Текст книги "Отмороженный (СИ)"

Автор книги: Рафаэль Дамиров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)

Глава 20

– Итак, что мы имеем, – заложив руки за спину, вслух размышлял генерал Абрамов, меряя кабинет тяжёлыми шагами. Паркет под ним обреченно поскрипывал.

Мы со Светланой сидели у стенки, как на планёрке. Слушали шефа, а тот, прежде чем продолжить, повторил:

– Итак, что мы имеем?

Будто от этого повтора могли появиться дополнительные улики.

– Маэстро убивает женщин. Молодых, стройных. Теперь мы не можем это скрыть. Теперь это снова серия. И если мы его не возьмём в ближайшее время, головы мне не сносить. – Он остановился и ткнул пальцем в нашу сторону. – Но вы тоже не обольщайтесь. Всё пойдёт по нисходящей. С вас тоже снимут погоны. Ясно?

– Ну, я не в вашем ведомстве, – спокойно проговорила Светлана. – Это не вам решать.

– А я, пожалуй, поеду обратно козу доить, – хмыкнул я.

– Всё вам хихоньки-хахоньки! – вспыхнул генерал. – Люди гибнут, а вы…

– Вот с этого и стоит начинать. И мы, вообще-то, одну спасли, – сказала Светлана. – Алла Гордеева, адвокат, сейчас идёт на поправку в больнице.

– А риелторша погибла! А голова Чижовой была подкинута к крыльцу Следственного комитета среди бела дня! Куда это вообще годится? И где остальные её части? Голова есть, а туловища нет! Ищите, ройте землю! Вы для чего тут поставлены?

– Работаем, товарищ генерал, – заверил я. – Вот сегодня запланировали съездить в детский дом, узнать, как там жил-поживал Маэстро в детстве. Может, какие-то привычки удастся с помощью нашей компетентной сотрудницы, – я кивнул на Светлану, – выявить. Особенности его поведения, там, всякие бзики.

– Особенности? – передразнил генерал. – Что вам дадут эти особенности? И так ясно – он психопат, убийца, кровожадный мясник, мать его, чтоб его муравьи сожрали!

– Иногда привязанности из детства или травмы, – вставила Светлана, – влияют на дальнейшее поведение. Особенно такого травмированного, как Ордынцев. Ведь не секрет, что его жестокость – это всё оттуда.

– Ой, вам бы лишь бы всё к детству привязать, – отмахнулся генерал. – Мамка выпорола – всё, маньяк. Психология…

– Ну, это мы и узнаем, – стояла на своём она.

– Так езжайте! Узнавайте уже! Всё, идите работайте!

Мы вышли из кабинета. Светлана прикрыла за собой дверь и тихо проговорила:

– Что-то злой сегодня Абрамов.

– У него когда проблемы с женой, всегда так, – спокойно ответил я.

– А какие у него проблемы с женой? – вскинула бровь Светлана.

– Забудьте. Я вам ничего не говорил.

* * *

Едва Мороз и психологиня вышли из кабинета, у Абрамова зазвонил мобильный. Он взял телефон, повертел в руках, вздохнул, решая – брать или не брать. Потом провёл пальцем по экрану.

– Да, дорогая.

Голос у него сразу стал другим. Мягче и с той заискивающей ноткой, которую его подчинённые никогда не слышали и, как он сам надеялся, не услышат никогда.

– Да нет, на работе я. Честно. Хочешь, фотку отправлю? Ну в смысле – ладно, давай по видеосвязи… Да какие бабы, ты что? Я же говорю – в кабинете сижу. Ха, скажешь тоже. Да ты на себя посмотри… Да я всё ради семьи. Да я…

Пауза. Лицо генерала побурело.

– Да иди ты! – рявкнул он и бросил трубку на стол.

Посидел, сопя. Потёр ладонями колени. Потом взял телефон обратно и стал набирать сообщение, тыкая в экран толстым пальцем.

«Солнышко это я что-то вспылил, наговорил не то. Ну давай не будем ругаться.»

Абрамов вздохнул, поморщился – зря отправил без дурацких смайликов, опять она скажет, что он ей нагрубил – и положил телефон на стол экраном вниз. Чтобы не видеть и не слышать ничего больше.

* * *

Я сидел за рулём, Светлана рядом, на переднем сиденье. Машина въехала во двор старого панельного дома, и я заглушил мотор.

