Текст книги "Отмороженный (СИ)"

Автор книги: Рафаэль Дамиров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)

– Ну, ты всё утрируешь…

– Ничего я не утрирую.

– Да, меня попросили анализировать твои действия, – она сдалась и опустила глаза. – Потому что ты бываешь неуправляем, и наверху были сомнения, способен ли ты… в общем, объективно вести это дело.

– Ну надо же! И кто ж во мне так сомневается? Абрамов, что ли?

– Абрамов мне не начальник.

– А, понял, – сказал я с ехидцей. – Москва.

Я подошёл к двери и повернул ключ. Замок щёлкнул. Ключ я сунул в карман. Чтобы Светлана не отвертелась от разговора – и чтобы никто нам не помешал его закончить.

– То есть ты здесь не из-за Маэстро, – проговорил я. – А из-за меня. Вот дурак, сразу не догадался.

– Из-за Маэстро тоже, – торопливо сказала она. – Илья, ну ты не обижайся. Там наверху не были уверены, что ты отошёл от того срыва…

– И что, я похож на сумасшедшего?

– Это моя работа. Ты не понимаешь.

– Какая работа? Стучать? На своих?

Светлана вспыхнула. Щёки у неё покраснели ещё ярче, глаза заблестели, и на секунду мне показалось, что она сейчас размахнётся и влепит мне пощечину., а я отметил про себя, что Светка в гневе прекрасна.

– Я думал, ты будешь помогать мне ловить Маэстро, – продолжал я. – По-настоящему. А не заметки свои строчить.

– Так я помогаю!

– Каким образом? Про меня писульки вот эти сочиняешь?

– Это не писульки, это объективная оценка, и вообще это не твоё дело!

– Не моё⁈ Блокнот на стол. И это приказ. Я старший следственной оперативной группы.

– Остынь, Илья, – она подняла ладони. – Ты не так всё понял. Я вижу, ты не готов к конструктивному разговору. Вернёмся к нему позже.

– Позже? Нет уж, давай расставим все точки прямо сейчас, – я хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнула карандашница.

Светлана вскочила, схватила сумочку и кинулась к двери. Дёрнула ручку. Только сейчас, кажется, поняла, что заперто.

– Открой, – сказала она. – Я пошла на обед. Не хочу с тобой говорить.

– Можешь не приходить. Катись обратно в свою Москву! Ищи себе подопытных там.

– Ты пойми, ты не подопытный! Ты просто в группе психологического риска. Это моя работа! И открой дверь. Пожалуйста.

– Если ты сейчас выйдешь, то больше не вернёшься. Я тебя сюда не пущу.

– Не имеешь права.

– Ещё как имею.

Эксперт распрямила плечи, взгляд стал – что кинжал.

– Я пойду к генералу Абрамову!

– Да иди куда хочешь.

Я подошёл к двери, сунул ключ в скважину. Светлана стояла вплотную к двери, красная, злая, и я чувствовал её горячее дыхание на своём лице. Потом вытащил ключ, но передумал. Не стал открывать.

– А знаешь, – сказал я, – всё-таки я хочу почитать, что ты про меня накалякала. Может, я тебе что-нибудь посоветую. Подправлю формулировки.

– Отдай ключ! – она вцепилась мне в руку.

Я же теперь вертел ключом, играя. Она, сверкнув глазами, не выдержала – повисла на моей руке, пытаясь разжать пальцы. Вцепилась, как разъярённая кошка, и не отпускала. Ей даже удалось ухватиться за ключ. Я разжал пальцы, ключ выскользнул и звякнул об пол.

Мы оба одновременно нагнулись за ним. Стукнулись лбами.

– Ой! – вскрикнула Светлана и села на пол, схватившись за лоб. – Больно!

Я подхватил ключ и почти автоматически протянул ей руку, чтобы помочь встать.

– Убери руки, – фыркнула она, отбиваясь.

Но когда я взял её за руку сам и потянул вверх, она вдруг перестала сопротивляться. Обмякла. Я поднял её с пола, но пальцы не расцепил. Держал.

Она подняла на меня глаза. И я посмотрел на неё. И ещё секунду мы стояли так, почти нос к носу. Я слышал, как она часто дышит.

А потом наши губы вдруг резко встретились. Мы целовались. Не знаю, кто начал первым. Наверное, оба одновременно. Как стукнулись лбами – одновременно, так и это – одновременно.

