Текст книги "Отмороженный (СИ)"

Автор книги: Рафаэль Дамиров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)

После всего этого Щупин как-то странно на меня поглядывал. Косился, покашливал в кулак, отводил глаза, будто хотел что-то сказать, только никак не решался. Стоял рядом весь такой чистенький, собранный, с этой своей важняковской мордой, а внутри его, видно, что-то так и шкрябало.

– Ну говори уже, – фыркнул я на него. – Что ты мнешься, как студент?

Он сразу встрепенулся.

– Да я ничего… Я просто хотел сказать, что у вас хороший метод работы.

Я хмыкнул.

– Нет, я его, конечно, не совсем одобряю, – поспешил добавить Щупин. – Вы бываете грубы и… рискуете.

– Так одобряешь или нет? – перебил я. – Чего хотел?

Он выдохнул и выпалил:

– Спасибо.

– За что? – вскинул я бровь.

– За науку. Такому нас в академии не учили.

– Учись, студент, пока я работаю, – сказал я.

Щупин ещё раскрыл рот, хотел что-то добавить, только передумал. Так и остался стоять с этим своим выражением недоговорённости на лице. Я его взгляд уловил и мимику тоже. Что-то его явно глодало. То ли сомнения какие, то ли своя мысль в башке засела и теперь давит изнутри. Ну, ладно. Созреет – сам скажет.

Опера уже заковали Кошкина в наручники и, заметно повеселев, поволокли его к машине. Один уселся назад рядом с задержанным, второй прыгнул за руль служебной «Приоры». Вид у обоих был крайне довольный. Раскрыть по дежурным суткам двойное убийство – это почет и удача.

Мы со Щупиным тоже собирались уезжать. Наш водитель стойко дожидался в тени, под деревом, выкуривая одну сигарету за другой, когда меня окликнула Женя.

– Илья Федорович, постойте. Можно вас на секунду?

– Да, конечно.

Я подошёл к ней. Женя чуть заметно улыбнулась. Улыбка вышла светлой и девчоночьей.

– Ты, как всегда, блистал сегодня, – сказала она.

– Ну, работа такая. Не блеска ради.

– Нет, нет, – покачала она головой. – Я видела, как ты снова раскрылся. Работа явно тебе на пользу.

– Ну, ты уже говорила об этом.

– Да, – кивнула она. – И ещё раз повторю, что я рада, что ты вернулся.

Я уже хотел отшутиться, только Женя вдруг добавила совсем другим тоном:

– Если что, ты не должен никого винить.

Я нахмурился.

– Ты про что? За что винить?

Она сразу будто спохватилась.

– Я, может, не то ляпнула. Ладно, забудь, что я сказала.

– Нет-нет, подожди, – сказал я. – Ты сейчас о чём?

– Не могу тебе сказать, – как-то грустно проговорила Женя.

Улыбнулась опять так, что ни черта понятнее мне от этого не стало. Только взгляд у нее стал какой-то странный, загадочный.

– Ладно, понял, – кивнул я. – Значит, это не так важно.

– Придёшь сегодня вечером? – спросила она будто между делом.

Спросила, вроде, легко, а сама даже дыхание задержала, пока ждала, что я отвечу.

– Я шарлотку собралась печь, – тут же добавила она.

– Больше пяти лет я… не ел шарлотку, – сказал я.

– Я помню. Ты же ее любишь.

– Кого?

– Шарлотку, конечно же.

– Ну да, ну да, – кивнул я.

Глава 13

– Да вы совсем охренели, – возмущался начальник УГРО Паровозов, отчитывая дежурную смену.

Седой стоял посреди коридора дежурной части, злой, как черт. Напротив него маячил оперативный дежурный – пузатый капитан, уже немолодой, с одутловатым лицом и виновато опущенными глазами. Он что-то бормотал в оправдание, а его помощник в это время уже отпирал клетку обезьянника, выпуская Полину.