– Приехали, – сказал я.

Двор был такой, где время будто остановилось где-то в середине восьмидесятых. Железная каруселька-вертушка со ржавыми перекладинами, на которых ещё можно было разглядеть остатки голубой краски. Деревянный грибок со скамейками, под которым уже сидела парочка алкашиков, деля на двоих бутылку и косясь на нас мутными глазами. Песочница почти без песка, в которой копошились ребятишки, раскапывая утрамбованную субстанцию совками. Бельё колыхалось на верёвках между столбами – в общем, всё как тогда. Пятиэтажка смотрела на двор слепыми окнами, половина балконов застеклена лоскутным способом, вторая половина завалена старыми лыжами, тазиками и прочим барахлом, которое жалко выбросить и деть некуда.

Мы вышли из машины и поднялись по трем ступенькам в подъезд. Дверь на пружине, без всякого доводчика и домофона, хлопнула за нами так, что загудел весь первый этаж. Краска на стенах местами облупилась до бетона, а подоконник между этажами украшала разве что жестяная банка с бычками.

Поднялись на нужный этаж. Я позвонил в дверь.

– Кто там? – раздался старческий скрипучий голос с одышкой.

– Евгения Степановна! – громко проговорил я. – Откройте, милиция!

Замок щёлкнул, дверь распахнулась. На пороге стояла невысокая худощавая бабулька со строгим учительским взглядом. Подбородок вздёрнут, сразу видно – эта женщина всю жизнь командовала и до сих пор просто не умеет разговаривать по-другому.

– Какая такая милиция? – прищурилась она. – Полиция уж давно.

– Думал, так понятнее будет, – улыбнулся я и показал удостоверение. – Я вообще из Следственного комитета.

– Ну, проходи. А это тоже с тобой? – она кивнула на Светлану.

– Я из МВД… – Светлана потянулась за корочками.

– Да не надо, люди вы хорошие, сразу видно, – отмахнулась старушка и посмотрела на нас обоих с прищуром, в котором мелькнуло что-то озорное. – Женаты или ещё думаете только?

– Да мы… – Светлана задохнулась от возмущения. – Мы просто коллеги!

– Да ладно, я же вижу. Хорошая пара, смотритесь ладненько.

– Нет, мы пока ещё не женаты, – сказал я, отсекая дальнейшие расспросы.

Светлана метнула в меня взгляд, от которого можно было прикуривать.

– Не надо так шутить, – прошипела она. – Мы просто коллеги.

– Хе-хе, – проскрипела старушка. – Вижу-вижу. Ну, проходите. По какому делу?

Мы прошли на кухню. Маленькая, тесная, с клеёнкой на столе и настенным календарём за прошлый год. На подоконнике стояли банки с вареньем, а на холодильнике сидел фарфоровый кот с отбитым ухом. Евгения Степановна налила нам чаю в тонкие фаянсовые чашки с блюдцами. Я не стал отказываться, присел, отхлебнул не спеша и только тогда начал:

– Евгения Степановна, вы ведь были воспитателем в детском доме. У вас рос Виктор Ордынцев, Витя. Помните такого?

Старушка дёрнулась. Замерла с чайником в руке, будто провалилась куда-то. Потом медленно поставила чайник на стол и проговорила:

– Ну как же. Кто ж не помнит этого душегуба. Стольких людей потом загубил.

Голос у неё сбился.

– А что вы так переживаете? – мягко спросила Светлана.

– Ну как же. Я была воспитатель. За него, выходит, отвечаю. Недосмотрела, недоглядела, где-то что-то упустила. Монстр вырос. Ведь родился-то он нормальным. Каждый рождается нормальным. А вот в зависимости от среды, от воспитания – потом и получается. Либо человек, либо зверь. А я, стало быть, зверя вырастила.

– Вы так на себя это не берите, – сказала Светлана. – У него были серьёзные травмирующие факторы. Мать его регулярно избивала, прижигала ему окурками плечи. А уже потом он оказался в детдоме, когда мать погибла. Сгорела в кровати. Сигарета в постели, насколько я помню из материалов.

Старушка посмотрела на Светлану долгим, тяжёлым взглядом. Потом перевела взор на меня. И тихо сказала:

– Только вот мать его вряд ли погибла от сигареты. Даже так скажу – точно не от неё.