Всё случилось быстро. На пол полетела одежда, у блузки отлетела пуговица, моя рубашка треснула по шву. Со стола посыпались бумаги, опрокинулась подставка, покатились карандаши. Старый советский стол скрипел и покачивался, но выдержал.

Через несколько минут мы отстранились друг от друга, раскрасневшиеся и взъерошенные. Светлана стыдливо натягивала блузку, не поднимая глаз. Пуговицу искала на полу, но так и не смогла найти.

– Знаешь, – проговорила она, скрупулёзно застёгивая то, что осталось. – Это была ошибка. То, что сейчас произошло… я предлагаю об этом забыть.

– А что сейчас произошло? – я застегнул ремень и пригладил волосы. – Я ничего такого не помню.

– Вот и договорились, – сказала она. – Выпустишь меня, наконец?

– Конечно.

Я отпер дверь. Светлана выскользнула из кабинета, на ходу вытаскивая из сумочки зеркальце. Мельком глянула в него, увидела размазанную помаду и торопливо стёрла остатки салфеткой.

Я поднял с пола пуговицу от её блузки, покрутил в пальцах и сунул в ящик стола.

Глава 22

Евгения Степановна вернулась из магазина с самошитой сумкой: не любила она пакеты, да и экономила на них. Выложила на стол покупки. Свежая говядина, шмат сала, две крупные луковицы. У неё был ритуал: с каждой пенсии накрутить фарш и нажарить котлет. Привычка осталась ещё с детдома, где она проработала тридцать с лишним лет. Своих любимчиков она нередко баловала, таскала им из дома домашнюю еду, скрашивая скудную казённую кормёжку. Да и не только любимчиков. Бывало, и тех, кого не любила, но жалела, подкармливала тайком от начальства.

Говядину с салом пенсионерка прокрутила через мясорубку, добавила туда же уже перекрученный лук, посолила, поперчила, вымесила руками. Слепила котлеты, обваляла в муке и выложила на раскалённую чугунную сковороду. Старую, оставшуюся еще с тех детдомовских времен, давно обросшую снаружи черным «камнем».

Масло зашипело, потянуло жареным, и кухня наполнилась тем запахом прошлого.

Котлет получилось много. Слишком много для одной. Но руки сами лепили и лепили, и остановиться она не могла. Привычка готовить на лишние голодные рты въелась намертво. Своих детей у Евгении Степановны не было. Всю жизнь она отдала чужим, а вот сейчас вокруг будто бы всё место заняла пустота. Даже подруга, что изредка захаживала в гости, умерла в прошлом году. Ходить стало не к кому, и к ней тоже никто не ходил.

Она выложила котлеты горкой на большое фаянсовое блюдо, накрыла полотенцем и только собиралась налить себе чаю, как раздался звонок в дверь.

Странно, подумала Евгения Степановна. Кто бы это мог быть?

Но тут же обрадовалась. Котлетками угощу, кто бы там ни был. Хоть соседка, хоть почтальон, хоть участковый.

Щёлкнула замком, распахнула дверь.

На пороге стоял мужчина. Серая неброская толстовка, капюшон натянут на голову по самые брови, несмотря на полумрак подъезда, глаза спрятаны за странными солнцезащитными очками.

«Мошенник», – мелькнуло в голове. Хотя мошенники глаза за очками не прячут, тут же подумала она. Те, наоборот, смотрят честно и открыто, в этом и фокус.

– Здравствуйте, Евгения Степановна, – сказал мужчина.

– Вы к кому? – нахмурилась старушка, пытаясь вспомнить. Что-то в этом лице, в линии скул и тонком рте, казалось знакомым. Очень знакомым.

– Вы меня не узнаёте?

Маэстро снял очки.

– Витя? Ордынцев? – выдохнула женщина. – Ты?

– Я.

– А тебя ж милиция… ищет…

– Знаю. Но не милиция, а полиция, – поправил он и чуть улыбнулся. – Можно зайти? Ненадолго. Попрощаться пришёл.

– Конечно, конечно, заходи, – Евгения Степановна посторонилась, пропустила его. Закрыла дверь, по привычке щёлкнула замком. – Хочешь чаю? А лучше котлеток. Только что нажарила. Такие же самые, как тогда…

– Спасибо, – сказал Маэстро.

Они прошли на кухню. Евгения Степановна засуетилась, положила полную тарелку, поставила хлеб, горчицу. Маэстро сел за стол и посмотрел на блюдо с котлетами. Долго смотрел и молчал, и что-то в его лице дрогнуло. Совсем чуть-чуть, на полсекунды, но старушка заметила.

