Текст книги "Отмороженный (СИ)"

Автор книги: Рафаэль Дамиров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)

Сука. На этот раз я опоздал.

Я присел рядом с телом, обыскал. Только новый телефон, экран заблокирован. Кожа уже остывала. Он был мёртв минимум час, может, больше. Я бы, выходит, не успел, даже если бы сразу всё разгадал. Маэстро рассчитал время так, чтобы я приехал и увидел только вот этот печальный, отвратительный результат. Он хотел именно этого – чтобы я стоял над трупом и понимал, что снова проиграл.

Но почему-то я не расстроился, что опоздал. Потому что Кирилл Конев был мразью, и я это знал. И убил тот его не потому, что паренёк ему мешал, а потому, что… Хрен его знает. Хотел поставить меня перед выбором. Жалеть или не жалеть? Искать убийцу мажорчика или махнуть рукой? Нет, все это не то.

Но закон есть закон, убийство есть убийство, и я обязан работать, даже если жертва при жизни заслуживала хорошего пинка под зад, а не многих часов труда следственной бригады.

Я достал телефон и набрал Седого.

– Старый. Бери опергруппу и дуй в заброшенный пионерский лагерь «Пламя». Двадцать кэмэ по лесной дороге на юго-запад. Тут труп. Кирилл Конев, сын замгубернатора.

Пауза на том конце была долгой.

– Ты серьёзно? – хрипнул Седой.

– Считаешь, я бы так шутил? Серьёзнее некуда. И это Маэстро.

– Ёпрст, – выдохнул Паровозов. – Илюха, ты понимаешь, что сейчас начнётся?

– Понимаю. Поэтому побыстрее давай.

Я убрал телефон и посмотрел на мёртвого мажорчика. Татуировка на шее, золотые висюльки, дизайнерская футболка в порезах. Весь расфуфыренный, нет только самого главного – жизни.

Где-то далеко, за лесом, загудела машина. Птицы, наконец, подали голос, и на сцену, прямо на грудь Кирилла, которого я перевернул, спланировал жёлтый берёзовый лист. Рановато для листопада. Лето ведь ещё.

Я сел на край сцены, свесив ноги, и стал ждать опергруппу. В голове крутилось одно: Маэстро убил сына замгубернатора. Теперь Конев-старший поднимет на уши весь город, всю область, все федеральные структуры. И вся эта махина обрушится на меня, потому что я – тот, кто совсем недавно учил его сынка правилам вежливости.

И именно этого Маэстро и хотел. Несчастный недоросль просто оказался ему в этом полезен – своей неприкаянной жизнью, а потом своей смертью.

Жёваный протокол.

Глава 24

Утром Полина проснулась от крика петуха, но в этот раз пернатого уже не проклинала и даже привыкла. Этот горластый стал её будильником.

Девушка сладко потянулась, выбралась из-под одеяла, босиком прошлёпала к зеркалу, оглядела себя, чуть повернувшись. Растрёпанная и без косметики, да ещё с примятой щекой от подушки.

– Ну и рожа у тебя, Шарапов, – улыбнулась она отражению.

По дверному косяку кто-то постучал. А больше постучать было бы и некуда – двери нет, только занавеска.

– Открыто, – отозвалась Полина, не оборачиваясь. Она уже знала, что это Щупин, кто же ещё.

Повернулась и оторопела. Это и вправду был Валя, вот только в руках у него красовался букетик полевых ромашек, ещё в росе. Видно, с утра пораньше нарвал, пока она спала.

– Смотри, чего нашёл, – улыбался Щупин. – Надо бы в воду поставить. Куда-нибудь вот сюда, на тумбу, или вот…

Он кивнул на горбатый телевизор, старый «Рубин’у стены, накрытый плетёной 'паутинкой» с кисточками.

– Это ты кому подарить хочешь? – спросила Полина.

– Да никому, – смутился парень. – Просто красиво же. Поставим, и будет радовать глаз.

– А-а-а, – улыбнулась Полина. – А я думала, ты ко мне подкатываешь.

– Да нет, что ты, что ты, – замахал руками Щупин.

– Ну ок. А я думала, сходим куда-нибудь, погуляем вместе.