– Евгений Сергеевич, – оправдывался капитан, – ну так она же не сказала, чья она дочь. Кто ж знал…

– А вы фамилию, что ли, не читали? Мороз, – отрезал Паровозов. – Ну так много ли у нас людей с фамилией Мороз? Дважды два сложить нельзя было?

Капитан зыркнул на Полину, когда та вышла из клетки, потирая затекшую шею и с презрением оглядывая присутствующих, и спросил:

– А ты почему не сказала, что у тебя батя сам Отмороженный?

Полина фыркнула:

– Я привыкла всё решать сама.

– И много решила? – хмыкнул Паровозов. – Пошли ко мне в кабинет, поговорим, решательница.

– Мне пора идти.

– Погоди, погоди, – остановил её Седой. – Заявляла же про пропажу подруги. Пошли, обсудим.

Полина поморщилась, но пошла за ним по длинному коридору.

– Чаю будешь? – спросил Паровозов уже на ходу.

– А есть что пожрать, дядя Женя? – сразу откликнулась она. – Такая голодная, слона бы умяла. Я думала, в тюрьме кормят, а тут.

– Слава богу, ты была не тюрьме, – усмехнулся Паровозов. – Камера для административников.

– Для кого?

– Пирожки с капустой будешь? Домашние. Теща напекла.

* * *

Полина сидела за приставным столом в кабинете Паровозова и уплетала пирожки, запивая горячим чаем. Седой же, посозерцав это действо, откинулся в кресле, постучал пальцами по столу и сказал:

– Так. Значит, дело пока по факту пропажи Чижовой не возбуждено. Это подследственность следкома. Не усмотрели они пока состава, понимаешь. Но со своей стороны я обещаю сделать всё возможное. Дам задачу своим операм. Отделение по розыску без вести пропавших подключу. Они ребята бывалые. Начнут искать.

– Неужели дело так трудно возбудить? – пробубнила с набитым ртом Полина. – Ну человек пропал, сколько ждать?

– Решение принимает Следственный комитет. Их подследственность. Тем более что папаша этой Чижовой, которого ты приводила, оказался фейковым. Не такая у него дата рождения и паспортные данные.

Он прищурился и внимательно посмотрел на неё.

– Где ты вообще его откопала?

– Да, – она махнула рукой с пирожком, – знакомого попросила.

– Ты вообще думаешь, что ты делала? – поморщился Седой. – Могла ведь отцу позвонить. Или мне.

– Я сама, – зло пробубнила Полина, жуя пирожок.

– Сама она, – хмыкнул Седой. – Я ж тебя вот с таких лет знаю.

Он показал рукой от пола, обозначая рост гномика, потом посмотрел на неё уже без улыбки.

– А ты так на отца и злишься?

Полина сразу напряглась.

– Это наше с ним личное дело. Он сам виноват.

– Виноват? – Седой зыркнул на неё осуждающе. – Да он ради тебя…

– Что – ради меня? – вскинулась Полина.

Седой тут же осёкся. Даже взгляд в сторону отвёл, будто сам испугался, что лишнее вырвалось.

– Ничего, – отрезал он. – Не могу я тебе сказать. Обещал ему. Сама у него спроси.

Полина застыла, не донеся кружку до рта, а Евгений Сергеевич тихо добавил:

– Если бы не он, ты бы вообще сейчас здесь не сидела.

– Что? – опешила Полина.

– Ничего. Забудь. Ничего я не говорил, – мотнул головой подполковник.

Та запихнула в рот остатки пирожка, с трудом прожевала и проговорила:

– Вы только отцу ничего не говорите, ладно? Ну… что я в тюрьме была.

* * *

Кошкин сидел на заднем сиденье «Приоры», опустив руки так низко, что скованные кисти ушли ниже колен. Со стороны он выглядел сломленным, раздавленным. Только вся эта видимая покорность была ему сейчас нужна для одного – спрятать руки от сидевшего рядом опера.