– Вот, бери, – сказала она. – И хлебушек бери, и горчичку.

В голове у неё так и свербела одна назойливая мысль, но она не знала, что с нею делать.

– Да вы не беспокойтесь, Евгения Степановна.

– Садись, садись.

Маэстро отправил первый кусок котлеты в рот. Прожевал медленно, прикрыв глаза под очками.

– Вкусно, – проговорил он. – Совсем как раньше. Когда вы приносили нам в детдом и подкармливали. До сих пор не пойму зачем. Я ведь был не самым лучшим воспитанником.

– Ты был такой худой, – тихо сказала Евгения Степановна, присаживаясь напротив. – Худой, мрачный. Всегда один. Я тебя жалела.

Он опустил взгляд в тарелку, будто в стопке котлет можно было что-то рассмотреть или вычислить.

– И сейчас жалеете?

– И сейчас жалею. Ты зло творишь, Витя. Страшное зло.

– Такая моя натура, – проговорил Маэстро и взял ещё кусок.

Помолчали. На плите остывала сковорода, за окном чирикали воробьи, и на кухне пахло так по-домашнему. От этого запаха что-то происходило с лицом Маэстро. Морщины вокруг рта разгладились, плечи опустились, и на несколько минут он перестал быть серийным убийцей, а стал просто Витей. Худым мальчишкой за столом воспитательницы, куда приходил, потому что дома его никто не кормит.

– Я хотел у вас прощения попросить, – сказал он, не поднимая глаз от тарелки. – За то, что тогда… – он осёкся, подождал. – За то, что угрожал вам. Сказал, что убью, так же как свою мать.

– Да я зла не держу, – ответила Евгения Степановна. – Несладко тебе жилось с матерью, это было видно. Мы же все это знали, Витя.

Маэстро вдруг почему-то потрогал плечо через толстовку.

– Когда я попал в детдом, у меня здесь было семнадцать шрамов от ожогов. Она наказывала меня, прижигая сигарету к коже. Семнадцать раз. Я считал.

– Господи, Витя, – голос у старушки сел. – Что тебе пришлось пережить.

– Ничего страшного. Теперь здесь гораздо больше семнадцати, – он провёл ладонью по плечу. – Будто мама из другого мира может до меня дотянуться. Наказывать. Воспитывать. Понимаете?

– Но ты не обязан творить зло, – Евгения Степановна наклонилась к нему и положила свою сухую морщинистую ладонь на его руку. – Ты можешь прийти в полицию, сдаться. Прошлое не изменишь, да и маму твою не вернёшь. Но, Витя, мы не из камня сделаны – измениться можешь ты сам. Как ты этого не понимаешь?

– Не могу, – сказал Маэстро.

Он доел котлету, аккуратно вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на свою бывшую воспитательницу. Глаза у него были рыбьи и снова пустые. Но сейчас, на этой кухне, в ароматах лука, жареных котлет и старого линолеума, в них мелькнуло что-то живое. Может, тоска. Может, благодарность. А может, прощание.

– Простите меня за всё, Евгения Степановна, – проговорил он.

– Да я же говорю, зла не держу. А ты что, уезжаешь куда? Ты же говоришь – попрощаться пришёл.

– Нет, – сказал Маэстро. – Я останусь.

Он медленно опустил руку в карман толстовки.

– Котлетки забери с собой, – сказала она. – Я тебе в пакет сложу. Тебе ведь негде нормально поесть, поди. Так и не пристроился, прости меня господи…

– Заберу, – кивнул Маэстро.

И в этот самый момент ударил.

Она и не видела угрозы, не заметила блеска металла. А может быть, даже и не ждала. Нож вошёл точно в сердце. Одним движением. Это был узкий клинок, нож для колки льда, заточенный до бритвенной остроты.

Евгения Степановна охнула, посмотрела вниз, на рукоять, торчащую из груди, потом подняла глаза на Маэстро. И в этих глазах была глубокая грусть. Будто она всегда знала, что этим кончится. Знала с того самого дня, когда худой мальчишка с ожогами на плечах зашипел ей в лицо: «Убью».

– Витя… – прошептала она и сползла с табурета на пол.

Маэстро сидел за столом и долго смотрел на неё. Потом встал, подошёл, присел рядом. Закрыл ей глаза. Поправил халат, одёрнул подол, чтобы прикрыть колени. Аккуратно, бережно, так, как она когда-то поправляла ему одеяло ночью в детдоме, когда думала, что он спит.