Парень замер, будто его приморозило, а потом оторопело спросил:

– Да? А что, можно?

– Ну нет, конечно. Ты же не подкатываешь. Ты просто букетик притаранил. Для интерьера.

– Ну да, да, – Валентин опустил глаза и стал ходить по комнате в поисках вазы.

Вазы, понятное дело, он не нашёл. Зато на кухне обнаружил пластиковую бутылку, удивительно сноровисто обрезал её ножом, налил воды и сунул туда ромашки.

– А ничего так, – проговорил он, делая вид, что любуется. – Уютно стало.

– Слушай, Валентин, – сказала Полина. – Дай мне свой телефон. Посмотрю хоть, что в мире делается. Я тут одичала совсем.

– Не положено, – буркнул Щупин.

– Ну дай. Пожалуйста.

– Илья Фёдорович меня убьёт, если узнает, что я тебе телефон дал.

Говорил он это твёрдо, но как-то на одной ноте. Полина прищурилась и выставила коленку.

– А если он узнает, что ты ко мне яйца подкатываешь, тем более убьёт. Я ему скажу, что ты мне цветы даришь.

– Ну я же не тебе их принес…

– Ага. Рассказывай. Телефон дай, – она протянула руку.

Валентин замялся. Покрутил телефон в руке. Потом вздохнул.

– Ну ладно. Тебе принес. Да, тебе. И что такого? – он вдруг расправил плечи. – Подкатываю. И что? Подкатить не могу?

– Ну вот. Так лучше, – улыбнулась Полина. – Сразу бы и признался.

– А куда мы с тобой пойдём? – осторожно спросил Щупин. – Тут же некуда… Лес да озеро.

– Я подумаю. Телефон давай.

Валентин протянул ей смартфон. Полина деловито набрала код разблокировки и тут же с ещё большей скоростью стала тыкать в экран.

– Не понял, – Щупин почесал затылок. – Ты откуда мой код знаешь?

– Господи, что там знать. Один, два, три, четыре.

– Ты подглядела?

– Да у тебя он на лбу написан, этот код. Ты когда его набираешь, ты его даже вслух бормочешь. «Один, два, три, четыре».

– Да? Не замечал за собой, – искренне удивился Щупин.

Он стоял и смотрел на неё. Полина скосила глаза.

– Ну что? Так и будешь стоять? Мне подруге позвонить надо.

– Только подруге. И не говори, где ты.

– Да не скажу я. Всё помню не хуже тебя. Что я, совсем уже? Выйди.

Она замахала на него рукой – одной кистью, и вышло так, будто барышня галантного века, охваченная тоской, просила: «Ах, подите». Щупин ещё помялся, оглядываясь, потом, увидев железное ведро, дёрнул плечами, подскочил к нему и зашагал к колодцу за водой. Полина дождалась, пока его шаги стихнут, и набрала в поисковой строке запрос.

Её давно мучило кое-что. И вот теперь на экране всплыла фотография. Полина смотрела на неё долго, не мигая. Ей казалось, что прошла целая вечность. Пальцы сжали телефон до хруста.

Она вскочила, прошлась по комнате. Снова увидела своё отражение в зеркале и со злостью швырнула телефон прямо в него. Зеркало пошло трещинами, но не рассыпалось. Телефон отскочил и упал на пол, защитный чехол спас его от смерти. Но поднимать его Полина не стала.

Вышла на кухню. Взяла самый большой нож из тех, что нашла в ящике. Острое лезвие тускло блеснуло. Сунув нож в длинный рукав толстовки, она вышла на крыльцо.

Щупин уже шёл от колодца с полным ведром, обильно расплёскивая воду на дорожку.

– А где телефон? – тут же спросил он.

– Упал, – буркнула Полина и зашагала по деревенской дороге, не оборачиваясь.

– Эй, ты куда? – крикнул ей вслед Щупин.

Она не ответила.

* * *

Деревенский магазин был единственной торговой точкой на всю округу. Продавалось тут всё помаленьку – от хлеба и туалетной бумаги до замороженных окорочков и соломенных шляпок. Да и сам магазин был обыкновенным донельзя: низкое бревенчатое здание с вывеской «Продукты», на входе тюлевая шторка с грузилами от комаров по низу.

