуть, понимаешь?

Я разжал пальцы. Встал, пошатываясь от злости и бессилия. Маэстро лежал на полу, выплёвывая кровь и зуб, и дико улыбался разбитым ртом.

– Сука, – сказал я тихо. – Я тебя на кусочки порежу, если не расскажешь.

Маэстро перевёл взгляд на Паровозова.

– Ему скажу. Начальнику уголовного розыска. Наедине.

– Уйди, – Седой взял меня за локоть и негромко попросил. – Прошу тебя, Илюха. Дай мне с ним поработать. Он же конченый, если у него такой план, то не скажет тебе ничего.

Я лишь повел подбородком и направился к выходу из кабинета.

По пути потеснил опера с ушибленной челюстью. Ничего не сказал. Но тот кивнул, и по его глазам было видно, что он понимает.

Я стоял в коридоре у распахнутого окна. С улицы тянуло ветром, пахло ночной прохладой и озоном перед грозой. Этот город за окном, в темноте, был пуст. Без Женьки. А теперь, может быть, и без Полины.

Я понял, в чём смысл игры Маэстро. О чём говорила она, психологиня. Ему мало было убить меня. Убить – это слишком просто. Он хотел меня сломать. Забрать всех, кто мне дорог, одного за другим, и оставить стоять посреди этого города живым, но выпотрошенным, как рыбу.

Но нет… я не дам ему закончить эту партию. Что бы он ни задумал, чего бы ни потребовал, я сделаю так, что он содрогнётся. Весь город содрогнётся, если надо. И плевать на правила, на закон, плевать на всё. Всё-таки Отмороженным меня прозвали не просто так.

Через несколько минут Седой вышел из кабинета. Лицо у него было серое, будто он за эти минуты постарел лет на пять. Следом оперативники торопливо вывели Маэстро – уже в наручниках. Несмотря на побитый вид, Ордынцев шёл и улыбался.

Я почувствовал, как скрежещут зубы.

– Что он сказал? – я шагнул к Паровозову. – Какие его условия?

– Тише, тише, Илья, успокойся.

– Что, твою мать, он сказал?

Я схватил Паровозова за грудки, тряхнул и прижал к стене. Но он смотрел не на меня, а по коридору – на Ордынцева и на тех двоих оперов, что его уводили. Будто ждал, когда они скроются за поворотом. Будто торопил их молча – скорее, ребята, скорее.

Я понял.

– Стоять! – крикнул я операм. – А ну вернулись!

Те даже не обернулись, поспешили ещё быстрее, подталкивая Ордынцева. Маэстро, изрядно мной избитый, еле поспевал за ними, и всё равно они уже почти бежали.

– Стоять!

Я рванулся за ними, но Седой повис сзади, обхватив за шею.

– Погоди, Илюха, погоди, послушай, – бормотал он в ухо. – То, что он требует, это невозможно, послушай меня.

– Сука, отпусти, – прошипел я. – Что он требует? Отпусти – или ударю. Ты меня знаешь.

Паровозов отпустил. Поднял руки, отступил на шаг.

– Понимаешь, тут такое дело. Он сказал, что покажет, где Полина, и отпустит её. Только если ты его освободишь.

– Что?

– Только если освободишь. Отпустишь на волю. Ты же понимаешь, что это невозможно. Закон не позволяет убийц из-под стражи отпускать в обмен на чью-то жизнь.

– Это не чья-то жизнь, сука. Это жизнь моей дочери! Паровоз, ты что, не догоняешь? Совсем охренел?

– Да не отпустит он Полинку, пойми. Не отпустит, если даже ты его вызволишь.

– Это, твою мать, единственный шанс!

Я схватил его ещё раз, тряхнул. Седой даже не сопротивлялся, не пытался вырваться.

– Прости, – говорил он. – Прости. Я ничего не могу сделать. Мы найдём её, мы обязательно найдём Полю. Я уже позвонил, поднял весь личный состав. По тревоге поднимут всех, и кабинетных тоже. Будем прочёсывать город, переведем личный состав на усиленный режим работы. Землю будем рыть! Ты пойми!

– Рыть⁈ – я оттолкнул Паровозова к стене. – Ты же знаешь, что Маэстро невозможно обмануть! Невозможно…

* * *

На следующий день я был чернее тучи. Не спал всю ночь, думал.

Абрамов и Светлана сидели со мной в кабинете. Генерал нервно стучал пальцами по столу, Света молчала, подперев подбородок кулаком и поджав губы. Ловила мой взгляд, пытаясь подбодрить, но я на нее не смотрел.

– Ну не переживай так, Илья Фёдорович, – проговорил генерал. – Все службы подняты. И полиция, и спасатели, и волонтёров подключили, проверяем всё.

За это «не переживай» я готов был бы убить. Но только сжал зубы.

– Бесполезно, – сказал я. – Знаешь, Сергей Сергеевич, если Маэстро затеял эту игру, то поверь, он обставил всё так, что играть можно будет только по его правилам.

Еще несколько секунд, а может, минут, прошли в молчании. Им явно больше нечего было сказать.

– Я сейчас, – сказал я и поднялся. – Мне надо позвонить.

– Куда позвонить? – крикнул вслед Абрамов. – Илья, постой, куда ты?

Он боялся, что я натворю глупостей. И правильно боялся.

Я вышел. Абрамов и Светлана остались в кабинете.

* * *

Генерал подождал, пока за Морозом закроется дверь, и повернулся к психологу.

