Текст книги "Отмороженный (СИ)"

Автор книги: Рафаэль Дамиров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)

Глава 16

Полина проснулась от того, что за окном голосил петух, да так, будто из него уже варили бульон. Стёкла подрагивали в рассохшихся рамах, занавеска колыхалась от утреннего сквозняка, и сквозь неё било рыжее солнце, от которого вся комната казалась облитой жидким мёдом.

– Вот блин, – проворчала она, отрывая лицо от подушки, – Как же спать ещё охота. Который час вообще?

Она разлепила глаза и тут же вскрикнула, подскочив на кровати так, что пружины скрипнули.

Над ней стоял человек. Стоял неподвижно, руки по швам, будто часовой на посту. Солнце било из-за его спины прямо ей в лицо, и она не сразу разглядела, кто это, видела только тёмный силуэт и торчащие уши.

– Извини, если напугал, – смущённо проговорил Щупин.

– Ты что тут делаешь? – Полина натянула одеяло до подбородка. – Стоишь надо мной, смотришь. Извращенец, что ли?

– Странное замечание, – ответил Щупин. Он всегда так отвечал, занудно и непрошибаемо серьёзно, и это бесило Полину больше всего. – Я же смотрел на представителя именно противоположного пола. Как я могу быть извращенцем?

– Ты от вопроса не увиливай. Что здесь забыл?

– Жду, когда ты проснёшься, – сказал Щупин. – Мне за тобой поручено следить.

– А сам чего не спишь, охранник? – Полина кивнула на соседнюю комнату, где ему была предоставлена раскладушка.

– Не спится. Ты под утро стала храпеть.

– Чего? – Полина аж привстала. – Чё ты врёшь? Я никогда не храплю!

– Ну не знаю, – пожал плечами Щупин. – Видимо, воздух чистый, климат другой. Сон крепкий. Вот и захрапела.

– Не мели ерунды, – прошипела Полина и ткнула пальцем в дверной проем. – И вообще, выйди. Мне надо встать и одеться.

Она перетянула на себя побольше одеяла и завернулась в него, как в кокон. Щупин развернулся и вышел. Полина посмотрела ему вслед, поморщилась и тихо проговорила:

– Дебил.

В дверном проёме тут же показалась его голова.

– Я всё слышал. Это у вас семейное? Оскорблять меня?

– Да это я не тебе, – Полина натянула улыбку, не слишком убедительную. – Это, вон, петух меня разбудил. Слышишь, кукарекает? Как дебил неумный.

И, будто в подтверждение её слов, из-за окна снова грянуло «кукареку».

* * *

Утром я проснулся с головной болью, а во рту было такое ощущение, будто кошки нагадили и забыли даже прикопать. Вчера мы с Седым вспоминали былое, и одним шкаликом дело, конечно, не ограничилось. Сначала было то тихое летнее кафе с пельменями и салом с горчицей, потом мы переместились в какой-то гриль-бар на соседней улице. А потом…

Я потёр виски, сел на кровати. В голове всплыл кадр: мы с Седым стоим на сцене уже в караоке и орём «Рюмку водки», причём Седой дирижирует микрофоном, а зал свистит, и непонятно, от восторга или чтобы мы поскорее заткнулись.

А потом Паровозов выцепил откуда-то двух девиц, притащил за наш столик, и вот уже он наливает, курлычет с ними, а мне подмигивает: мол, одна твоя, не благодари. Та, которая предназначалась мне, была не то чтобы молодка, но отрихтована по-богатому. Губы, грудь, попа, где надо – всё надуто, где не надо – всё убрано, то ли фитнесом, то ли подтяжками, а кожа чуть подкопчённая солярием до золотистого оттенка. На вопрос, как её зовут, она ответила: «Это неважно, завтра я буду жалеть, а сегодня называй меня Снежная Королева». Ну, чтоб не городить каждый раз всё многочестие, я просто называл её Снежная. Хотя почему загорелая женщина выбрала себе такое прозвище, у меня в голове не укладывалось. Ну да и вправду, неважно.

– В общем, вечер вчера удался, – сказал я вслух и потянулся к бутылке минералки на тумбочке.

