Текст книги "Отмороженный (СИ)"

Автор книги: Рафаэль Дамиров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)

– Позвони Щупину, он тебе всё расскажет.

– Да что случилось-то?

– Пропала Полина, и это дело очень срочное. Всё, давай, работай.

Я сбросил звонок, выключил телефон, чтобы не отследили, и прибавил шагу. Теперь у меня была одна дорога и один адрес. Единственный человек в этом городе, на которого можно положиться и у которого можно перекантоваться, пока я буду разбираться с этим всем.

До нужного дома я добрался минут за двадцать, обходя перекрёстки и дворы с камерами. Поднялся на этаж, постучал.

Дверь открылась.

– Привет, – я вошёл, плотно прикрывая за собой.

Женя стояла в прихожей, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с обидой. Надула губы, отвернулась, потом снова посмотрела, будто решала – впустить дальше или прогнать.

– Ну ты чего? Обиделась, что ли?

Она ещё подулась с полминуты, я буквально видел, как она борется с собой, как дёргаются плечи, потому что руки будто помимо воли стремятся освободиться, а потом не выдержала. Бросилась ко мне, обняла, прижалась лицом к груди, и я почувствовал, как она мелко дрожит, будто ей холодно, хотя в квартире стояла духота.

– Эта твоя психологиня – полная дура, – выдохнула она мне в грудь.

– Женя…

– Нет, ты послушай. Если ты сейчас будешь её защищать, – Женя отстранилась, и глаза у неё блеснули, – сразу иди отсюда. И вообще.

– Женя, я вообще-то надолго пришёл, – сказал я. – Пока что.

– Как это – надолго? – она нахмурилась.

– Я в розыске. Долгая история.

Она отступила на шаг. Посмотрела на меня снизу вверх, и в глазах у неё будто что-то переключилось с обиды на тревогу.

– Пусти перекантоваться, – закончил я.

– А что, больше некуда? – тихо спросила она.

И отступила ещё чуть-чуть.

– Некуда, Жень. Ты же знаешь.

– Знаю, – она опустила глаза. – Вечно ты приходишь набегами, будто воспользоваться…

– Женя.

– Мне надоело, Илья, надоело ждать. Надоело, что ты появляешься, когда тебе плохо, а когда хорошо – тебя нет. Я что, запасной аэродром?

Я шагнул к ней, взял за плечи и посмотрел в глаза.

– Ты же не подводила меня. Никогда.

Она молчала. Только смотрела, и в этом взгляде были и те годы, что мы проработали вместе, и тот момент, что остался на фото с Дня следствия, где я держу её на руках… и то утро, когда я ушёл, не попрощавшись, оставив только вмятину на подушке.

Я это понял.

– Женя, – повторил я. – Никогда же? Так?

Глава 25

Женя почему-то не смотрела мне в глаза. Стояла у окна, теребила край какой-то модной песочной занавески с орнаментом и молчала.

– Так. Ничего не хочешь мне рассказать? – спросил тогда я.

Напряжения для такого простого вопроса было явно многовато.

– Тебе… здесь оставаться опасно, – наконец, проговорила она, сглатывая ком в горле.

– Интересное кино. И почему? – уточнил я деланно спокойно. – Потому что сюда придёт Маэстро?

Женя вздрогнула и сжалась, будто ее ударили.

– Ты знал? – тихо спросила она.

И, кажется, больше ничего не могла бы выговорить. Тогда, принимая это за признание, за неё заговорил я.

– Я же столько времени копал его прошлое, Жень. И теперь все знаю. Он рос в той же деревне, где у тебя жила бабушка. Куда ты каждое лето приезжала. Вы, получается, росли вместе. Ты слишком часто посещала его на зоне, я проверил журналы посещений, тогда ещё. Но теперь понимаю – это не для того, чтобы его разговорить по делу. Это ведь ты помогла ему сбежать. Так?

Женя медленно повернулась ко мне. Лицо у неё было красное, губы сжаты.

– Зачем? – спросил я.

– Прости, – выдохнула она, и голос у неё дрогнул. – Я хотела… Это всё ради тебя.

– Ради меня? Ради меня выпустила зверя?

Я из последних сил сдерживал гнев. Усилия приходилось прилагать нечеловеческие, и челюсть свело так, что заныли зубы. Но я хотел услышать её версию. Всю, до конца.