– Как это? – удивилась Светлана.

Я молчал. Сидел и слушал.

– Однажды Витя убил голубя, – заговорила Евгения Степановна, и голос у неё стал грустным, она явно рассказывала это не впервые, но каждый раз заново переживала. – Просто взял палку. Голубь прилетал к ребятишкам, клевал семечки, привык – ручной почти. А Витя подошёл и забил его. Спокойно, без всякого выражения на лице. Я тогда, помню, была готова сама его отходить этой палкой. Схватила, замахнулась, забыв про всю этику, про правила, про законодательство наше…

Она замолчала. Чай в её чашке остывал, и пар уже не поднимался.

– А он вдруг зашипел мне. Тихо так, по-взрослому. Сказал: если я его ударю, он меня убьёт. Так же, как убил свою мать. Подожжет спящую. Так и сказал, вот этими словами.

На кухне стало тихо. Светлана замерла с чашкой у губ.

– Глаза у него при этом были, знаете, очень спокойные, – продолжила старушка. – И одновременно злобные, так что тут сомневаться не выходило – он не шутит. Ни в угрозе, ни в том, что действительно это сделал с матерью. Я тогда растерялась. Понимаете, если бы я пошла в милицию, мне бы никто не поверил. Сказали бы – ребёнок фантазирует. Или – это несчастный случай, следствие же так и закончилось. В бумагах написано, что и говорить дальше.

– Да, – подтвердил я. – Отказной был. Пожар от непотушенной сигареты. Типовой случай.

– Я держала это в себе все эти годы, – сказала Евгения Степановна и посмотрела на свои руки, лежавшие на клеёнке. Руки были сухие, в пигментных пятнах, с набухшими венами. Руки женщины, которая всю жизнь поднимала чужих детей. – Пыталась, конечно, и так, и этак, чтобы его исправить. Убрать эту злобу на весь мир, заменить, излечить. Но, видимо, не получилось.

Она тяжело вздохнула и ещё минуту будто бы приходила в себя, уговаривала поднявшуюся горечь уйти снова вглубь. И произнесла другим, пусть уставшим, но не таким напряженнным голосом:

– А потом его посадили, на всю жизнь, и я думала – ну слава богу, хоть теперь прекратятся его мучения. И жертв больше не будет.

Я отставил чашку. Деваться некуда, так лучше не тянуть.

– Он сбежал, – коротко сказал я.

Старушка схватилась за сердце. Я уже прикидывал, где тут какие-нибудь живительные капли.

– Как сбежал? Как он мог сбежать?

– Так получилось, – сказал я. – Мы к вам за этим и пришли. Чтобы его поймать, нам нужно знать. Расскажите про него побольше. Не что-то конкретное – повадки, привычки, что любил, чего боялся. Может, это натолкнёт нас на что-нибудь.

– Он что же, уже начал убивать? – совсем тихо спросила бывшая воспитательница.

– К сожалению, да, – кивнул я.

Евгения Степановна долго молчала. Смотрела в окно, за которым во дворе крутилась облезлая каруселька и визжали дети. Потом покачала головой и проговорила, еле слышно:

– Лучше б я тогда его…

И не договорила. Но мы поняли.

* * *

Мы вернулись со Светланой в кабинет. Я сел за стол, она устроилась, почти уже привычно, напротив. Разложила перед собой папку с фотографиями и задумалась, постукивая ноготками по столешнице.

– Странно, – первым заговорил я. – Получается, мать тушила об него окурки. А когда я его взял в первый раз, у него на плече были свежие ожоги. И количество этих ожогов совпадало с количеством жертв. Я тогда думал – он ставит себе отметки, как снайпер зарубки на прикладе. Как летчик звёздочки на фюзеляже истребителя, сколько сбил. Но почему таким болезненным способом, я понять не мог.

– Всё ясно, – сказала Светлана и перестала барабанить.

Она разложила передо мной фотографии. Целый ряд – все его прошлые жертвы и нынешние. Риелторша, Чижова, неудавшаяся жертва Алла Гордеева. И рядом – старая, пожелтевшая фотография его матери.

– Смотри, – она ткнула ноготком в снимки. – Они все худые, стройные, с острыми чертами лица. А вот его мать.