– И ночь тоже была неплохая, – раздался голос за моей спиной.

Я вздрогнул, минералка выплеснулась на одеяло. Повернулся. На кровати лежала та самая подкопчённая Снежная. Прикрывшись одеялом в стратегически важных местах, обнажённая Королева смотрела на меня с ленивой кошачьей улыбкой.

– О. Привет. А ты как здесь?

– Ты что, ничего не помнишь? – обиженно надулась она. – Я даже имя тебе своё вчера настоящее сказала.

– Да? – почесал я всклокоченную голову. – Нам вчера было так хорошо и весело, что имена значения не имели.

– Моё имя точно имеет значение. Ты даже удивился и не поверил мне. Мне пришлось фотки тебе показывать.

– Какие фотки?

– Пф-ф. Больше не покажу.

– Ну ладно, тогда до встречи, – махнул я рукой. – Тебе, наверное, пора.

Она снова фыркнула, откинула одеяло, оголив великолепные прелести, встала и наклонилась в поисках белья. Не нашла, плюнула и натянула джинсы и блузку прямо так, на голое тело. Застегнулась, щёлкнула сумочкой.

– Ну, если что найду, курьером отправлю, – сказал я. – Дорогое, наверное.

– Не вздумай, – отрезала она. – Подставишь меня.

– Почему это?

– Ты же знаешь, кто я на самом деле. Или придуриваешься?

– Да, конечно, – согласился я с ней.

Лишь бы побыстрее спровадить. Нет, я ни о чём не жалел, но пора было на работу. Тем более что на часах уже десять, рабочий день давно начался, и где-то в кабинете явно уже мерит шагами паркет и поминает мое имя всуе Абрамов.

– Дверь захлопни! – крикнул я и ушёл в ванную, пока та возилась с босоножками и шипела мне в спину что-то про нынешних джентльменов.

Душ прочистил мозги и освежил тело. Я вернулся в комнату, растёрся полотенцем, выпил ещё стакан минералки. Потом разбил три яйца на сковородку и зажарил их так, чтобы белок схватился, а желток остался чуть жидким. Отрезал шмат колбасы, шлёпнул на хлеб, получился бутерброд-переросток. Красота! Заварил зелёный чай, от кофе отказался, потому что сосуды после вчерашних возлияний и так сужены, что попка у муравья.

Телефон надрывался на тумбочке, звенел и вибрировал, и, казалось, даже подпрыгивал, пытаясь привлечь моё внимание. Я взял, посмотрел на экран. Высветилось «ШеФ». Зашёл в пропущенные. Десять штук. Я сделал вдох поглубже и принял звонок.

– Алло, – ответил я.

– Мороз! Твою мать, ты где потерялся? Я тебе звоню-звоню! – громыхал в трубку генерал.

Я поморщился и отвёл телефон подальше от уха. Голова будто бы взорвалась и теперь гудела на одной ноте.

– Скоро буду. А что случилось?

– Что случилось? Что случилось? У нас новое убийство! Вернее, пока не убийство, тела нет, но… короче, пропала одна очень интересная женщина. И угадай кто!

– Ну, – задумался я, прожёвывая бутерброд, – фамилия, наверное, на «а» заканчивается. Хотя это не точно.

– Гениально! – саркастически воскликнул шеф.

– Угу… Мало вводных. И с какого… я должен угадывать?

– Потому что это Алла Гордеева! Знакома тебе её фамилия?

– Ёшкин пень, – вырвалось у меня. – Это же адвокат. Которая как госзащитник была приставлена к Маэстро, пока его судили.

– Вот-вот, – подтвердил генерал. – Короче, тут уже телефон её пробили. Последний раз он выходил в сеть в ноль часов семнадцать минут. И сейчас недоступен.

– Семнадцать? – переспросил я, и бутерброд буквально встал поперёк горла.

– Ну да. А что, это важно?

– Пока не знаю. Ладно, скоро буду.

– Знаю я твоё «скоро». Вон, даже через трубку перегаром несёт. Тьфу ты, работнички.

– Я не пил, чесслово. Просто проспал. Не привык еще на работу ходить.