– Ну, Светлана Савельевна, ты как-то присмотри за ним. Видишь – человек на грани. Боюсь, как бы чего не натворил.

– Я сделаю всё возможное, – горячо заверила психологиня.

– Слушай… А может, сама попробуешь разговорить этого упыря в ИВС? Может, он тебе скажет. Может, как женщина найдёшь подход. Ну или как психолог. А? Съезди, навести Ордынцева. К нему и «утку» в камеру подсадили, но он не говорит. А пресс-хатой его не возьмешь. Сдохнет, но будет молчать…

– Я попробую, – сказала Света и прикусила губу. – Я всё сделаю. Могу прямо сейчас поехать в изолятор, попробовать его вывести на нужный разговор. Конечно, он играет с нами, манипулирует, он всё это задумал с самого начала. Но есть у него триггерные точки. Травма истязаний в детстве, которые причиняла мать. Ощущение ненужности. Через чужую боль он транслирует собственную изувеченность.

– Ладно, прекращай умные слова, – поморщился Абрамов. – Что-то я волнуюсь за Мороза. Давай, собирайся.

– Хорошо.

Генерал выглянул в коридор и крикнул:

– Так, Щупин! Иди сюда!

Следователь вошёл, прижимая к уху телефон.

– Что ты тут все по телефону трындишь? Делом займись, есть для тебя задание! – прикрикнул на него Абрамов.

– Да я, Сергей Сергеевич, я на телефоне все подразделения обзваниваю, службы контролирую, волонтёров вот координирую. Полину надо найти. Знаете, какая она… какая она замечательная девушка…

– Конечно, замечательная, она же Илюхина дочь, – раздражённо проговорил генерал. – В общем, так. Берёшь товарища психолога, дуешь в изолятор, выдёргиваешь этого Ордынцева на допрос. Якобы уточнить кое-что. И потом сделаешь так, чтобы Светлана осталась с ним наедине. Ну, естественно, меры безопасности по полной. Она его попробует разговорить.

Абрамов помолчал, покрутил в пальцах карандаш и вдруг тихо добавил:

– Ах ты, господи, вот же ведь – Полька, Полька… Я же ей, помнится, на Новый год конфеты покупал. Когда Татьяна… когда матери не стало. А Илья, – он кивнул в сторону двери, – совсем тогда в горе был. А вот теперь пропала…

– Сергей Сергеич, – Щупин зло и решительно прищурился на генерала. – Найдём. Обязательно найдём.

* * *

Было уже совсем темно, почти ночь, когда машина Следственного комитета подъехала к зданию ОВД. Там в изоляторе временного содержания сидел Маэстро.

Я видел, как из машины вылезли Щупин и Светлана. Они подошли к двери, нажали кнопку вызова. Дверь открылась, и они вошли внутрь. А я стоял за углом, у стены, прижавшись спиной к шершавому кирпичу. Приехал я на Женькиной машине – временно воспользовался её транспортом, раз уж так вышло, что ей больше не пригодится. Выждал пару секунд, метнулся к двери и прихватил её, пока она не захлопнулась и не зафиксировалась на магнитах. Проскользнул внутрь и пошёл следом за Щупиным и Светланой, тихо. Они меня не видели в полумраке коридора. Светлана громко цокала каблуками, Щупин о чём-то болтал – наверное, о чём-то глупом, потому что, когда волнуется, он всегда несёт чепуху. А он явно волновался, потому что через каждое слово у него проскакивало «Полина, Полина, Полина».

Влюбился. Но не уберёг, женишок. Не уберёг. И от этого хотелось не просто выругаться, а ещё и стукнуть Щупина кулаком хорошенько. Хотя я понимал, что он, в общем-то, не виноват.

Щупин и Светлана показали удостоверения дежурному. Тот сонными глазами просмотрел документы, кивнул, и они направились к железной двери в дальнем конце коридора – ко входу в изолятор. Дежурный заметил и меня, сощурил заспанные глаза, но я ему махнул рукой – мол, свои. Меня здесь каждая собака знала в лицо, я не Щупин.

Я подождал, пока Светлана и Валентин скроются за дверью изолятора. Выждал десять минут и нажал на звонок. Задвижка откинулась, открылось смотровое окошко – здесь была камера над головой, но по старинке ещё открывали окошко, чтобы лично глянуть, кто пришёл.

В оконце появилась усатая рыжая морда в застарелых конопушках. Дежурный Клевцов.

– Степаныч, здорово, открывай. Я к задержанному.

Я показал удостоверение – так положено, хотя Степаныч и без удостоверения меня отлично знал.

– Илья Фёдорович, бумажка ж нужна. К какому задержанному?

– Да есть бумажка, открывай давай.

Степаныч загремел замком, дверь открылась, я вошёл внутрь, придерживая под курткой обрез.

* * *

Дверь на крыльце здания районного ОВД распахнулась.

Я выскочил, волоча Маэстро за ворот. Тот спотыкался, загребал ногами, но держался.

– А ну, шагай! – рявкнул я и после, махнув обрезом назад, в сторону двери, откуда уже доносился топот, крикнул: – Легли на пол, мордой вниз! Стреляю!

Двое сотрудников, которые бежали следом, увидели обрез и упали на пол, закрыв головы руками. Я прикрылся Маэстро, чтобы они и лёжа не могли прицелиться в меня.

– Вон та машина, – крикнул я Маэстро. – Давай к ней, ключ в замке!