Я посмотрел на фотографию. Сухая хмурая женщина с впалыми щеками и тяжёлым злым взглядом. Смотрела в объектив так, будто ненавидела и фотографа, и весь мир за его спиной.

– Она так смотрит, – проговорила Светлана и поёжилась, – что мне самой не по себе. Неудивительно, что Ордынцев стал таким зверем.

– Ладно, мы как-то уже выяснили, что там плюс-минус один типаж, – ну, а ожоги? Зачем он себя прижигал? Он сказал на допросах, что прижигает паяльником.

– Это дань уважения матери, – сказала Психологиня.

– Как это?

Светлана помолчала, собираясь с мыслями. Потом заговорила немного другим академическим голосом, каким, наверное, читала лекции где-нибудь.

– Он каждый раз, выбирая жертву, ищет женщину, похожую на мать. Худую, стройную, с резкими чертами. И каждый раз, убивая, он снова и снова убивает свою мать. Ордынцев настолько переполнен травмирующей ненавистью к ней, что даже убить её, грубо говоря, ему не хватило – он воспроизводит это первое убийство раз за разом. И получает от этого разрядку. На какое-то время ему становится легче, напряжение уходит. Но ненадолго.

Она взяла детскую фотографию Маэстро – худой мальчишка в шортиках на подтяжках и рубашке, застёгнутой под горло. Вряд ли он мерз, скорее всего, так носить его заставляла мать – скрыть следы побоев. Глаза на снимке были пустые и взрослые.

– А потом в нём просыпается другая часть. Не убийца, а сын. Тот самый забитый мальчик. И эта часть чувствует вину за то, что он сделал с матерью. В нынешнее время – с очередной женщиной, жертвой. Сыновние чувства берут верх, и он наказывает себя от её имени. Делает с собой то, что делала она. Прижигает. Один раз убил – один ожог. Следующая жертва – ещё один. Это не зарубки на прикладе. Это самонаказание. Ритуал искупления, если хочешь.

– Да он больной урод, – сказал я. – Совсем псих. Я повидал многое, но каждый раз поражаюсь, насколько у него всё перекручено внутри.

– На самом деле, – проговорила Светлана, – это довольно типичный психотип серийного убийцы, травмированного в раннем детстве. Я изучала подобные случаи, но вживую, конечно, это совсем другое ощущение. Смотри. Есть три ключевых фактора, и у Ордынцева совпали все три.

Она загнула палец.

– Первый. Систематическое физическое насилие со стороны матери в период формирования личности. Ожоги, побои. Ребёнок растёт в постоянном страхе и боли. Мозг перестраивается, зоны, отвечающие за эмпатию, буквально не развиваются. Он не научился сочувствовать, потому что для этого нужен какой-то пример – а ему никто никогда не сочувствовал.

Второй палец.

– Второй. Убийство матери в детском возрасте. Он уничтожил источник боли, но одновременно уничтожил единственного значимого человека в своей жизни. Мать – это и мучитель, и вся его вселенная. Других привязанностей у него не было. И вот эта двойственность, ненависть и любовь к одному человеку, так сильно тянула в разные стороны, что буквально разорвала его психику на две части. Одна часть ненавидит мать и хочет убивать её снова и снова. Другая любит и тоскует по ней. Обе части живут в нём одновременно и не могут договориться. Это называется амбивалентная привязанность, и у серийных убийц она встречается в подавляющем большинстве случаев.

Светлана посмотрела на меня, ожидая реакции, но я пока что внимательно слушал и не торопился делать выводы. Тогда она продолжила:

– И третий. Безнаказанность первого убийства. Следствие списало гибель матери на несчастный случай. Ребёнок убил и не понёс наказания. Для формирующейся психики это катастрофа. Он получил чёткий сигнал: убивать можно, и тебе за это ничего не будет. Вот с этим сигналом он и жил дальше. Детдом не исправил, опять же, если сильно упрощать – потому что к тому моменту исправлять было уже нечего. Стимулы не работали, пугать особенно нечем. Личность сформировалась. Он научился прятать свою тёмную часть, носить маску нормального человека. Но чем глубже прячешь, тем больше скапливается напряжения, и когда оно стало невыносимым, он начал убивать.

Светлана замолчала. Подвинула ко мне детскую фотографию мальчика с пустыми глазами.