– Не лечи мне, Мороз! Я с утра Седому звонил, узнавал по Гордеевой, а он недоступен. Все говорят, на оперативном совещании, а на каком, никто толком сказать не может. Думаю, дай тебе позвоню. Ну, а раз вы оба… Да знаю я ваши оперативные совещания. Видели вас вчера в караоке. Развели бардак. В общем, так… премии тебе по кварталу не будет.

Ну, я знал: если генерал ворчит, значит, всё идёт своим чередом. Единственное, что его успокаивает, это когда я включаюсь в дело и начинаю работать.

– Как же без премии-то, – нарочито печально вздохнул я. – Без премии я не могу. Хоть увольняйся.

– Я тебе уволюсь! Я тебе уволюсь! – испуганно воскликнул генерал. – Будет тебе премия, но чтоб через полчаса был на работе! Не через сорок минут, а через полчаса!

– Я уже на работе, Сергей Сергеевич. Кубатурю тут по-новому делу. Думу думаю.

– Ай, всё, хватит. Давай, жду!

Я отключился. Допил чай, сунул пистолет в кобуру, натянул куртку. Семнадцать минут. Опять семнадцать. Число Маэстро всплывало снова.

* * *

За руль мотоцикла я сегодня не сел. В башке ещё гулял вчерашний карнавал, и доверять себе на двух колёсах в таком состоянии мог только человек, которому жить надоело. А мне пока не надоело. Даже наоборот. Вернувшись в работу, я стал ощущать себя гораздо живее.

Прогулялся пешком до метро, в вагоне подремал, привалившись к поручню, потом от станции – снова ногами прямо до управления. Утренний воздух чуть продул черепушку, но голова всё равно гудела, как трансформаторная будка. Ничего, дойду – отпустит. Или не отпустит. Тогда литр воды, аспирин и божья помощь.

На парковке у крыльца стоял чёрный «Мерседес» представительского класса. Тонировка наглушняк, бока отполированы так, что издалека было видно, как в них отражаются облака. Номера незнакомые, но блатные. Три семерки. Я уже поднялся на первую ступеньку крыльца, когда за спиной раздалось:

– Илья Фёдорович, можно вас на секунду?

Я обернулся. Из «Мерседеса» вылез мужик представительного вида, примерно моего возраста, может, чуть старше. В подбородке угловатая твёрдость, в глазах сквозит ум, но брюшко уже свисает над ремнём, да и седины куда больше, чем тёмных волос. Лицо морщинами посечено, будто жизнь его потоптала, прежде чем усадить в кожаное кресло. Хотя по костюму, по манере держаться и по тачке видно – нуждой тут давно не пахнет. Да и не пахло, наверное, никогда.

– Что вы хотели? – спросил я, решив не спускаться обратно.

– Вы меня не узнали? – поинтересовался мужчина с лёгким удивлением. Привык, видать, что все узнают.

– А я должен знать каждого, кто меня окликает на парковке?

– Моё имя Алексей Робертович Конев. Странно, что вы не видели меня по телевидению. По местному ТВ я довольно часто выступаю.

– А, так это целый замгубернатора ко мне приехал, – протянул я. – Ну надо же. Прямо с утра и праздник.

Конев улыбнулся – только слегка, как политик. Он эту улыбку, наверное, каждое утро перед зеркалом репетировал.

– Давайте обойдёмся без громких слов. Я пришёл к вам с миром. Нужно поговорить.

– С миром? – я всё-таки сошел со ступеньки и подошёл к машине. – А у нас что, война была? Я что-то не в курсе. Пропустил, видимо.

– Ну, может, и не у нас. Но в одном инциденте принимал участие мой сын.

– Не понимаю, о чём вы.

– Ну вы же знаете, – он, не откладывая, достал телефон и показал мне экран.

На видео я собственной персоной палю по колёсам кабриолета. Ракурс с камеры наблюдения, качество паршивое, зернистое. Я досмотрел до конца. Даже с интересом, ведь со стороны-то я себя редко вижу.

– Интересное кино, – сказал я. – Ну и при чём здесь я?

– Давайте обойдёмся без лукавства, Илья Фёдорович. Мы оба прекрасно знаем, что это вы. Но я всё-таки к вам не со скандалом, а с разговором. Давайте поговорим.