Потом взял с блюда котлеты, завернул в газету и сунул в карман толстовки.

Вышел из квартиры, а дверь оставил открытой.

* * *

– Илья Фёдорович, собирайся на выезд, – Абрамов зашёл в наш кабинет необычно хмурый. Когда генерал вот так бурчит, значит, дело серьёзное. – У нас убийство.

– Что за убийство? – спросил я.

– Пожилая женщина, одинокая, у себя дома. Зарезана.

– А я тут причём? Я по Маэстро работаю. Не его почерк. Он молодых убивает.

– И более изощрённым способом, – подтвердила Светлана, сидевшая рядом. – Я составила психотип Ордынцева, между его жертвами много общего. Они все похожи на мать, стройные, худые.

– Да ясно, понятно, кто ж спорит, – генерал выдохнул. – Вот только там рана узкая, орудие убийства – нестандартный нож. И самое главное…

Он сделал паузу, вспоминая фамилию.

– Потерпевшая… Корнеева Евгения Степановна.

Я вскочил со стула.

– Что?

– Да-да, – закивал генерал. – Ты же её недавно опрашивал. Бывшая воспитательница детского дома, где вырос Маэстро.

– Её-то за что? – вырвалось у меня.

– Ну вот и езжай, разберись. А я пока пойду писать рапорт о том, что мы никак не можем поймать этого Ордынцева, чёрт его дери. Буду опять сочинять лабуду о проведённых и запланированных мероприятиях, – бурчал генерал, выходя из кабинета.

Я полез в сейф за пистолетом, нацепил наплечную кобуру, сверху накинул светлый пиджак.

– Странно, – проговорил я вслух. – Зачем было убивать старушку? И потом, он же всегда оставляет ребусы. Мы же спасли Аллу Гордееву благодаря его загадке.

– Не всегда, – сказала Светлана. – Он чередует. Через одно убийство.

– А это значит, – нахмурился я, – что на этом месте преступления будет какая-то очередная загадка. Послание. И он хочет, чтобы я туда приехал.

– Скорее всего, так.

– Чёртов психопат, – я застегнул пиджак. – Тогда ты поедешь со мной. Мне твоя помощь понадобится.

– Конечно, я и сама собиралась, – Светлана встала, взяла сумочку, подумала, отложила, потом снова взяла.

– Расслабься, – сказал я. – Всё нормально.

– А почему ты думаешь, что я напряжена? – вскинула она подбородок.

– Вот, кстати, твоя пуговица, – я открыл ящик стола и достал маленькую перламутровую пуговку от её блузки.

Светлана густо покраснела, но пуговицу взяла.

– Ты обещал не напоминать об этом случае, – прошипела она.

– Это всего лишь пуговица, – пожал я плечами. – И кстати, что там нового обо мне в блокнотике? Наверняка написала, что у подопытного случились шуры-муры.

– Хватит, – отрезала Светлана и отвернулась к окну.

Я подошёл к ней, взял за руку, притянул к себе и поцеловал. Светлана даже не сопротивлялась. Ответила на поцелуй, словно так и нужно, будто давно так заведено и мы так и существуем, то ругаясь, то целуясь. Потом, будто опомнившись, отстранилась, поджала губы и проговорила, не поднимая глаз:

– Это всё неправильно. Не делай так больше.

– Конечно, конечно. В следующий раз ты меня первая целуй.

– Мороз, ты неисправим, – проворчала она.

И мы быстрым шагом вышли из кабинета.

* * *

Евгения Степановна лежала на на полу в кухне, тихая, бледная, в цветастом домашнем халате. В районе сердца была узкая аккуратная рана, будто ткнули пилкой для ногтей, а не ножом. Но крови натекло много, вокруг входного отверстия расплылось тёмное пятно размером с ладонь.

На столе стояла пустая тарелка с застывшим жиром и хлебными крошками. На плите сковорода, в помещении отчётливо пахло котлетами.

– Смерть наступила буквально несколько часов назад, – проговорила Женя, ощупывая руками в латексных перчатках тело. Она поглядывала то на меня, то на Светлану, и по её лицу я видел, что наличие посторонней женщины рядом со мной её напрягает. – А это ваша новая сотрудница, Илья Фёдорович?

– Да, – сказал я. – Это моя новая.

Женя поджала губы и продолжила.