– Он ищет мать. Каждый раз находит, каждый раз убивает. И каждый раз не может убить до конца, потому что мать внутри него бессмертна. Поэтому ему нужна следующая жертва. И следующая. Он будет убивать, пока его не остановят. Сам он остановиться не может. Физически не способен.

Я посмотрел на разложенные фотографии. Худые женские лица, одно за другим. И среди них – сухое злое лицо его матери. Действительно похожи. Все до одной.

– И вот ещё что, – добавила Светлана тише. – Игра с тобой, ребусы, шарады – это тоже часть его ритуала. Ему мало просто убить. Ему нужен зритель. Нужен достойный противник, который оценит его спектакль. Ты для него – и враг, и публика одновременно. Он хочет, чтобы ты видел, как он работает. Восхищался. Ужасался. Это для него на данный момент даже важнее самого убийства.

– Ну, восхищаться я точно не собираюсь, – сказал я.

– Ему достаточно, что ты включён в игру. Что ты бежишь за ним, разгадываешь его загадки, тратишь на него время и нервы. Для Ордынцева это и есть смысл жизни. Другого он не знает.

Я откинулся на стуле и потёр глаза. В голове крутилось одно и то же: мальчишка в рубашке под горло, ожоги на худых плечах, голубь, убитый палкой, и тихий шёпот – «я убью тебя так же, как убил свою мать».

Воспитательница тогда промолчала. А ещё раньше следствие не возбудило дело. И так мать, которая сгорела в кровати, а на самом деле была убита собственным сыном, стала первой, но далеко не единственной жертвой. И все эти ниточки тянулись оттуда, из детства Маэстро, и привели сюда, ко мне на стол, где лежали фотографии мёртвых женщин.

– Ладно, – сказал я. – Теперь я знаю, кого он ищет. Осталось понять, где.

Глава 21

Домой я добирался затемно, решил прогуляться пешком – после такого дня хотелось продышаться. Вечер был тёплый, и город потихоньку затихал, укладываясь спать.

Я шел привычным маршрутом мимо пустыря с заброшенной стройкой. По-другому к моему дому подойти было невозможно. Фонари в этой зоне, естественно, не горели.

Неподалеку на обочине дороги стоял чёрный внедорожник. Я прошёл мимо, скользнув взглядом по номерным знакам. Номеров не было. Скручены.

Возле строительного вагончика на пустыре сидели трое. Потрёпанное трико, олимпийки с рынка, чёрные, с полосами, вечный закос под «Адидас», тёмные кроссовки. С виду обычная шпана, но уж больно плечистые и крепкие для алкашиков. Алкашики так не сидят – молча, уставившись перед собой хмурым, но при том совершенно трезвым взглядом. Алкашики пьют, гогочут и сигу смолят.

А эти ждали. И ждали конкретно меня.

– Дядь, закурить не будет? – один из них, наконец, поднялся и двинулся мне навстречу. Голос гнусавый и ленивый.

– Не будет, – сказал я.

Двое у стены с кажущейся ленцой подались вперёд. Ждали, когда я пройду дальше и окажусь между ними, зажать и месить.

– А вы что, ребята, тут дружите между собой? – хмыкнул я.

– Чего?

– Я говорю, сидите тут, на Луну смотрите. Трезвые, тихие. Неужто вы из этих?

– Чего ты сказал?

Уж если драться, то начинать надо первым. Пока противник ещё не перешёл из режима «наезд» в режим «атака», пока мышцы расслаблены и мозг не успел послать команду рукам.

– Я говорю, держи прикурить.

И – р-раз! – врезал гнусавому в переносицу. Удар вышел хлёстким, с подворотом корпуса, и главное – неожиданным. Они настолько обалдели от моей наглости, что не успели ничего сделать, когда их старший, нелепо взмахнув руками, грохнулся на землю. Эх, надо было в челюсть бить, был бы нокаут. А так этот завыл, схватился за лицо.

– Сука! Ты мне нос сломал!

Теперь уже двое других кинулись на меня. У одного тускло сверкнуло железо на пальцах – кастет. Второй выхватил из кармана раскладную телескопическую дубинку, в сложенном виде сантиметров пятнадцать, а в раскрытом – нехилый стальной прут.

Того, что с кастетом, я встретил ударом ноги в живот. Он согнулся, и я тут же добавил коленом в челюсть. Щёлкнуло, голова мотнулась, и он со стоном осел. Минус два.