Когда Полина вошла, загремев этими грузилами, внутри уже был один посетитель. Небритый мужичонка в замызганной тельняшке, с мятой кепкой, картинно прижатой к груди, что-то канючил у прилавка.

– Ну, Любаш, ну запиши ты на меня самую маленькую чекушечку. Ну, Любань, брошу, ей-богу.

– Ага, запиши, – круглолицая продавщица Любка листала потрёпанную амбарную книгу, в которой фиксировала сельчанам продукты под запись. – Ты ещё за позатот месяц не рассчитался. У меня тетрадь уже опухла от твоих долгов.

– Ну у меня калым появился, ей-богу, отдам.

– Вот когда отдашь, тогда и приходи. С деньгами приходи, без денег – не приходи. Всё.

– Так ежели у меня деньги будут, зачем я буду просить под запись? Ты подумай, Люб, логики нет в твоих словах.

– Шагай отсюда уже, пока я тебе твою логику не приложила, по хребтине, например.

Алкашик обернулся на Полину, расплылся в неполнозубой улыбке.

– Здрасьте, красавица. Я, конечно, дико извиняюсь, но не будет ли у вас сто рублей до получки? Мне срочно нужно в аптеке лекарство купить.

– Слышь ты, – прикрикнула на него Любка. – Иди отсюда. Нет у нас аптек, и лекарство ты одно пьёшь, самогон да водка называется. Катись, пока участкового не вызвала.

– Ой, да ладно, всё, ухожу, ухожу, – пробурчал алкашик, звякнул грузилами на шторке и вышел.

Полина подошла к прилавку.

– О! – Любка упёрла руки в бока и оглядела её. – Ты чего такую кислятину на лицо нацепила? Умер, что ли, кто? Или влюбилась в женатика?

– Любань, дай позвонить.

– В смысле позвонить? Возьми свой телефон да позвони. Это раньше у нас тут стационарный стоял, вся деревня бегала. А сейчас сотовая связь берёт давно.

– Понимаешь, у меня телефона нет.

– Как это нет? Разве такое бывает сейчас? Вон, у Ермолая, что приходил, и то есть. Правда, убогенький, кнопочный и с трещиной… Но звонит.

– Сломался у меня, – отрезала Полина.

– На, – Любка гордо протянула свой новенький смартфон и ждала восхищения, поворачивая его, чтобы блеснули в свете ламп целых три камеры на задней панели. Но Полина взяла его, как обычный кирпичик, и вышла на крыльцо.

Натянула на лицо улыбку, это удалось с трудом. Пошло соединение.

– Привет. Это я. Узнал?

Голос на том конце что-то ответил.

– Да, тут у меня телефон сломался. Звоню от знакомой. Слушай, я тут в деревеньке одной застряла. Можешь меня забрать?

Пауза.

– Ну всё, жду тогда.

Она нажала отбой, вернула телефон Любке, совсем коротко её поблагодарив, и пошла к автобусной остановке.

* * *

Под крышей этой облезлой бетонной коробки было неуютно и даже будто холодно, несмотря на то, что стояло лето. Кругом окурки, битые стёкла, на лавке непристойная надпись маркером. Полина, тихо вздохнув, села и стала ждать.

Через полчаса к остановке подкатил старый угловатый пикап.

Увидев машину, она тут же встала и пошла к ней. Распахнула дверь, села на пассажирское сиденье.

– Чего так долго? – буркнула она.

– Ну ты и забралась, – улыбнулся Маэстро, не снимая тёмных очков. – Пока нашёл эту дыру.

Он чуть присвистнул, но быстро, коротко. Потом губы снова стали ровными, чуть сжатыми, будто в некотором усилии, но на это Полина уже не обратила внимания.

– Поехали отсюда.

– Куда едем?

– В город. Только я знаю тут дорогу покороче. Через лес, по грунтовке, зато быстрее доедем.

– Хочешь, чтобы побыстрее? – спросил Маэстро.

– Хочу, – буркнула его пассажирка.

– Что-то ты невесёлая какая-то.

– Нормальная, – отрезала Полина. – Давай, сворачивай вон туда.