А Женя в ответ на мои слова замотала головой, но всё-таки говорила. И от того, что именно она говорила, руки сжимались в кулаки.

– Ты же после того случая, пять лет назад, замкнулся, – Карпова торопилась, буквально захлёбываясь словами. – Стал отшельником, похоронил себя заживо в этой своей деревне. Я понимаю, Таня… Но получалось, что он был единственным шансом вернуть тебя. К работе, к жизни. И это у меня получилось. Ты теперь снова в строю.

Последние слова она проговорила громче, с ударением, и смотрела на меня теперь с каким-то странным огнём во взгляде.

– Интересный у тебя способ меня спасти, – процедил я. – А то, что Маэстро столько людей убил после побега? И продолжает…

Я знал, как тяжело звучит мой голос, каждое слово – будто удар в набат. Я должен был дать ей договорить, но уже ничего не мог с собой поделать. Думал, что уйду через секунду, но тут её плечи сжались, дрогнули, и всё в силуэте как-то переменилось.

– Он обещал исчезнуть, если я помогу ему выбраться. Но я знала, – она запнулась, закусила губу, – я знала, что как только он сбежит, ты вернёшься. Потому что это тебя гложет. Ты вернёшься в строй, будешь его ловить, вернёшься к любимому делу и… снова ощутишь вкус жизни. Но Витя меня обманул. Не исчез, не залёг ни в какую свою волчью нору. Я не знала, не знала, что он вздумал достать тебя. Я так горько, так ужасно сожалею. Прости.

Она тихо заплакала. Слёзы текли по щекам, она их не вытирала, стояла передо мной и плакала. Я вытянул вперёд одну руку и обнял её. Прижал к себе, и она уткнулась мне в грудь и затряслась. Хотелось орать, швырять мебель, схватить её за плечи и трясти, пока до нее не дойдет всё то, что она натворила. Но я обнял, хотя рука и казалась от этого чужой. Потому что орать было поздно, а трясти бесполезно. Что сделано, то сделано.

– Что было, то было, – сказал я. – Ты мне другое скажи. Как мне его найти?

– Не знаю. Он не звонит, всегда приходит неожиданно. Обратной связи у меня с ним нет.

– Хорошо. Сделаем так. Когда в следующий раз он придёт, ты наберёшь мне на этот номер. Запиши.

– Нет, – она замотала головой. – Он убьёт тебя. Он опасный, Илья, ты не понимаешь.

– Ты должна это сделать.

– Нет, нет… – повторила она много раз.

Её всю трясло, будто в лихорадке. Я сжал зубы и договорил.

– Женя, ты должна. Полина пропала.

Карпова отстранилась и посмотрела на меня, будто что-то ища на лице. Словно я мог бы шутить о таком, и вот-вот обман раскроется.

– Пропала? Как пропала?

– Исчезла из деревни. Я не знаю, где она. Но если это дело рук Маэстро, он обязательно даст об этом знать. Тому, с кем держит связь. Тебе.

– Господи, – прошептала Женя.

Я кивнул.

– Пока он думает, что мы играем по его правилам, пусть так и будет. Теперь я вне закона, но так я даже свободнее, чем раньше. Ни рапортов, ни согласований, ни Абрамова над душой. Найду его раньше, чем он ещё что-нибудь натворит. И Полинку найду. Только… ты должна.

– Прости, – повторила Женя. – я не хотела… Я… я просто думала вытащить тебя из той дыры…

Я посмотрел куда-то вверх, потом бросил взгляд за окном, а потом вернул всё внимание на Женю. Я должен был.

– Уже простил.

– Что теперь будет? Что со мной будет?

– Я никому не скажу, – ответил я. – Про тебя. Это останется между нами.

Она стиснула мою руку и кивнула. Мне показалось, что она хотела что-то ещё сказать, но не смогла. Промолчала.

* * *

Полина открыла глаза.

Темнота. Голова раскалывалась, в виске тупо, раз за разом пульсировала боль, а во рту стоял привкус крови – похоже, прикусила язык, когда Маэстро ударил. Руки стянуты чем-то за спиной – наверное, веревкой, лодыжки тоже. Она постепенно поняла, что лежала на ворохе какого-то тряпья, в сыром холодном подвале. Под потолком тускло горела лампочка, покрытая пылью, и в её свете Полина разглядела бетонные стены, железный люк наверху и приставную деревянную лестницу.