– Удар нанесён точно, одиночный. Повреждение левого желудочка, предположительно, судя по локализации. Точнее скажу на вскрытии. Потерпевшая сидела на табурете, скорее всего, вот здесь, – она указала на табурет, стоявший вплотную к столу.

– Это значит, что она знала убийцу и спокойно с ним беседовала, – подала голос Светлана. – Они сидели за столом, ели, разговаривали. Она ему доверяла.

– Не обязательно, – ядовито заметила Женя. – Может, он заставил её сесть. Чтобы создать видимость, будто она его знает.

– Нет, – покачала головой Светлана. – Это его почерк. Он уж точно ничего не инсценирует и следы не скрывает, думаю, вы как эксперт это и прежде замечали. Всегда показывает открыто. Уверена, что и на кружке, и на столовых приборах, – она указала взглядом на стол, – будут его отпечатки и следы ДНК.

– А вы у нас, простите, кто по специальности? – Женя подняла на неё глаза. – Эксперт? Анализ взглядом проводите? ДНК сразу определяете на вид?

– Я психолог-криминалист, – ровно ответила Светлана.

– А, ну тогда всё понятно, – кивнула Женя. – Илье Фёдоровичу как раз психолога и не хватало.

Я не успел ничего сказать, да и не думал их прерывать – так, только вид делал. В кухню заглянул запыхавшийся опер:

– По соседям пробежался. Никто ничего не видел, не слышал. Видать, старушка сама дверь открыла. Ни криков, ни скандала.

– Хорошо, – сказал я. – Осмотри внимательно квартиру, только криминалисту не мешай, следы не затопчи. И ищи всё необычное.

– Что необычное? Что искать-то? – уточнил опер.

– Что-то типа послания.

– Послания? – удивился тот. – Письмо, что ли?

Я махнул рукой в сторону комнат.

– Иди давай, работай.

Опер ушёл. Я развернулся, чтобы тоже выйти из кухни и осмотреть другие помещения. И тут Женя, не поднимая глаз от тела, проговорила – тихо, но так, чтобы Светлана услышала:

– Илюша, сегодня вечером придёшь?

У Светланы дёрнулась жилка на виске, глаза полыхнули так, что от этого взгляда можно было прикуривать.

Я промолчал и вышел в тесный коридорчик. За мной шагнула Светлана. В коридоре она схватила меня за локоть и развернула к себе.

– Это кто? – прошипела она.

– Судмедэксперт, – сказал я. – Карпова Евгения Николаевна. Мы давно работаем по Маэстро.

– Я вижу, что давно, – Светлана отпустила мой локоть.

– Ну что ж… – переключил я разговор в рабочее русло. – Ищем подсказку. Ребус.

Глава 23

Мы обшарили квартиру Евгении Степановны сверху донизу. Перевернули шкафы, проверили антресоли, заглянули под матрас, за ковёр, за батареи. Разве что по кирпичику не разобрали. Ничего.

– Странно, – проговорил я, стоя посреди полностью осмотренной комнаты. – Я был уверен, что найдём подсказку. Он же, сама говоришь, чередует – одно убийство без предупреждения, следующее с ребусом, с его чёртовыми загадками.

Светлана покачала головой.

– Возможно, мы что-то не увидели. Или…

– Что? – мрачно переспросил я.

– Возможно, послание просто не в квартире.

– Ладно, когда криминалисты закончат, ещё раз пройдусь. Может, это убийство вообще не входило в серию. Может, он просто мстил воспитательнице за старое – выдался, так сказать, удобный случай. Или случайно пришил.

– Нет, – сказала Светлана. – Это его выверенный шаг. И он забрал котлеты.

– Что?

– Мясорубка вся в фарше, ещё не отмыта. Свежий, только сверху, вон, чуть присох. И сковородка в свежем жире. Много жира, запах-то вон какой. А котлет нет. Блюдо стоит, а на нём пусто. Тогда где приготовленное? Нет, он их точно забрал.

– Зачем ему котлеты?

– Не знаю. Наверное, какой-то знак. Или очередная травма из прошлого.

– Или мы слишком заморачиваемся, и он просто их для питания прихватил. Ясно, что ничего не ясно, – сказал я.