Когда-то Кошкин неудачно упал и выбил большой палец. Сустав с тех пор так и остался ненадёжным. Стоило нажать как надо или не так повернуть кисть, палец снова начинал гулять. Сейчас это был его единственный шанс. Он закусил губу и надавил. Внутри сухо хрустнуло. Кошкин вздрогнул, быстро огляделся. Сопровождающий ничего не заметил. Водитель тоже не повел и ухом, смотрел себе буднично на дорогу.

Тогда Кошкин, сдирая кожу дужкой наручников, стал стягивать стальное кольцо по кисти. Боль была такая, что нормального человека от неё вывернуло бы наизнанку. Только его уже накрыло. После того, что произошло в доме Алины, после крови, криков и того первого, страшного чувства власти над чужой жизнью его будто подменили. Что-то в нём щёлкнуло, и теперь он не чувствовал себя прежним Андреем, об которого могли вытереть ноги все: и бывшая, и ее хахаль, и начальник. Он чувствовал только одно – дикое желание жить. А жить можно только на свободе.

Кольцо, тихо позвякивая цепочкой, соскользнуло с пальцев. С железа капала тёплая кровь из широкой ссадины. Кошкин этого почти не ощущал. Он только тяжело дышал носом и, не поднимая головы, быстро провернул освобождённую дужку сквозь направляющие. Она встала у него между пальцев острым крюком. Получился кривой железный кастет.

– Н-на! – с криком выдохнул Кошкин.

Он ударил в висок сидящего рядом оперативника, вкладывая в это движение все силы, что в нём оставались. Силой он никогда не отличался, только здесь хватило и этой его злой, лихорадочной решимости. Висок глухо хрустнул. Оперативник даже вскрикнуть не успел, когда крюк пробил висок. Только дёрнулся и сразу осел.

Водитель, услышав отчаянный возглас Кошкина, испуганно обернулся. Ударил по тормозам. Машину качнуло, завизажили шины. Кошкин уже кинулся вперёд, схватил шофера сзади за шею и вонзил крюк наручников ему в горло. Железо пошло в мягкую плоть. Он не остановился – рвал, дёргал, тянул на себя, пока не вскрыл артерию. Водитель забился в конвульсиях, в горле у него жутко булькало. Машина, скрипнув шинами, сорвалась в сторону и с глухим ударом влетела в фонарный столб на обочине.

От удара Кошкина бросило в спинку переднего сиденья. Труп опера вообще перекинуло вперед, он стукнулся о переднюю панель.

Водитель пролетел чуть дальше и головой выбил лобовое стекло. Тело распласталось на капоте, и оттуда лилась кровь, густо покрывая помятый металл. Улочка была немноголюдная, редкие прохожие шарахнулись в стороны. Кто-то в ужасе бросился бежать, кто-то, явно посмелее, схватился за телефон и начал снимать.

И ни одному даже в голову не пришло сразу вызвать полицию и скорую.

Кошкин, весь в крови, выскочил из машины и побежал.

– Он убил их! – выкрикнул кто-то.

– Вызовите кто-нибудь полицию! Остановите его! – прозвучал женский крик.

Только за беглецом никто так и не последовал. Никто не осмелился. Слишком уж он, весь в крови и с бешенными глазами, выглядел устрашающе.

Кошкин свернул в переулок, нырнул в подворотню, пробежал через старый дворик, заросший бурьяном, пересек еще два проулка и выскочил к городской протоке. Кривая речушка, вонючая, полная городских стоков, тянулась через весь этот район, как грязная жила. По берегу густо разрослась акация, так что с улицы туда и не заглянешь.

Там Кошкин и спустился к воде. Присел в тени, быстро смыл с лица и рук кровь, прополоскал одежду, отжал рубаху и снова надел. Теперь он уже не был с ног до головы залит красным. Мокрый, грязный, запыхавшийся, – да, но мокрый человек, да ещё и в жару, не так привлекает внимание. Да и всем, по большому счету, плевать.