Другой, с дубинкой, оказался поумнее. Замедлился, не полез напролом. Крутил своей железякой, примеривался.

– Ну всё, хана тебе, урод, – цедил он сквозь зубы.

В это время гнусавый, шатаясь, поднялся. Щёлкнула выкидуха, и в руке у него блеснул клинок. Третий тоже очухался и встал, покачиваясь. А из джипа на обочине вылез ещё один и неторопливо направился к нам, заходя со спины.

– Что ж, – хмыкнул я. – Сами напросились.

И вытащил пистолет.

Бах!

Тот, что с ножом, рухнул, схватившись за ногу. Завыл, покатился по траве.

– Легли на землю! Морды в пол, суки! – рявкнул я, обводя стволом пустырь.

Они побросали оружие, попадали. Тот, что шёл из джипа, метнулся обратно к машине.

– Не стреляй! Не стреляй! – хрипел раненый, зажимая простреленную голень.

Я кинулся к джипу. Мотор взревел, и чёрная туша авто рванула по дороге, не включая фар. Но чтобы уехать, ему нужно было пройти через меня.

Я поднял пистолет и навёл ствол на лобовое стекло.

Бах!

Пуля пробила триплекс чуть выше головы водителя, оставив в стекле пробоину с расходящейся сеткой трещин. Джип тут же ударил по тормозам и встал. Машина застыла, обдав меня пылью.

– А ну все на выход! – гаркнул я.

Те трое, что валялись на земле, уже подобрали раненого и утащили куда-то в темноту. Догонять я их не стал. Потому что уже понял, кто пришёл по мою душу. К чему эта мелочь, когда главные сидят в джипе.

С водительского места вылез Ренат. Начальник охраны и правая рука Конева. Тот самый, которого я уже один раз проучил коньячной бутылкой в грудину. Поднял руки, вышел. По острому взгляду я понял, что он прикидывает, как выхватить пистолет из наплечной кобуры под пиджаком.

– Даже не вздумай, – сказал я.

Подошёл, сам вытащил у него из-под пиджака пистолет, сунул себе за пояс.

– Кто ещё в машине?

– Никого, – мотнул головой Ренат.

– Ну раз никого, значит, стреляю. Проверим, – я навел ствол на джип.

– Не стреляй! – раздался из машины крик, и с заднего сиденья вывалился мажорчик, Кирилл. Сынок замгубернатора. Нос у него зажил после нашей прошлой встречи, но все-таки чуть окривел.

Вся кодла в сборе.

– Ну и что это было? – спросил я.

Ренат попытался соврать:

– Мы просто здесь стояли и…

– Ага. А эти гопники, скажешь, не ваших рук дело?

Я заметил, как Кирилл прячет телефон за спину.

– А ты, получается, ещё и снимал, – сказал я. – Дай угадаю. Решили меня отходить от души, а этот уродец сидел в машине и снимал, как всё было. Чтобы кайф словить. Телефон – сюда.

Мажорчик насупился и опустил голову.

– Не понимает, – вздохнул тогда я.

Подошёл и врезал ему под дых. Кирилл согнулся, заскулил и протянул телефон. Я сунул гаджет себе в карман.

– Так, короче, расклад такой. Запись этого нападения у меня есть, – я повертел телефоном перед Ренатом. – Оружие я применил правомерно, при угрозе жизни. Даю вам шанс. Засовывайте языки в задницу и сматывайтесь. И больше ко мне не приближайтесь не то, что на метр – на пушечный выстрел. Иначе пущу всё это в ход. И поверь, я смогу доказать, что эти гопники – ваших рук дело.

Молчали оба.

– Не слышу задора в голосе, – сказал я. – Ах да, совсем забыл.

Я подошёл к Ренату и врезал ему в челюсть. Тот отлетел к капоту и сполз вниз, схватившись за лицо.

– Это, скажем так, для восстановления справедливости. За прошлый раз недодал.

Мажорчик попятился, но я его поймал за шиворот.

– Ты не знаешь, на что способен мой отец, – прошипел Кирилл, скрючившись. – Сколько у него власти…

– Не понял, – нахмурился я. – Ты не слышал, что я сказал?

Я схватил его за волосы и пригнул к капоту, приставил к виску пистолет.

– Слушай внимательно. Я – Отмороженный. Мне ничего не будет. Спишут всё на состояние психическое. Понимаешь?