Мы пошли на выход. На пороге кухни стояла Женя и стягивала латексные перчатки с рук. При этом они громко щелкали. Она проводила нас взглядом, и Светлана это заметила. Боковым зрением, не подавая вида, буквально мимоходом уловила её тяжёлый взгляд. И когда мы почти вышли из квартиры, психологиня вдруг взяла меня под локоток. Будто по-деловому, словно хотела что-то важное сообщить на ухо. Наклонилась и проговорила тихо:

– Убить свою воспитательницу, которая тебя кормила и защищала, для обычного человека немыслимо. Но для маньяка привязанности работают ровно наоборот. Чем ближе человек, тем опаснее он для него. Потому что близость – это уязвимость.

Фраза была по делу, но я чувствовал, что она говорила её, и именно сейчас, не ради дела. А ради того, чтобы… Чтобы стоять рядом, держать меня под руку, и чтобы Женя видела это из кухни. Я спиной чувствовал испепеляющий взгляд судмедэкспертши.

Женщины. Мне бы Маэстро поймать, а тут ещё и это.

* * *

В заброшенный пионерский лагерь в двадцати километрах от города уже давно никто не ездил ни отдыхать, ни на мероприятия. Забор кое-где завалился. У входа на бетонном постаменте несла своё скорбное дежурство гипсовая статуя пионера – нос отколот, одна рука обломана по локоть, из культи торчит ржавая арматура. Пионер гордо задирал оставшуюся руку в салюте и смотрел пустыми глазницами куда-то вдаль. Казалось, туда, где светлое будущее так и не наступило.

Кирилл Конев подкатил к воротам на низкой спортивной машине. Днище скребло по разбитой грунтовке, и мажорчик матерился на каждой кочке.

– Блин, всю машину уделал, – процедил он, вылезая из салона и осматривая пороги. – Какого хрена я сюда припёрся. Похоже на развод.

Но тут он увидел фигуру человека.

На территории, за воротами, корпуса ещё стояли, зияя выбитыми окнами, увитые плющом по самые крыши. Между ними, чуть сбоку, стояла уличная сцена с танцплощадкой: бетонный пол, отшлифованный когда-то до блеска, теперь мог похвастаться разве что трещинами и пробившейся травой. Крыша над сценой держалась, можно сказать, исправно, хоть и прогнутая посередине, как спина старика.

И вот там, в глубине сцены, под этой провисшей крышей, стояла фигура. Неподвижно. Капюшон натянут до бровей, глаза закрыты тёмными очками. Кириллу на секунду показалось, что это не живой человек, а статуя. Или призрак.

– Эй! – крикнул он. – Ты мне звонил?

Фигура не шевелилась. Потом медленно подняла руку и поманила.

– Фух, живой, – облегчённо выдохнул Кирилл и направился к сцене.

Поднялся по скрипучим ступенькам. Доски прогибались под ногами, одна треснула, и он чуть не провалился. Конев глянул вниз и поморщился.

– Ты кто вообще такой? – Кирилл остановился в трёх шагах от незнакомца. – Я приехал, как договаривались. Ты сказал, знаешь, как достать Отмороженного. Давай выкладывай, у меня мало времени. И если ты решил развести меня на бабки, тебе же хуже будет.

– У нас общий враг, – проговорил незнакомец. – Мороз. Хочешь увидеть, как он сдохнет?

– Что? Прямо так? Сдохнет? – Кирилл аж подался вперёд. – Ты кто такой вообще? Чего тут мне лепишь? С ним даже головорезы моего бати не справились, а ты стоишь тут, доходяга, такое обещаешь. На бойца не похож.

– А так похож? – тот скинул капюшон и снял очки.

Кирилл узнал его сразу. Это лицо мелькало во всех новостях, на каждом столбе висела ориентировка. Светлые рыбьи глаза, тонкий рот, острые скулы.

– Обалдеть, – выдохнул мажорчик. – Твою же мать. Ты этот… маньячила. Ордынцев. Ни хрена себе. Ха! Ну тот, который баб убивает молоденьких!

– Настала очередь Отмороженного, – Маэстро холодно улыбнулся и нацепил обратно очки, накинул капюшон.

– Класс! – выдохнул Кирилл. – То есть ты его замочишь? А я тут причём?

– Ты будешь зрителем. Ты же этого хочешь?

Конев закинул подбородок к крыше, как бы демонстрируя довольство, но, наткнувшись на вид ржавх пятен, тут же опустил голову. И всё-таки ухмыльнулся.

– Конечно, ещё как хочу! Но какой твой интерес?

– Возможно, если тебе понравится представление, – проговорил Маэстро, – ты вознаградишь меня после.

– Сколько хочешь? – сразу нахмурился Кирилл.

Тот едва заметно двинул плечом.