Она ткнула рукой на уходящую в лес грунтовку. Маэстро переключил передачу, и пикап свернул с асфальта, пополз по разбитой колее. Густые кроны деревьев сомкнулись над машиной, и стало темно, будто они ехали по тоннелю. Свет пробивался только пятнами, и в них густо крутились мошки.

– Красиво тут, – сказал Маэстро. – Тихо.

Полина молчала.

– Не хочешь поболтать, что ли? – спросил он.

– Нет.

С болота потянуло сыростью, дорога стала совсем плохой, пикап переваливался с кочки на кочку. Маэстро крутил руль, объезжая лужи.

– Так. Останови, – вдруг сказала Полина.

– Зачем?

– В туалет надо.

Маэстро остановил пикап. Двигатель перестал урчать, и стало тихо. Только птицы переговаривались где-то в верхушках деревьев и висел комариный звон.

И тут Полина из рукава толстовки резко вытащила нож и приставила лезвие к горлу Маэстро. Под самый кадык. Рука у неё не дрожала.

Маэстро даже не дёрнулся. Только чуть повернул голову и посмотрел на неё, будто это был не нож, а зубная щетка.

– Как ты узнала? – спросил он.

– Нашла твоё фото в интернете, – процедила Полина. – Ты ведь даже не прячешься.

– И что теперь?

– Я тебя зарежу, – прошипела она, вдавливая лезвие ему в кожу. Выступила тонкая полоска крови, потекла по шее за воротник. Маэстро не поморщился.

– Ты же тут не просто так, ты вышел на меня специально, – голос у Полины срывался, но нож она держала с силой. – Затеял какую-то свою мерзкую игру. Ты убил мою мать, тварь.

– Так и есть, – кивнул Маэстро. И от этого кивка лезвие чиркнуло ему по коже глубже, кровь побежала сильнее. Он, казалось, даже не обратил внимания.

– Ты смелая… В отца.

– Думаешь, я боюсь? Дам заднюю? Думаешь, не смогу?

– Думаю, сможешь, – сказал Маэстро. И сказал это так буднично, что у Полины побежал холодок по спине. Он не боялся и не каялся, сидел с ножом у горла и ровным голосом разговаривал, будто они обсуждали погоду. И это бесило её больше всего. Она представляла эту встречу совсем по-другому.

Он должен был ползать на коленях и просить пощады. А он сидел и улыбался.

– Скажи… чего ты боишься? – спросила Полина. – Хоть чего-нибудь?

Маэстро помолчал. Кровь из пореза всё ещё текла, пропитывая ткань толстовки тёмным пятном.

– Одного боюсь, – проговорил он. – Что не отомщу и не закончу свою игру.

– Твою игру? – переспросила Полина.

– Нашу, – ответил Маэстро.

И в тот же миг одним движением он перехватил её руку. Пальцы у него оказались железные, и хватка была мёртвая. Полина ударила, вложив все силы, лезвие и вправду чиркнуло по горлу, но Маэстро уже отпрянул, и нож лишь скользнул по коже, оставив второй длинный порез. Кровь потекла сильнее, но рана получилась поверхностная, неопасная.

«Не достала, не хватило доли секунды» – с горечью подумала девушка.

Досада придавила тяжёлым камнем. Надо было бить сразу, молча, как он всех режет. А она заговорила, хотела выяснить, хотела сказать – и эти секунды стоили ей всего.

Маэстро выкрутил ей запястье. Нож коротко звякнул, выпал из пальцев на резиновый коврик, там звук сразу же погас. Полина рванулась, попыталась ударить свободной рукой, но он перехватил и её.

Маэстро держал теперь обе тонкие руки одной своей – глаз его было не видно за очками, а губы вдруг дрогнули, всего на долю секунды, и невозможно было бы понять, улыбка это или, может быть, гримаса отвращения. В тот же момент второй рукой ударил точно, в висок.

Кулак мелькнул у Полины перед глазами.

А потом стало темно.

* * *

Щупин обнаружил пропажу через двадцать минут. Сначала нашёл телефон на полу, заметил разбитое зеркало. Потом обыскал дом, двор, огород. Сбегал к Михалычу.

– Полька? Да она к магазину пошла, я видел, – сказал старик, набивая самокрутку. – А чего?