– Помогите! – крикнула она. – Кто-нибудь!

Звук отразился от стен, погас – и снова тишина. Больше ничего.

Попыталась встать, но со связанными ногами потеряла равновесие и упала, ещё и ударившись плечом о бетонный пол.

И тут наверху лязгнула задвижка. Люк откинулся, и в проём хлынул дневной свет, ослепивший после темноты. По лестнице спустился Маэстро. На этот раз без очков и капюшона. Светлые рыбьи глаза смотрели на неё с холодным любопытством, как энтомолог смотрит на бабочку, приколотую булавкой.

– Ты! – выдохнула девушка. – Убей лучше сразу! Ну!

– Странно, – проговорил он. – Обычно жертвы умоляют оставить их в живых.

– Да я же знаю, что ты всё равно меня не отпустишь, – процедила Полина, глядя на него снизу вверх. – И умолять тебя я не собираюсь.

– В отца, – кивнул Маэстро. – Упрямая.

Полина упёрлась в него взглядом, как оружием.

– Зачем я тебе живая? Ты же монстр… убийца… Ты не берешь живьем. Что тебе от меня нужно?

– Ты нужна мне как послание. Твой отец – единственный, кто достоин моей игры. Он меня посадил, я поставил его в положение выбора пять лет назад. И сейчас поставлю его снова.

– Какого ещё выбора? – Полина нахмурилась.

Маэстро присел на корточки перед ней. Близко, так, что она чувствовала его дыхание. Пахло мятной жвачкой.

– Тебе разве не интересно, что случилось с твоей матерью? – спросил он.

Полина стиснула зубы.

– Ты её убил. Я знаю.

– Знаешь. Но не всё. Отец тебе рассказал не всё. Он тебя берёг. А я беречь не буду.

Маэстро полез в карман и вытащил старый смартфон. Устаревшая модель, экран в царапинах, чехол потрёпанный. Полина посмотрела на телефон и замерла.

– Откуда он у тебя? – прошептала она. – Это мой телефон. Я потеряла его тогда… на загородной базе, пять лет назад. Мы с ребятами уехали с ночёвкой, и в ту же ночь убили маму. Ты убил.

– Совершенно верно, – Маэстро наслаждался каждым словом. – Вы напились и уснули в том домике. Я пробрался внутрь. Забрал твой телефон и снял на него любопытное видео. С твоего же телефона отослал его твоему отцу. Хочешь посмотреть?

Полина молчала. Сердце колотилось так, что отдавало в горле. Ей было очень страшно.

– Ну, я тебе всё равно покажу, – сказал Маэстро и протянул ей экран.

На видео – полумрак, деревянная комната на загородной базе, самодельная кровать. На ней мирно спит сама Полина. Кто-то снимает её на камеру, медленно обводя комнату. Потом выходит из домика, тихо притворяет дверь. На видео видно, как этот кто-то подпирает дверь снаружи доской.

Потом камера разворачивается, и в кадре появляется лицо того, кто снимал. Маэстро. Пять лет назад он выглядел иначе – не такой худой, без очков, чуть моложе. Но улыбка та же. Тот самый тонкий рот, а главное – те же бесцветные рыбьи глаза.

«Привет тебе от твоей дочери, Мороз!» – улыбался он на записи.

Вот камера поворачивается на деревянный сухой домик. Стены облиты чем-то, вокруг вплотную стоят канистры.

«Я облил стены бензином. Скоро этот дом полыхнёт так, что никто не выживет. В том числе и твоя дочь. У тебя примерно двадцать-тридцать минут», – говорил Маэстро на записи, и камера сместилась к углу дома, где горела свеча. У ее основания лежала промасленная ветошь. Столбик свечи таял, и огонек спускался все ниже.