– Ну так говорите.

– Не здесь. Давайте отъедем в более тихое, нормальное место.

– Да мне на работу надо, Алексей Робертович, – я кивнул на здание за спиной. – Я и так опаздываю, шеф уже, наверное, три раза вспотел. Если что – звоните, записывайтесь на приём.

– С Сергеем Сергеевичем я уже всё уладил, – спокойно сказал Конев.

И махнул рукой в сторону распахнутого окна на втором этаже. Я посмотрел туда. В проеме, как в рамке портрета, маячила грузная фигура Абрамова. Как медведь на балконе.

– Сергей Сергеевич! – крикнул ему Конев. – Мы тут с вашим подчинённым! Я ненадолго его украду!

Абрамов кивнул, махнул рукой – мол, забирай, не жалко – и скрылся в глубине кабинета. Вот так, значит. Уже и с генералом перетёр, и добро получил. Оперативненько.

– Ну что ж, – сказал я. – Поехали в ваше тихое место.

* * *

Машина выехала из центра и пошла к окраине. За окном сначала мелькали многоэтажки, потом частный сектор с деревянными заборами и спутниковыми тарелками на каждой крыше, потом густая зелень пригорода, и наконец по обе стороны дороги выросли кованые заборы и черепичные крыши элитного коттеджного посёлка. Домики стояли, прямо скажем, не деревенские. Тут даже воздух пах иначе – стрижеными газонами и деньгами.

– Мы что, на отдых едем? – спросил я.

– Если вы не возражаете, – улыбнулся Конев, – посетим моё скромное жилище.

– О как. А я думал, переговорим где-нибудь в кафе.

– Не доверяю я общественным местам, Илья Фёдорович, – ответил замгубернатора и чуть развёл руками. – Издержки положения.

Скромное жилище оказалось трёхэтажным особняком на берегу реки. Забор из жёлтого кирпича, трёхметровые столбы, кованая решётка ворот между ними, камеры на каждом углу. За забором угадывались разве что верхушки стриженых туй и край медной крыши, поблёскивавшей на солнце.

– Ну да, – хмыкнул я. – Это, пожалуй, лучше, чем кафе.

Ворота бесшумно откатились вбок на хорошей, явно импортной автоматике. У створки стоял коротко стриженный охранник в штатском с рацией в ухе. Глазами он меня успел просканировать с головы до ног, пока я выходил из машины, когда та остановилась на площадке из тёмного полированного камня.

Перед домом расстилалась ухоженная лужайка с альпийской горкой, за ней поблёскивал бирюзой бассейн, где-то сбоку журчал декоративный водопадик, стекая по замшелым валунам в маленький прудик. Всё чистенько, вылизано до стерильности и абсолютно безжизненно. Как в глянцевом каталоге загородной недвижимости.

Мы поднялись по широким гранитным ступеням к входу. Тяжёлая дубовая дверь открылась сама, видно, кто-то изнутри следил за нами по камере. Дом внутри был отделан в английском стиле – тёмное дерево по стенам, латунные дверные ручки, охотничьи гравюры в массивных рамах, под ногами паркет-ёлочка, и один он, наверное, стоил больше, чем весь мой деревенский дом вместе с Манькой и колодцем.

Конев провёл меня через холл прямиком в каминный зал. Камин не горел, лето всё-таки, но каменная кладка из серого песчаника выглядела внушительно, так что я не сомневался, что конструкция рабочая. На каминной полке стояли бронзовые часы и пара семейных фотографий в серебряных рамках. Над камином висела оленья голова с ветвистыми рогами.

Охранник вошёл следом за нами и встал у двери, сложив руки перед собой. Конев на него даже не оглянулся. Привык. Этот парень при нём явно не швейцар с ворот, а кто-то поближе к телу. Начальник охраны, может, личный телохранитель. Конев его давно перестал замечать, как собственную тень.

Мне, в принципе, было без разницы. Хоть полк с собой води.

– Устраивайтесь, Илья Фёдорович, – Конев плюхнулся на широкий кожаный диван перед низким столом и обвёл рукой зал. – Чувствуйте себя как дома.