Щупин припустил туда же. Любка подтвердила – была, звонила кому-то с её телефона, потом ушла к остановке.

– Кому… кому звонила? – Щупин побледнел.

– Да почём я знаю, она тут на крылечке разговаривала. Сказала «можешь меня забрать» и всё.

Щупин стоял посреди деревенской дороги и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Полина сбежала. Полина, которую ему доверил Мороз. Полина, за которую он отвечает головой. И которая почему-то так дорога ему самому.

* * *

Я сидел в кабинете и ковырялся в старых материалах, когда дверь без стука распахнулась. Думал, вернулась Светлана. Она уже два дня моталась по родственникам потерпевших от прошлых художеств Маэстро, ещё тех убийств, давних, совершённых до того, как я его взял и упаковал на пожизненное. Света была уверена, что мы что-то упускаем, что у Ордынцева есть свой внутренний алгоритм, своя логика. Хотела подловить его, спрогнозировать дальнейшие ходы, а я упирался и твердил, что она ошибается. Что он просто зверь, просто убивает, и нечего тут городить теории. Ну да, число семнадцать для него имеет свой сакральный смысл, а дальше – тупик. Он просто на нём застрял, и ничего это не значит. Маньяк и маньяк, голая звериная натура.

А Светлана упиралась в ответ. Говорила, что и сбежал он затем, чтобы совершить нечто ужасное, и именно поэтому, мол, он не прячется. У него была возможность покинуть город, затаиться где-нибудь в глухомани, да хоть вообще уйти через Казахстан, раствориться за границей, как делают прошаренные люди. Однако же он снова и снова объявлялся здесь, в этом городе, где жил и работал я.

«Он играет с нами, Илья», – говорила она с таким видом, будто выкладывала передо мной козырного туза. «Ему нужен зритель».

Но на пороге теперь стояла не Света.

В дверной проём ввалились два незнакомых хмыря в потёртых джинсах и футболках, а поверх – ещё и в накинутых джинсовых рубахах с закатанными рукавами. Жара стояла – не до рубашек, так что зачем они накинуты, я понял сразу, тем более что под расстёгнутыми полами проглядывали характерные бугры. Оба были с наплечными кобурами скрытого ношения.

За ними появился Седой. Начальник уголовного розыска города, подполковник, мой старый кент Паровозов собственной персоной. Только вид у него сегодня был такой, будто он не по службе к товарищу заглянул, а на похороны собрался.

– Извини, Илья Фёдорович, что без стука, – мрачно проговорил он и остановился у порога. – Я за тобой.

– В смысле – за мной? – поднял я на него глаза. – Что опять за срочный повод, и почему я не слышал?

Седой коротко кивнул своим операм:

– Выйдите.

Те послушно вышли и встали по обе стороны двери, как два гончих пса у будки. Паровозов плотно прикрыл дверь за ними, подтащил стул, сел рядом со мной. Тяжело вздохнул, будто ему предстояло сообщить, что кто-то умер.

– Ну, в общем, дело по убийству Конева-младшего область забрала, сам знаешь, – проговорил Седой, не глядя на меня.

– Ну, ближе к делу, – поторопил я.

– Тут такое, короче… – Паровозов достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист и протянул мне. – Постановление, на, смотри. О твоём аресте.

Я глянул на бумагу, потом на него.

– Чё, тебе мозги продуло, старый?

Седой не поднимал глаз. Сидел, ссутулившись, упёршись локтями в колени, и разглядывал собственные ботинки, будто впервые их увидел.

– Ну, ты почитай.

– Да пошёл ты.

Я смял это постановление и швырнул в мусорную корзину. Бумажный комок стукнулся о дно с глухим звуком, и в кабинете повисла тишина.

– Ну ладно, эти дебилы, – сказал я. – Ну ты-то. Мы с тобой сколько лет вместе. Сколько всего повидали.

Я покачал головой и уставился на Седого. Тот по-прежнему избегал моего взгляда.

– Все улики против тебя, Илюха, – мрачно проговорил Паровозов.

– Какие ещё улики? Что ты несёшь? Я приехал на место, а Кирюша – труп. По наводке приехал от Маэстро. Из окурков он, сука такая, сложил слово «Пламя». Так ещё и не сразу.