«Но самое главное, – продолжал он, и улыбка его стала шире, – ты должен сделать выбор. Твоя жена заперта в гараже. Там железная дверь. Включён бензиновый генератор, который отравляет ее угарным газом. Она связана. Выхлопные газы скоро её убьют. Ты можешь её спасти, если поедешь туда. Гараж не найдёшь сам, только я скажу адрес, когда позвонишь мне по видеосвязи с окраины города, с Южной промзоны. И тогда я скажу, где гараж и где ключ. А если решишь спасти дочь – езжай на северную окраину, в Сосновый Бор, там, где базы отдыха. Позвонишь на этот телефон, я его взял у твоей дочери, из бора, скажу, куда ехать дальше».

Лицо Маэстро странно заострилось, когда он, всё ещё глядя прямо в камеру, сказал:

«Но ты должен ехать один. Не вздумай хитрить. На базе нет сотовой связи. Ты не сможешь никого предупредить. И ты должен выбрать. Жена или дочь. Обоих спасти не успеешь. Время пошло. Как только свеча прогорит и пламя опустится ниже, вот эта тряпочка, пропитанная, вспыхнет и… 'Бум!»

Маэстро взмахнул руками. Запись оборвалась.

Полина смотрела на погасший экран, и лицо у неё стало будто неживое. Губы шевелились, но звука не было. Потом она подняла глаза на Маэстро.

– Он выбрал меня, – прошептала она.

– Да, – кивнул Маэстро. – Он выбрал тебя. Приехал на базу, успел погасить свечу. Спас тебя и твоих подружек из домика за минуту до того, как полыхнуло. Убрал канистры. А потом, конечно, рванул к гаражу, – он произнёс это так, будто от такого поступка ему стало нестерпимо скучно. – Но было поздно.

– Мама…

Ей хотелось схватиться за голову, а ещё лучше – вцепиться в лицо ему, но она ничего не могла.

– Но еще раньше он схитрил. Отправил к гаражу коллег, когда спасал тебя. Они там резали дверь болгаркой. Искры, и – бах! – Маэстро хлопнул в ладоши, и Полина дёрнулась. – Кроме выхлопных газов там внутри я установил баллон с пропаном. И оставил его сифонить. Взрыв разнес все. Нельзя было вскрывать дверь, ее нужно было отомкнуть ключом. А где ключ, я сказал бы только твоему отцу. Я же ему говорил, что только я… Потому что таковы условия, вот и всё. Но он туда не поехал, решил меня обхитрить, Отмороженный… Твоя мать погибла не от угарного газа, а чуть раньше, от взрыва. Те, кто резал дверь, кстати, тоже пострадали.

Полина сидела на тряпье и молчала. Слёзы текли по вискам в волосы, и она их не чувствовала. Внутри у неё что-то рушилось, медленно и тяжело, как старый дом, у которого выбили несущую стену. Всё, во что она верила пять лет, всё, в чём она обвиняла отца, всё, за что его ненавидела, оказалось ложью. Он не бросил маму. Он выбрал дочь. И нёс эту вину молча, один, все пять лет, позволяя Полине ненавидеть его, лишь бы она не узнала правду.

Пусть ненавидит его, своего отца. Лишь бы не винила саму себя. Таков был его выбор в тот раз.

А ведь это она виновата. Она уехала на ту базу тайком, сказала отцу только, что ночует у подруги. Если бы не уехала, отцу вообще не пришлось бы выбирать. Он бы поехал к маме и успел.

Это знание было ужасающе цельным, его нельзя было поделить ни на какие части. Цельным и неимоверно огромным. Негде искать лазейки.

– Какая же ты тварь, – прохрипела Полина.

– Я просто человек, которому не повезло в детстве, – пожал плечами Маэстро.

– Нет. Ты вообще не человек. Ты чудовище. И не прячься за своё детство. Не строй из себя жертву…

– Я не жертва, – резко оборвал Маэстро, и глаза у него блеснули. Слова Полины его задели, и она это увидела. На секунду маска слетела, и из-под неё выглянул тот самый мальчишка с ожогами на плечах, озлобленный на весь мир. – Я никогда не был жертвой.

– Ты и есть жертва. Жертва своей матери. Жертва собственной ненависти. Ты убиваешь, потому что больше ничего не умеешь. И отец мой всё равно, понимаешь, тебя поймает. Снова. И на этот раз ты из клетки не выйдешь. Потому что… он убьет тебя.

Маэстро помолчал. Потом улыбнулся, и улыбка эта вышла холоднее бетонных стен этого подвала.