– Ну, мой дом немножко поскромнее, – сказал я и сел напротив.

Поживиться там было чем. На столе красовалась мясная нарезка трёх сортов, розовая сёмга на деревянной доске, сыр с голубой плесенью, крупные оливки, гроздь винограда, какие-то крохотные тарталетки с паштетом и ещё что-то, чему я даже названия не знал, но выглядело очень даже съедобно, а для дня сегодняшнего особенно. Рядом стоял запотевший графин с домашним морсом, бутылка минералки и пузатая бутылка коньяка, явно не из супермаркета. А при ней два широких коньячных бокала, которые полагается греть ладонью и нюхать, прежде чем оттуда пить. Я к таким бокалам всегда относился с подозрением, потому что так и не научился всё это проделывать так, чтоб не чувствовать себя дураком. Мне бы стопку и огурец, а тут церемонии.

– Ну что, Илья Фёдорович, угощайтесь, – Конев разлил коньяк по бокалам и откинулся на спинку дивана.

– Давайте сразу к делу, – сказал я, не притрагиваясь к бокалу. – Я не привык трапезничать там, где у меня недопонимание. Сначала узнаю цель нашей встречи, а потом уже видно будет.

Конев кивнул, будто именно этого и ждал.

– Кирилл! Сынок, пойди сюда! – крикнул он в сторону двери.

В каминный зал вошёл мажорчик. Тот самый, которому я прострелил колёса на кабриолете. Я его сразу узнал, хотя видел тогда мельком. Дизайнерская футболка в модных порезах, золотые висюльки на шее, татуировка, ползущая от шеи на щёку. В прошлый раз, кажется, она заканчивалась под ухом, а теперь доросла почти до скулы. Видать, мастер не дремлет.

Шёл он будто на шарнирах, покачиваясь, как Макгрегор перед боем. Только у Макгрегора за этой походкой стоял левый хук, а тут – расслабон на папашины деньги.

Конев-старший на всю эту клоунаду даже глазом не повёл. Видно, привык, и это у них считалось нормой.

– Вот, – сказал Конев, обращаясь ко мне. – У вас было недопонимание с моим сыном, с Кирюшей. Я человек не злопамятный. Вы сейчас просто извинитесь перед ним, и мы всё забудем. Никаких претензий, никаких заявлений. Чистая страница.

– А, так просто, что ли? – хмыкнул я.

– Ну да, – улыбался Конев. – Только скажите это искренне. И вслух.

– Да, и можно я на телефон сниму, как он извиняется? – встрял Кирюша и уже потянулся за мобильником.

– Ну, это уже у Ильи Фёдоровича надо спросить, – повернулся ко мне Конев. – Вы ведь не против?

– Конечно, не против, – сказал я. – Пусть снимает. Иди ближе, малой.

Я поманил его пальцем. Мажорчик ухмыльнулся, включил камеру, подошёл на пару шагов, потом обернулся к двери и заорал:

– Эй, мама-Вероника! Иди сюда, смотри, что сейчас будет!

– Не называй её мамой, – недовольно проговорил Конев-старший. – Она тебе мачеха, ненамного тебя старше.

Но Вероника уже появилась в каминном зале. Вошла, встала у дверного проёма и застыла, вытаращившись на меня.

– Здравствуйте, – сказал я ей. – Вы тоже пришли посмотреть?

Она же только молчала. Таращилась и молчала. Это была та самая Снежная Королева. Подкопчённая и великолепная, только сейчас больше похожа на Снежную – потому что перепугана до полуобморока. На ней был приталенный батник, застёгнутый под самое горлышко, и я прекрасно понимал, почему. Там, под воротником, красовался мой вчерашний засос.

– Ну, я жду, – кривлялся мажорчик, наставив на меня камеру. – Давай, дядя, извиняйся. Красиво, на камеру, чтоб мне потом выложить.

– Прости меня, Киря, – сказал я.

– О, пошло! – обрадовался тот.

– Прости меня за то, что я сейчас сделаю.

– Чего? – опешил мажорчик.

Я схватил его за загривок и с силой шмякнул мордой об стол. Прямо в тарелку с салатом.