– Так вот, в том-то и дело.

– Что «в том-то и дело»?

Я начал уже всерьёз закипать, хотелось даже схватить его за грудки да встряхнуть, чтоб говорил как человек. Какого чёрта он из меня дурака делает?

– Нет там никаких окурков. И никакого слова.

Я даже подался вперёд.

– В смысле – нет?

– В прямом. Повторный осмотр провели. Нет там ничего. Ни окурков, ни слова выложенного. Чисто.

– Ну вот же, на телефоне есть, – я потянулся за смартфоном. – Я же снимал.

– Следствие считает, что ты и сам мог сложить окурки, сфотографировать, а потом убрать.

Я почувствовал, как до зубовного скрежета сжимается челюсть. Мог. Я всё мог.

– Да на хрена мне это надо? – я откинулся на спинку стула и посмотрел на Паровозова так, будто он мне только что рассказал, что Земля плоская.

– Если бы окурки были от Маэстро, там должны были остаться его биологические следы. Если он курил – слюна, ДНК. Это бы всё подтвердило. Он же никогда ничего не скрывает, не заметает следы. А тут… пусто.

Седой говорил глухо, на одной странной ноте, какой я у него никогда не слышал – так, будто убеждал не меня, а самого себя.

– Хрен с ними, с этими окурками. Ну, допустим, пришёл Маэстро, почистил квартирку и ушёл.

– Там печати были нетронутые, – продолжал Паровозов. – Квартира опечатана.

– Ну, я тебя умоляю, – саркастически скривился я. – Он аккуратненько отклеил, потом обратно приложил. Любой стажер знает этот фокус с бумажкой на косяке двери. Так, для виду клеят.

Седой помолчал, потом достал телефон и включил запись. На экране замелькала чёрно-белая картинка – ночью все кошки серы, а все не слишком новые телефоны снимают, как могут. Строительный пустырь, ночь, фонарь выхватывает из темноты знакомую фигуру – мою. А напротив – мажорчик Кирилл. И вот я хватаю его за шиворот и с хрустом прикладываю рожей о капот чёрного джипа. Запись обрывалась как раз на том месте, где мажор сползал по бамперу.

– Это откуда у тебя? – удивился я.

– Это видео нашли у него в телефоне. У Кирилла, у… жертвы.

– В телефоне? Ну, рехнулись, что ли, это же не он снимал. Кто-то другой снимал, на другом телефоне, а ему переслали.

Седой даже кивнул.

– Пусть. Но какая разница, кто снимал? – тихо спросил он. – Вот видно твоё лицо. Вот ты его бьёшь. Потом пробили его телефон – он тебе звонил незадолго до смерти. Конфликт у вас, это тоже все знают. Полагают, что он назначил тебе встречу, ты приехал и задушил его.

– Совсем, что ли? Его же Маэстро убил.

– Тоже нестыковка, Илюха, – грустно проговорил Седой и потёр переносицу. – Маэстро убивает ножом. Все жертвы – с колото-резаными ранами. Нож с узким острым клинком. А Конев-младший задушен.

Я откинулся на стуле и прикрыл глаза. Вот тебе и расклад. Вот тебе и охота на маньяка. Пока я ловлю Ордынцева, кто-то тихо и аккуратно сливает меня. Ну ясно кто… сам Маэстро.

– Звонил, говоришь, – пробормотал я, вспоминая. – Ну, точно, мне же звонил какой-то сиплый голос. Сказал одну фразу. Так я ж тебя просил этот номер пробить, помнишь? Даже скидывал тебе его.

– Следствие считает, что ты так подстраховался, – Седой произнёс это с такой тоской в голосе, что у меня зазудел кулак – так захотелось врезать ему, чтобы очнулся.

– То есть что получается? – я поднялся и прошёлся по кабинету. – Этот мажорчик якобы позвонил мне, позвал встретиться, а я его там задушил? А потом я сам же вызвал ментов? Ну не бред ли, Седой?

– Пока всё против тебя, – повторил Паровозов. – Папаша его такую бучу поднял. И прокуратуру взбаламутил, и начальство. До самого верха дошёл. Они на Абрамова давят.