* * *

Я сидел в кабинете, когда зазвонил мобильник. На экране высветился контакт – Паровозов. Я нажал кнопку, поднёс трубку к уху.

– Федорыч, это я, – проговорил Седой.

– Ясен пень. У меня ты, вообще-то, подписан. Я уж не совсем одичал за эти пять лет.

Психологиня искоса подняла на меня взгляд из-за соседнего стола. Иногда мне казалось, что Волк приехала сюда изучать не Маэстро, а меня. Маэстро для неё, конечно, интересный психотип. Только, если в психологическом плане я окажусь интереснее маньяка, эта дамочка, пожалуй, очередную монографию напишет именно про Отмороженного.

– Плохие новости, – сказал начальник УГРО. – Кошкин, Андрей. Айтишник, которого ты расколол на месте происшествия…

Он сделал паузу.

– Не тяни кота за жалость, – сказал я. – Говори. Уже чувствую, что дело серьёзное.

– В общем, он убил двоих моих оперов и сбежал.

Я даже выпрямился на стуле.

– Как убил? Вот эта размазня?

– Не знаю как. Но там уже ваши из Следственного комитета работают. Очевидцы говорят, выскочил из машины весь в крови. А на трупах следы от дужки наручников. Он их прямо наручниками убил. Представляешь?..

– Совсем озверел, что ли…

– Ну, получается, так.

Я провёл ладонью по лицу. Вот и разобрали, называется, обычного бытовика. Человечек, которого я ещё час назад мысленно списал в мелкие душегубы с кривой психикой и коротким сроком карьеры убийцы, внезапно вышел на новый громкий виток преступной биографии.

– Слушай, – продолжал Седой, – ты же его раскусил. Скажи мне, что он за человек?

– Обычный на первый взгляд. Я его считал по эмоциям, по оговоркам, по поведению. Улики кое-какие подметил. Знал бы, что сбежит, так… извини. Изучил бы получше.

– И куда он может пойти, ты, конечно, не знаешь, – грустно проговорил Паровозов.

– Знал бы, первым бы тебе сказал.

Седой вздохнул в трубку, помолчал, потом вдруг спросил:

– Как у тебя дела с дочерью?

– С Полиной? – с немалым удивлением уточнил я.

Совсем не ожидал сейчас это услышать.

– Ну конечно, с Полиной. У тебя что, много дочерей?

– Ну, фиг его знает. Официально которую знаю, только одна, – я попробовал было пошутить, только шутка вышла так себе. – А что? Почему интересуешься?

– Да так. Ничего. Просто.

– Слушай, Седой, просто так ты бы про неё не спросил. Ну-ка колись. Чего она там начудила?

– Да ничего не начудила.

– Ага. Так я тебе и поверил. Говори. Или ты мне больше не товарищ.

Тон я сбавлять не стал. Есть такие темы, где неуместно тренировать тактичность.

– Мороз, ты что, с ума сошёл?

– Говори.

На том конце послышался тяжелый вздох.

– Ладно. Я обещал ей, что тебе не скажу… Но, короче, она тут у нас в обезьяннике ночь провела.

У меня в груди сразу будто дёрнулось.

– Твою мать. А что ты мне сразу не сказал, не позвонил?

– Да она вообще никому не сказала, чья дочь. Она, знаешь, так и обижается на тебя.

Я сжал трубку крепче, а Седой проговорил:

– Ты бы рассказал уже ей всю правду.

– Пройдёт время, расскажу, – буркнул я.

– Твоё дело, конечно.

– Как она встряла-то?

– Ничего особенного. Просто послала подальше в грубой форме, ну, как она умеет, одного нашего сотрудника, вот за мелкое хулиганство и загремела.

– А что она вообще делала у вас в полиции? Или это постового, на улице оскорбила?