– Не стреляй! – заорал из-за машины Ренат, с трудом поднимаясь. – Не стреляй, он понял!

– Чтобы лучше доходило, надо всё через голову пропускать, – сказал я Кириллу. – Понимаешь?

– Нет, – пролепетал тот.

– Ну, вдалбливать буквально в голову.

Я приложил его лбом о капот. Бам! Кирилл обмяк и сполз под колеса джипа.

– Эх, молодёжь, – вздохнул я, обращаясь к Ренату. – Не доходит всё с первого раза. Короче, пока спущу вам всё на тормозах. Ни к чему мне сейчас эта возня, у меня дела поважнее. Своих гопников найдёшь, к левому хирургу свезёшь на дому. С огнестрелом в травму не суйтесь, там дело автоматом возбудится, а тогда без вариантов, придётся мне вас за яйца брать. А Алексею Робертовичу передай – в следующий раз головой об капот я буду бить не сынка, а его самого. А ты будешь лежать с простреленными ногами. Понял?

– Понял, – пробурчал Ренат, опустив голову.

– Колёса подкачайте, – сказал я.

– Чего? – поднял брови Ренат.

– Говорю, колёса у вас спущены. Подкачайте.

Я присел, выкрутил ниппели из всех четырёх колёс и сунул себе в карман. Шины зашипели и осели. Джип просел на дисках, как уставший слон.

– Доброй ночи, – сказал я и пошёл к своему дому.

* * *

Маэстро сидел в старом пикапе, припаркованном неподалеку от заброшенной стройки, в тени раскидистых вязов. Фары погашены, двигатель заглушен. Он почти не двигался, сидел, сливаясь с ночью – он наблюдал.

Видел, как с дороги съехал джип без номеров. Как вылезли трое и направились к строительному вагончику на пустыре. Топтались возле него какое-то время, тихо переговариваясь. Явно ждали кого-то, как и он.

А потом в поле зрения показался Мороз. И дальше Маэстро смотрел уже буквально не мигая, не мог оторваться. Удар в переносицу, нога в живот, колено в челюсть. Выстрел. Крик. Джип пытается смыться, второй выстрел в лобовое, скрип тормозов.

Мороз работал так, как Маэстро и ожидал. Жёстко и умело.

Из джипа вылез Ренат. Маэстро его узнал. Начальник охраны замгубернатора. Он его видел в прессе, на фотографиях рядом с Коневым. Тот самый Конев, который в своё время приезжал проверять условия содержания в изоляторе, где Маэстро сидел под арестом до суда. Правозащитник, борец за справедливость. А телохранитель у него вон что, по пустырям шакалит.

Потом вывалился мажорчик. Сынок, Конев-младший. Маэстро слышал про него – эксцентричный, неуравновешенный парнишка, вечно встревающий в неприятности.

Мороз разобрался с обоими за три минуты – можно было засекать по часам. Головой об капот, ниппели в карман, и пошёл себе домой.

Маэстро сидел в темноте и улыбался. У него созрел новый план.

Он не хотел убивать Мороза. Просто убить – это слишком просто. Слишком быстро. Он хотел, чтобы Отмороженный страдал. Так страдал, чтобы сам захотел умереть. Вот это будет достойный финал.

А Конев-старший, Конев-младший и их ручной бульдог Ренат – это неплохие, крепкие такие инструменты, которые он сможет использовать против Мороза. И наплевать, если они окажутся одноразовыми.

Маэстро завёл двигатель и тихо, не включая фар, уехал.

* * *

Ночью в дежурную часть поступило два звонка о выстрелах неподалеку от жилого двора, и теперь это было отражено в сводке. Выехал наряд, но ночь была тёмная, в близлежащих окрестностях никого не нашли. Информация не подтвердилась. Оно и верно, гильзы я предусмотрительно собрал, кровь впиталась в землю, да ещё следом ночью прошел дождик. А джип, хоть и на спущенных колёсах, уполз ещё до приезда полиции.

Сводку я отложил быстро. Мы сидели со Светланой в кабинете, разрабатывали версии и план дальнейших действий по Маэстро, когда дверь распахнулась и влетел генерал Абрамов. Сам красный, обмахивается газетой в руке.