Он помолчал и добавил уже совсем тихо:

– Ну, если что… ты не виноват, Илюха. Ты же знаешь. Разберёмся. Ну, пока что…

– Что значит «если»? – я резко развернулся к нему. – Твою же мать! Ты-то, старый пень, во мне сомневаешься, что ли? Когда я вот тут стою и с тобой разговариваю?

Седой молчал, опустив глаза.

И это молчание, без слов и без оправданий, ударило сильнее любого обвинения. Мы с ним двадцать лет по одной грязи ходили, из одной фляжки пили, друг друга из таких переделок вытаскивали, что и вспоминать тошно. А тут – молчит. Глаза прячет. Значит, допускает. Хоть на полпроцента, хоть на краешек мысли, но допускает, что я мог убить.

– Ладно, – выдавил он наконец. – Пойдём. Сейчас поедем в Управление, оформим всё как положено.

– Бегу, и волосы по ветру, – усмехнулся я.

Седой вспыхнул.

– Думаешь, мне приятно? Ты меня, между прочим, заставляешь друга повязывать.

– Друзья, конечно, друзья, но держи по-дружески, – и тут уж я врезал Седому в челюсть.

Бам!

Паровозов даже не успел отшатнуться. Голова мотнулась вбок, он завалился вместе со стулом, грохнулся на пол и затих.

– Это тебе за то, что сомневаешься во мне, – сказал я ему, хотя и знал, что он ни черта не услышит. – Жаль, что ты в отключке. Ну ничего, очухаешься – думаю, до тебя дойдёт.

Я подошёл к сейфу, открыл тяжёлую дверцу и достал пистолет. Взял ключи от мотоцикла, сунул в карман.

Распахнул дверь кабинета.

Два опера никуда не делись, стояли по бокам, один листал телефон, второй ковырял ногтем заусенец. Увидев меня одного, без начальника, оба заметно напряглись, переглянулись и одновременно сунули руки под рубашки, к кобурам.

– Мужики, там вашему начальнику плохо стало, – озабоченно проговорил я и кивнул в глубину кабинета, где на полу, раскинув руки, лежал Паровозов. – Работа, конечно, больно нервная. Ну-ка быстро, помогите.

Они рванулись внутрь, от старания оттолкнув меня плечами, подбежали к Седому, присели, стали тормошить. А потом до них дошло, что у начальника на глазах опухает челюсть, да и вообще что-то тут не так. Особенно сообразительным оказался тот, что повыше. Он резко развернулся и метнулся к двери.

Вот только я к тому моменту уже рванул по коридору.

– Стоять! – заорал опер.

Он то ли оказался спортсменом, то ли просто хорошо бегал и был гораздо моложе. В три прыжка настиг меня. В голове даже мелькнула неуместная мысль: эх, надо снова по утрам начинать бегать, совсем разленился.

На выходе из здания я притормозил у тяжёлой входной двери, чуть приоткрыл её, выскочил на крыльцо, а когда преследователь тоже попытался выскочить следом, я резко распахнул дверь обратно и с силой захлопнул.

Хрясь!

Железная створка припечатала ему прямо в лоб. Опер отлетел на спину, застонал. Хорошо, видно, приложило: он пока что всё лежал и даже не пытался подняться. Из коридора послышался топот – подбегал второй.

– Ну куда ж вы, ребята, лезете, – пробурчал я.

Этот явно был позлее, потому что уже на бегу выхватил пистолет и теперь поднимал ствол. Стоя прямо на ярком солнце, я не стал убегать – сделал вид, что рванул с крыльца по ступеням, но на самом деле обогнул колонну и встал за ней. Опер распахнул створку, выскочил наружу, вернее, думал, что выскочил. На самом деле он уже летел щучкой, потому что я подставил ему подножку. Расчёт оправдался: он покатился вниз по бетонным ступенькам, а пистолет загрохотал отдельно от хозяина, подпрыгивая и позвякивая на каждой ступеньке.

Я подскочил к нему, схватил пистолет, одним движением выщелкнул магазин, дёрнул затвор, выбрасывая патрон из ствола. Патрон блеснул на солнце и звякнул об асфальт. Магазин я сунул в карман, а разряженный ствол положил на перила крыльца. Опер стонал, еле подняв голову и хватаясь за ступеньки в попытках сообразить, где верх, где низ.