– Да подругу потеряла, говорит. Мадам легкая на подъем, вот она с каким-то новым мужиком укатила в Сочи. А твоя переживает. Но она же такая, всегда за всех переживает.

Я помолчал секунду. Потом выдал, что смог:

– Ясно. Спасибо, что рассказал.

Пока мы с Седым прощались, в кабинет вошёл Абрамов. Оглядел нас командным взглядом. Сперва меня, потом психологиню.

– Вижу, работаете, – сказал он. – Вот, принимайте ещё материал.

И хлопнул на стол пачку листов. Я подвинул её к себе, взял верхний, пробежал глазами.

– Возбудить нужно – по факту убийства сотрудников ОВД… – пояснил шеф.

– Так это материал по Кошкину, – сказал я, листая свежеисписанные листочки. – Причём тут мы, Сергей Сергеевич? У нас Маэстро в приоритете.

– А при том, что я тут связь усматриваю, – сказал Абрамов.

– Какую?

– Не знаю ещё, какую, – честно ответил он. – Но сам посуди. То у нас в городе тишь да благодать была, а как Маэстро сбежал, так сразу такие зверские убийства пошли. А что, если они сообщники? А что, если это как раз он и помог ему из тюрьмы сбежать? Мы же его так и не нашли. Того, кто яму выкопал. Так что…

Он ткнул пальцем в бумаги.

– Вникайте. В связи с резонансностью дела мы в управление забрали этот материал. Возбуждайтесь.

Последнее слово прозвучало двусмысленно, учитывая новый гендерный состав нашей группы, и Светлана даже чуть покраснела, но на языке следствия это означало не что иное, как возбудить уголовное производство. И в нашей среде частенько в обиходе мелькали такие фразы: я, наконец, возбудился.

Генерал, сгрузив всё на нас, быстренько ушёл, хлопнул дверью.

Психологиня взяла со стола листочки, быстро просмотрела, пробежала глазами один, второй, третий и чуть кивнула, будто поставила самой себе внутреннюю отметочку. Или даже несколько.

– Хм. Интересно, – сказала она. – Тут из материалов видно, что вы очень грамотно сработали с подозреваемым, который тогда ещё даже и не был подозреваемым. Вывели его на чистую воду.

– Оно, допустим, и так. Только что теперь об этом говорить. Он всё равно сбежал. Опера сработали безграмотно, – сказал я. – Упустили. Причём упустили дорогой ценой. Ценой собственной жизни.

Она ещё раз полистала бумаги, задержалась на одном листе, потом на другом и проговорила:

– Что думаю… Тут сообщается о некоем человеке на мосту. Подозреваемый лица не запомнил. Но говорит, что тот остановил его от суицида и… направил. Как именно направил, он не говорит. Но я предполагаю, что Абрамов в чём-то прав, только не про яму. Это действительно мог быть Маэстро.

– Вот как. И почему же? – поинтересовался я.

– Знаете, есть такая теория. Она, вроде бы, и шутливая, а вроде и нет. В общем, про пословицу «рыбак рыбака видит издалека».

– Причём здесь рыбалка? – спросил я, хотя уже понимал, куда она клонит.

– Серийный убийца, как правило, очень тонко считывает людей. Не по науке, конечно, а интуитивно. Он чувствует слабость, страх, стыд, уязвимость. Это помогает ему совершать преступления и оставаться в тени. И если такой человек встречает другого, потенциально способного перешагнуть черту, он тоже может это уловить.

– То есть, получается, – задумался я, – вы хотите сказать, что там, на мосту, был Маэстро, увидел Кошкина и подумал: о, это мой будущий коллега. Ха…

– Ну, не надо смеяться. Вы сильно упростили. Но в общем – да.

– Только Кошкин тогда ещё никого не убил, – сказал я. – Какой из него серийник?