Бам!

Помидорчики брызнули на пол, огурчики разлетелись в стороны, телефон выскочил из его руки и заскользил по паркету. Кирюша мычал, вдавленный рожей в «ботву», а ко мне уже кинулся бык-охранник от двери.

* * *

Евгения отдыхала после ночной смены. В качестве дежурного судмедэксперта ей пришлось выезжать ночью на два трупа, оба в итоге оказались не криминальные. Один допился до остановки сердца, второй вылетел на велосипеде под грузовик, потому что ехал, не глядя по сторонам. Но криминал там или нет, а ночка выдалась тяжёлая, и сейчас, дома, проспала она почти до обеда.

Да и проснулась не так чтобы бодрой. Встала, добрела до кухни, совершенно механически бросила в стакан шипучую таблетку аспирина и стояла, будто пьяная, глядя, как та шипит и крутится, распадаясь белёсой мутью. С каждым годом ночные дежурства давались всё тяжелее. Особенно в последнее время, когда голова забита не работой, а тем, правильно ли вообще было так делать. И она всё время об этом думала. Одна часть сознания говорила – ты всё сделала правильно. Вторая молчала, но с такими субтитрами, что от этого молчания было ещё более тошно, чем от любых слов. Потому что вторая часть знала, что это предательство.

Женя закуталась в махровый халат, хотя в квартире было тепло. Будто хотела отгородиться от всего мира хоть чем-нибудь. Налила себе чашку горячего чая из заварника, плюхнулась на диван перед телевизором и ткнула пультом в сторону экрана.

Шёл её привычный сериал, про который даже нельзя сказать, что он любимый. Бесконечная мыльная штуковина на несколько лет. Сюжет можно пересказать за полминуты, а в остальном героини завтракают, обедают, ужинают, обсуждают мужей, подруг, соседок, начальников, опять мужей, потом пьют чай, потом вино, потом снова обсуждают мужей. Между делом кто-нибудь заболевает, кто-нибудь уходит, кто-нибудь возвращается, и все друг другу по десять раз пересказывают то, что зритель и так видел в прошлой серии. Женя знала, что это мусор. Но мусор такой гладкий, убаюкивающий. Под него можно было не думать.

На экране как раз наступила кульминация. Антонина Петровна узнала, что её муж Пётр Вениаминович тайно посещал платную клинику. По лицу Антонины Петровны поплыла гамма переживаний, камера наехала крупным планом, заиграла тревожная музыка, и Женя даже подалась вперёд, потому что в кои-то веки ей стало интересно, зачем Пётр Вениаминович туда ходил, хотя она могла с хорошим процентом вероятности угадать: в следующей серии окажется, что он просто лечил зуб.

Дзинь!

Дверной звонок ударил по ушам пронзительно и мерзко. Женя вздрогнула и расплескала чай на халат. Она не привыкла, что кто-то вообще звонит в этот звонок. К ней давно никто не ходил. Вот только в последнее время Мороз. Но тот никогда не пользовался звонком. Он тихо стучал своим фирменным стуком – три коротких, один длинный. Сразу давал понять, что это он.

Женя как-то спросила, почему он так стучит, можно же просто позвонить. Мороз пожал плечами и сказал: привычка. Чтобы быстро отличить своего и чужого.

Хотя какие тут чужие? Какие тут свои… Никого у неё нет.

Женя вздохнула, поставила чашку на столик и пошла открывать. Интересно, кто бы это мог быть. Утюги давно не носят на продажу по квартирам, иеговых запретили, а управдомиха к ней не хаживала с тех пор, как Женя отказалась скидываться на клумбу перед подъездом. Один фиг эту клумбу удобряли собачки со всех окрестных домов, и ничего путного там не вырастало.

Она щёлкнула замком и распахнула дверь.

На пороге стоял Маэстро.

– Ну, здравствуй, сестрёнка, – тихо проговорил он и шагнул внутрь.

Женя отступила на полшага. В горле пересохло, а внутри уже стало холодно.

– Ты, – выдохнула она.

– Не обнимешь меня? – он распростёр перед ней руки и улыбнулся.