– На твоё усмотрение. Я человек не жадный. Я в любом случае уничтожу Мороза. С твоей помощью или без.

– Ну, такой расклад меня устраивает, – закивал мажорчик. – Что нужно делать?

– Для начала скопируй себе это видео.

Маэстро достал телефон, включил запись. В полутьме сцены экран засветился голубоватым. На видео – ночной двор, вспышка выстрела, пробитое лобовое стекло джипа, и Мороз волочёт Кирилла за волосы и прикладывает лбом о капот. Бамс.

– Не понял. Ты снимал? – нахмурился Кирилл. – Был там и…

Скулы у него побелели.

– Я наблюдал за своим объектом. Видел, как он тебя отделал. Перекину тебе сейчас.

– На хрена мне этот видос? Это мой позор. Моя боль.

– Это мои условия. Пусть будет у тебя в телефоне. Чтобы у тебя было больше мотивации. Больше наслаждения наблюдать за крахом Отмороженного.

– Ладно, давай по быстрой передаче, – Кирилл вытащил телефон. – Кидай.

Файл перелетел за секунду.

– Так, и что дальше? – спросил Кирилл, убирая телефон.

– Набери Мороза и скажи ему одну фразу. Всего одну.

– Какую?

– Я продиктую. И номер его телефона тебе скажу.

Кирилл уставился на Маэстро. В глазах мелькнуло сомнение, но азарт и жажда мести оказались сильнее. И потом, если он сейчас откажется – что этот странный человек сделает с видео?

– Ну, диктуй.

Маэстро улыбнулся. Одним уголком рта.

* * *

Пока я был в кабинете один, позвонил в деревню.

– Алло, Щупин, привет. Докладывай, что там у тебя. Как дочь моя себя ведёт?

– Она… – замялся Валентин. – Она…

– Ну говори уже, не тяни кота за усы.

– Говорю как есть. Она, конечно, необычная, но вполне нормально себя ведёт.

– Чего? – выдохнул я. – Щупин, ты там не перегрелся случайно? Моя дочь – и нормально себя ведёт? Ты точно её охраняешь? Она не сбежала?

– Да здесь она, здесь, Илья Фёдорович, – заверил Щупин. – Бывают, конечно, у вашей дочери… ну, экзерсисы, но в целом мне даже… – он замялся. – Мне даже здесь нравится.

– Твою мать, Щупин. А ты не влюбился ли часом?

– Что? Нет-нет, что вы, что вы!

– Смотри. Дочь у меня умная. Охмурит, закрутит и будет тобой манипулировать. Понял?

– Да ну, какой влюбился. И вообще, у меня есть девушка.

– Ага, девушка у него есть, – хмыкнул я. – Смотри в оба. Всё, давай, до связи.

Я нажал отбой и не успел убрать телефон в карман, как он зазвонил снова. Незнакомый номер. Местный, вроде, не мошенники – регион совпадал с моим.

– Слушаю, – сказал я.

И услышал одну фразу. Всего одну. Голос был хриплый, сиплый, явно искажённый нарочно. Но что-то в нём показалось знакомым. Я не успел ухватить, что именно.

«Ты плохо искал детдомовскую подсказку».

И гудки.

– Чё? Мать твою…

Я посмотрел на экран, ткнул в журнал звонков, стал набирать тот же номер. Длинные гудки, потом тишина. Добавлен в чёрный список. Быстро сработали.

Так. Нужно пробить номер. «Ты плохо искал детдомовскую подсказку». Это послание от Маэстро, сто процентов. Вот только голос – не Маэстро. Голос был другой, моложе, и собеседник ломал его специально, хрипел, сипел, но видно было, что это не его настоящий тембр. Кто же… Чёрт, не могу вспомнить, чей это голос. Слышал где-то, точно слышал.

Ладно, хрен с ним, разберёмся, пробьём.

Набрал Седого.

– Алло, старый. Короче, нужно срочно пробить телефончик. Я тебе скинул номерок. Сделай по классу формулы один?

– Принял, отработаю побыстрее. Что нового?

– Ничего нового. Работаю. Ты как?

– Тоже работаю, – буркнул тот.

– Плохо работаешь, старый. Маэстро до сих пор не пойман. Давай, активизируй своих оперов. Где-то же он днюет-ночует, где-то берлогу устроил. Участковых подключай, пускай все кварталы прошерстят. Все дома, где недавно поселились подозрительные люди.

– Да знаю я, но город у нас большой…

– Короче, жду от тебя результат по номеру. Всё, давай.