– Он хотел убить человека – себя. А Маэстро – манипулятор, – ответила она. – Он умело управляет людьми. Возможно, он сработал неким триггером. Толкнул в нужную сторону. Способствовал тому, чтобы человек перешагнул черту. Потому что, вероятно, почувствовал, что этот человек на такое способен. Что он может стать тем, кем когда-то стал сам Маэстро.

Я помолчал. Логика в её словах, как ни прискорбно, была.

– И, кстати, – сказала Светлана Савельевна, – вы узнали о судьбе его матери подробнее?

– Занимаюсь, – слукавил я.

А ведь у меня из головы это вылетело. Не до этого было совсем. Только сейчас, после её вопроса, и вспомнил. Надо копнуть и в эту сторону.

Она кивнула, мой ответ её явно устроил:

– Чем больше мы соберём материалов и знаний о личности Маэстро, тем лучше будем понимать, как он мыслит. А значит, и как поступит в следующий момент. Тогда у нас появится шанс его ходы предугадать.

В это время в кабинет вошёл Щупин.

– Илья Фёдорович, – сообщил он с порога. – Я, кажется, расшифровал эти сообщения.

Он выложил передо мной на стол стопку листочков, только теперь уже исписанных, исчерканных, с пометками по краям. Это были те самые скриншоты, что я сделал с переписки Маэстро в электронной библиотеке. С виду, комментарии под книжками, а по сути – шифровка для сообщника на воле.

Я вскинул бровь.

– Да? И что там?

Щупин сразу оживился, подтащил верхний лист поближе и ткнул пальцем в строчки.

– Вот. Смотрите. У них там везде повторяются одни и те же слова. «Красный», «обжиг», «труба», «кольцо», «печь остыла». А вот здесь уже прямее. Смотрите: «печи давно не дышат». Дальше: «У третьей трубы, за кольцом». И вот ещё: «Там, где город раньше лепили из глины». А здесь вообще почти в лоб: «Старый обжиг помнит».

Я взял листы, пробежал глазами. Да, завуалировано. Но не слишком, ведь к книгам эти слова вряд ли подходили – может быть, в сюжете одной из них и была печь, но уж не во всех сразу. Если знаешь, что ищешь, нитка тянется уверенно.

– Ну?

– Это кирпичный завод, – сказал Щупин. – Старый, заброшенный, который за городом в районе южной дамбы. Все фразы туда ведут. И ещё вот, смотрите, тут мелькает фраза интересная: «красная пыль на зубах». А у нас же у местных про этот завод городская байка есть. Что, если ночью туда зайти, кирпичная крошка во рту потом неделю хрустит, зубы повыпадут. Слышали такую?

– Что-то припоминаю, – сказал я.

Там и правда была старая местная страшилка. Для малолеток, алкашей и тех, кто любит ночью лазить по развалинам.

– Так, молодец, – сказал я. – Ты кому-нибудь об этом сообщал?

– Нет, конечно. Сразу вам доложил.

– Молодец. Всё. Пока никому не говори.

Я похлопал его по плечу, встал, подошёл к сейфу, отомкнул и достал табельный пистолет, который мне всё-таки выдали на постоянную носку.

– А вы куда? – встрепенулся Щупин.

– На кирпичный завод.

– Можно с вами?

Я посмотрел на него поверх открытой дверцы сейфа.

– А у тебя пистолет есть?

– Есть. Но он в оружейке. Это надо ехать, получать…

– Значит, нельзя.

– Так я же расшифровал. Я же нашёл этот адрес, – возмутился Валентин.

Я подумал с секунду, потом кивнул.

– Ладно. Из машины выходить не будешь.

– Как это? А зачем тогда ехать? – тут же вскинулся он. Потом поднял палец, его только что осенило. – А! У меня же в кабинете бронежилет есть. Если хотите, я могу надеть.

– И каску надень, – вздохнул я. – И щит возьми.

– Какую каску?

– Пошли уже, броненосец.

– Так за жилетом идти или нет?

Я покачал головой и ничего не стал добавлять. К счастью, на этом мы, наконец, вышли из кабинета.