– А теперь тебе будет ещё хуже, – проговорил он. – Потому что ты узнала правду. И никогда не увидишь отца, не сможешь сказать ему, что была не права. И это тебя будет уничтожать прямо сейчас. Ведь истинная причина смерти твоей матери – это ты… А ты виновата в том, что мать погибла. И это для тебя хуже любой смерти.

Полина, зарычав, дёрнулась, попыталась встать, но опереться связанными руками было не обо что. Маэстро влепил ей хлесткую пощёчину. Голова мотнулась, и Полина упала обратно на тряпьё.

– Помогите! – закричала она. – Помогите!

Маэстро ударил ещё раз. Потом схватил грязную тряпку, затолкал ей в рот, а поверх кляпа обмотал голову липкой лентой в несколько слоёв.

Полина мычала, дёргалась, но связанные руки и ноги не давали ни вырваться, ни ударить. Она могла только смотреть. И в глазах у неё горело всё разом: ярость, боль, отчаяние и ненависть.

А в голове билось одно: «Папа, прости. Прости, что обвиняла тебя. Прости, что ненавидела. Мама, прости. Я не знала, это я виновата. Прости».

Маэстро поднялся по приставной лестнице. Скрежетнул металл задвижки на люке наверху. А потом лампочка под потолком погасла, и Полина осталась одна в темноте. Связанная, с кляпом во рту, с правдой, которая жгла больнее семнадцати ожогов.

И всю её покрывала темнота.

* * *

Ночь. В холле коневского особняка горел только камин, и рыжие блики ползали по стенам, по охотничьим гравюрам, по оленьей голове над каминной полкой. Свет Конев не включал. С тех пор, как увидел мёртвого сына на сцене заброшенного пионерлагеря, он пил, не просыхая, и не выносил яркого света. Хотел темноты. Хотел, чтобы мрак обступил со всех сторон. Хотел сам стать этой тьмой.

Он сидел на диване в каминном зале и осматривал двоих, стоявших перед ним. Субъекты были неприметные, в мышиного цвета костюмах, среднего роста и скорее щуплые, чем крепкие. Один с глуповатым круглым лицом, будто бухгалтер из районной конторы. Второй – хмурый, поджарый, с узкими музыкальными пальцами и пронизывающим взглядом.

– И это, по-твоему, лучшие? – прохрипел Конев, обращаясь к Ренату.

– Да, Алексей Робертович. Профессионалы, – сообщил начальник охраны, стоявший чуть сбоку. – И самое главное, они с вами никак не связаны.

Конев хорошенько отхлебнул из бокала. Янтарная жидкость с кубиками льда, виски двадцатилетней выдержки. Раньше он его смаковал, перекатывал по нёбу, разглядывал на просвет. Теперь пил как воду, залпом. Ещё, ещё – но этого не хватало. Не насыщало его, потому что в нём была дыра.

Он достал из внутреннего кармана фотографию и протянул тому, что с музыкальными пальцами.

– Это ваш объект. Мороз Илья Фёдорович. Очень опасный тип. Но ни в коем случае не убивать. Доставить ко мне живым. Я сам, лично хочу его уничтожить.

«Музыкант» взял фотографию, глянул, убрал во внутренний карман.

– Мы так не работаем, – ответил он ровным голосом. – Мы устраняем объект. Захватом заложников и перевозкой живого груза не занимаемся. Это другая специфика, другие риски. И стоит гораздо дороже.

– Хрен с ними, с деньгами, – рыкнул Конев. – Сколько добавить?

«Музыкант» набрал на смартфоне цифру и молча показал экран. Конев прищурился.

– Неслабые у вас аппетиты, – хмыкнул он и похлопал ладонью по кожаному чемоданчику, стоявшему на столе. Щёлкнул замками, откинул крышку. Внутри ровными пачками лежала наличность. – Ну, да черт с вами. Вот аванс. Когда привезёте этого ублюдка ко мне, получите остаток. Необязательно целого. Но живого. Умирать он будет в моих руках, долго и мучительно.

Конев оскалился, и в свете камина могло показаться, что это треснула маска, и из-под неё полезло что-то звериное.

– Но помните, – добавил он, – он тоже при оружии. И он следак, хоть сейчас и в розыске. Ублюдок опытный и умелый.