В кабинет вошла Светлана. Она ходила к Абрамову, докладывала ему наши наработки. Мне самому бегать к начальству с каждым чихом было недосуг, вот я и отрядил для этих дел её. Пускай пользу приносит, раз уж приставили.

– Что случилось? – спросила она. – У тебя какой-то озабоченный вид.

– Надо кое-что проверить. Я скоро.

Я взял с подоконника мотоциклетный шлем и вышел.

* * *

Дверь в квартиру убитой воспитательницы была чуть приоткрыта. Бумажная полоска с печатью аккуратно отклеена, но не повреждена. Кто-то проник внутрь после опечатывания. И знал, как это сделать, не оставив следов повреждений.

Чёрт. На хрена?

Я вытащил пистолет, передёрнул затвор. Вошёл внутрь. Тишина. Только капал кран на кухне. В комнате всё осталось, как было после осмотра. А вот на кухне…

Лужа крови на полу уже засохла бурой коркой. Труп увезли, но контур тела ещё читался по пятнам. И там, на кухонном столе, из сигаретных окурков было выложено слово.

ПЛАМЯ.

Пять букв. Сначала мне просто бросилось в глаза это слово, но потом, уже отведя взгляд к мойке и к окну, я понял – это не всё. Метнулся снова к столу. Присмотрелся, взглядом пересчитал окурки. Буква П – три штуки. Л – два. А – три. М – четыре. Я – пять. Итого семнадцать.

Семнадцать.

Семнадцать шрамов от ожогов у Маэстро из детства. Семнадцать окурков. Его число. Его подпись.

Я сфотографировал слово на телефон и стал ломать голову. «Ты плохо искал детдомовскую подсказку». Послание оставлено здесь, в квартире воспитательницы детдома. Пламя. Окурки. Огонь, пожар? Нет, не то. Детдом, костёр – лето, куда возят детдомовских летом? Я стал прокручивать биографию Маэстро, которую знал уже назубок. Ордынцев попал в детдом летом, после гибели матери. И их сразу вывезли в пионерский лагерь.

Пионерский лагерь.

Сука.

Я рванул на выход, скатился по ступенькам, вскочил на мотоцикл и погнал.

* * *

Дорога шла через лес, узкая, разбитая, в колдобинах. Мотоцикл прыгал на кочках, и я держал руль так, что побелели костяшки. Выбоины, вымоины, корни деревьев, торчащие из земли, как жилы. Разогнаться толком не получалось, но я выжимал всё, что мог. Счёт явно шёл на минуты.

Ворота пионерского лагеря я увидел издалека. Над ними, из сваренных железных труб, облезших и лопнувших от ржавчины, читалось название. «Пионерский лагерь Пламя». Буква «и» отвалилась и висела на одной точке сварки, покачиваясь и скрежеща на ветру.

Рядом на постаменте пионер без руки таращился в пустоту.

Я остановил мотоцикл, выставил на подножку, снял шлем и повесил на руль. Шлем тут же соскользнул, грохнулся на землю и покатился. Я махнул рукой. Не до него.

Вызывать опергруппу было некогда. Если Маэстро оставил подсказку, значит, где-то здесь кто-то умирает прямо сейчас. И каждая секунда на счету.

Я побежал по территории с пистолетом в руке. Корпуса с выбитыми окнами, заросшие плющом. Столовая с провалившейся крышей. Спортплощадка, где баскетбольное кольцо висело на одном болте. Никого. Тишина. Птицы и те молчали, будто вымерли.

И тут я увидел тело.

На сцене танцплощадки, под провисшей крышей, в глубине, в тени. Я его не сразу разглядел – тень была густая, а тело лежало ничком.

– Эй! Ты жив? – крикнул я.

Но человек не шевелился. Джинсы, дизайнерская футболка в модных порезах. Парень.

Я поднялся на сцену, перешагивая через трещины в досках. Подошёл ближе. Повернул его голову.

Твою ж медь. Брови мои поползли на лоб.

На сцене лежал Кирилл Конев. Мажорчик. Сынок замгубернатора. Язык вывалился, лицо посинело, на шее багровела странгуляционная борозда. Глаза были открыты. Остекленевшие, они смотрели в ржавый провисший купол и уже ничего не видели.

Маэстро его задушил. И оставил здесь, на сцене заброшенного пионерского лагеря, как декорацию к спектаклю, зрителем которого должен был стать я. Или не зрителем?