– Вы представляете! – воскликнул он, потрясая газетой. – Нашего губера взяли! За взятку! Фээсбэшники его два года разрабатывали, и бах – сразу всё! Пресса раструбила, а я даже не в курсе был! Дело область забрала!

– Ну и что? – сказал я.

– А то, что временно исполняющим обязанности губернатора назначен Конев. Алексей Робертович. У тебя же с его сынком был конфликт? Он теперь баллотироваться будет, внеочередные выборы назначат.

– Ну и что нам губернатор? У нас контора независимая, подчиняется напрямую Москве.

– Ну, знаешь ли, губернатор тоже не последний человек, – Абрамов понизил голос. – Ты бы с ним как-то это… Может, отношения наладил?

– А, вы про это, Сергей Сергеевич? Конечно, – заверил я. – Уже работаю над этим вопросом. Вот даже недавно с сыном его опять разговаривал.

– С сыном? – напрягся Абрамов.

– Да не беспокойтесь. С его сыном всё в порядке. По крайней мере, жив точно.

– Тьфу… Ну ты точно отмороженный. Ты что, опять ему морду набил?

– Я этого не говорил, – хитро улыбнулся я.

– Ну ладно, – Абрамов покачал головой, будто бы не зная, чему и верить, моим словам или тому, что я хотел сказать на самом деле.

– У вас всё?

– В смысле? – недоуменно уставился на меня шеф.

– Мы тут, Сергей Сергеевич, вообще-то работаем. У нас как раз версии свежие появились, наработки. Нам бы…

– Я не понял, ты что, начальника своего из кабинета выставить решил?

– Ну правда, работа, Сергей Сергеевич. Думаем…

– Ай! Что с тобой говорить, – махнул тот рукой, вышел и хлопнул дверью. Стёкло в распахнутой раме задребезжало. С улицы подул ветерок.

Мы остались со Светланой вдвоём. Она всё ещё сидела за своим столом, но теперь что-то торопливо записывала в блокнотик. Причём блокнотик был не рабочий, не тот, в котором она вела заметки по Маэстро. Другой, маленький, в легкой тонюсенькой обложке, и писала она в нём мелким убористым почерком, прикрывая страницу ладонью.

– Что это ты там строчишь? – поинтересовался я.

– Да нет, ничего, – она улыбнулась, поймав на себе мой взгляд, и захлопнула блокнот.

Положила на край стола. Потом подумала, взяла обратно. Раскрыла сумочку, собираясь сунуть его внутрь, но сделала это так торопливо и неловко, что зацепила локтем кружку с кофе. Кружка упала со стола и разбилась, кофейная лужа поползла по линолеуму.

– Вот блин, – вздохнула Светлана, отложила блокнот и пошла за тряпкой.

Тряпка висела на батарее в углу нашего пыльного кабинета, приходилось часто ей орудовать, потому что уборщица заглядывала сюда раз в ледниковый период.

Блокнот остался лежать на столе. Из открытого окна продолжало тянуть ветерком, страницы зашелестели. Обложка была тонкая, и блокнот раскрылся сам.

Я только подошёл к её столу. Пробежал глазами по строчкам.

«Эмоционально нестабилен. Склонен к импульсивным решениям, игнорирует субординацию. В коллективе навязывает свое лидерство, продавливает свою позицию через конфронтацию. Повышенная склонность к риску. Использует юмор как защитный механизм. Рекомендовано дальнейшее наблюдение…»

– Не понял, – пробурчал я. – Это ты про меня корябаешь?

– Ой! – Светлана, не дойдя до батареи, развернулась, подбежала, схватила со стола блокнот, захлопнула его и всё-таки сунула в сумочку. Вжикнула молния.

– Можно посмотреть? – прищурился я.

– Нельзя.

– Но я же видел. Ты про меня что-то пишешь.

– Нет. Тебе показалось.

– Слушай, я не вчера родился. Рассказывай. Что за мутки?

– Никаких муток, – Светлана выпрямилась и посмотрела мне в глаза. Подбородок вскинула, плечи расправила. Включила свою официальную личину. – Я как психолог обязана следить за психологическим климатом в оперативно-следственной группе, созданной для поимки Ордынцева.

– И что ты мне заливаешь? – оборвал я. – Так и скажи: тебя приставили сюда наблюдать за мной и… стучать.

Я не выбирал выражений – а вернее, специально выбирал самые прямые. Это подействовало – Светлана покраснела.