– Нам приходилось устранять сотрудников правоохранительных органов, – ровно проговорил Музыкант. – Это вообще не проблема. Если он в городе, мы его найдём.

– Да я не о том вам талдычу, балбесы, – Конев поморщился. – Его называют Отмороженным. Знаете почему? Потому что ему насрать. На всё. На закон, на звания, на последствия. Вот и сейчас он в розыске, а ему, черт его дери, наверняка хоть бы хны.

– Это уже полемика, Алексей Робертович, – оборвал его Музыкант. – Я же сказал, мы профессионалы.

– Самое главное – найдите его раньше, чем полиция.

– Найдём. Если у вас больше нет пожеланий, мы пойдём.

Конев махнул рукой.

– Идите. И надеюсь, вернётесь живыми. Оба.

Музыкант чуть дёрнул уголком рта, но промолчал. Взял чемоданчик, кивнул напарнику, и оба вышли из зала.

Конев встал с дивана, с некоторым трудом прошагал к столику, звякнул пустым бокалом – кубики льда ещё не успели растаять, потому что он всё выпил слишком быстро. Налил себе ещё, выдохнул и опрокинул залпом. Не смакуя и не грея бокал в ладони, как это принято. Двадцатилетний виски заслуживал лучшего обращения, но Коневу было плевать.

Ренат всё ещё стоял у двери и прислушивался к шагам в коридоре.

– Проводить? – спросил он, кивнув вслед ушедшим.

– Да сами дорогу найдут, – махнул рукой Конев.

И тут раздались выстрелы.

Бах!

Первый раскатистый, совсем не пистолетный.

Бах!

Второй, следом, через секунду. Тоже слишком громкий для пистолета.

– Это что за хрень? – Конев вскочил с дивана. Бокал выпал из руки и разбился о паркет, осколки разлетелись. – Они что, стреляют в моём доме? Эти два недоумка?

Ренат выхватил пистолет и шагнул к двери. Но дверь уже открывалась.

В проёме появился тёмный силуэт. В кожаной куртке, с обрезом в руках. Из обоих стволов ещё курился дымок. За спиной вошедшего, в коридоре, на мраморном полу лежали два тела. Музыкант и его круглолицый напарник. У одного снесены полголовы картечью, второй лежал навзничь с развороченной грудью. Кровь натекла лужей и ползла по белому мрамору, добираясь до ковровой дорожки.

– Ты кто? – проговорил Конев, отступая к камину.

Но он уже понимал, кто пришел.

* * *

Я вышел на свет. Пламя камина осветило моё лицо, и Конев узнал меня. Побелел.

– Сука, – вырвалось у него хрипло, как у раненого зверя. – Ты совсем охренел – заявляться в мой дом?

Ренат держал меня на мушке, но рука у него заметно подрагивала. Я навёл обрез на Конева. Два ствола, перезаряженные, смотрели ему в живот.

– Прикажи своему охраннику убрать оружие, – проговорил я. – Иначе картечь тебя достанет. А у меня к тебе серьёзный разговор, Алексей Робертович.

– Ренат, – прохрипел Конев. – Стреляй.

Ренат не стрелял. Смотрел на меня, на обрез, на два трупа в коридоре. Прикидывал шансы. Я видел, как у него ходит кадык, и знал – он не выстрелит. Потому что я стою в трёх метрах, и картечь с такого расстояния разнесёт Конева пополам, даже если Ренат и попадёт в меня. И Ренат это тоже понимал.

– Ренат, – повторил Конев одеревеневшим тоном. – Я сказал, стреляй.

– Алексей Робертович, – тихо проговорил охранник, не спуская с меня глаз. – Если я выстрелю, он нажмёт на спуск. С этого расстояния…

– Умный парень, – сказал я. – Послушай умного парня, Алексей Робертович. Опусти ствол, Ренат. Аккуратно. На пол. И отойди к стене.

Ренат медленно нагнулся и положил пистолет на паркет. Выпрямился и отступил. Руки поднял.

– Вот и хорошо, – сказал я. – А теперь сядь, Конев. Сядь и послушай.

Конев тяжело опустился на то, что оказалось рядом – в кресло. Лицо у него было серое, и он впервые за весь вечер выглядел трезвым. Адреналин вмиг выбил хмель.