Я же больше ничего и никого не ждал – вскочил на мотоцикл, провернул ключ, двигатель рыкнул. Газанул с места и вылетел со двора Комитета, провожаемый запоздалым окриком откуда-то сзади.

* * *

На съёмную квартиру соваться было нельзя – там наверняка уже ждут. Я отъехал ещё на пару кварталов и загнал мотоцикл в гаражный массив, там спрятал его в старый железный контейнер на задворках. Про этот гараж не знала ни одна живая душа. Вот не зря ещё неделю назад выкупил его у местного алкаша без всяких договоров и расписок, просто за наличку, а тот, скорее всего, и сам его когда-то заполучил самозахватом на муниципальной земле. Много таких гаражиков притулилось на старых дворах, и про многие уже никто толком не помнил, кому он принадлежит. Там же у меня были запасные левые симкарты и кнопочный телефон, который трудно отследить. Когда вышел на «войну» с Маэстро, зная хитрость и изощренность его грязных методов, подстелил себе соломку. Там же хранился обрез, его тоже прихватил, закинув в спортивную сумку, которую повесил на плечо.

Погладил тёплый бак напоследок.

– Прости, брат. Пока расстаёмся.

Дальше двинулся пешком, через дворы, вдоль заборов, стараясь не выходить на открытые улицы. Город в послеобеденной духоте казался вымершим, только голуби деловито шуровали в пыли да где-то за гаражами заливисто лаяла собака.

В это время зазвонил телефон. Увидев незнакомый номер, я зло прищурился. Сейчас начнут агитировать сдаться… Но всё-таки я смахнул на экране «ответить».

– Илья Фёдорович, это я, Щупин, – раздался в динамике голос моего горе-напарника.

– Ну, – буркнул я. – Ты с чьего номера звонишь, чудо в перьях? Где-то другую симку умудрился раздобыть?

– Это не мой телефон. Мой телефон Полина разбила.

– А, ну нечего было клювом щёлкать, – сказал я. – Я же тебе говорил, что она строптивая, а ты – «нормально, нормально, всё под контролем».

– Да вы дослушайте, не перебивайте, пожалуйста!

Голос Щупина был какой-то дёрганый, среди помех я расслышал это только сейчас, и мне это сразу не понравилось. Нехорошее предчувствие закралось под рёбра и холодком прошлось по загривку.

– Говори, что с Полиной, – рявкнул я.

– Да ничего, ну…

– Что «ну»?

– Она уехала.

Я остановился посреди двора. Прислонился спиной к старому тополю, упёрся затылком в шершавую кору и закрыл глаза. Внутри будто рубильник повернули – всё, что было до этой секунды, отрезало разом, и осталось только одно слово, от которого перехватило горло.

– Когда?

– Ещё утром. Говорю же…

– Мать твою, и ты молчал⁈

– Я думал, найдётся, – запинаясь, забормотал Щупин. – Её в магазине видели. Там продавщица сказала, что она звонила кому-то по её телефону.

– Так пробей, кому звонила. Что, тебя учить?

– Уже пробили. Симка зарегистрирована вообще в другом регионе. Левая. И…

– Чего ты раньше не сообщил? Почему не звонил? – зарычал я.

Я ведь дал ему самое простое задание – ни шагу со двора. Самое простое, оно же и самое важное. И он…

– Я же говорю, – мямлил тот что-то, – думал, найду своими силами. Но нет её. Может, она просто сбежала, может, просто играет с нами, или прячется, она же такая. Ну вот, долго её нет, решил вам позвонить.

Я сжал зубы. Чертов придурок. Мало я его в той яме держал, надо было подольше помариновать – может, ума бы прибавилось. Вслух я только и выплюнул:

– Вовремя ты позвонил, Щупин. Как раз когда я в розыске.

– Что? – опешил тот. – Погодите… в каком ещё розыске? Что вы такое говорите?

– Сам всё у Абрамова узнаешь. Скажи Михалычу, чтобы дал знать, если Полина появится в деревне. Пусть наведывается ко мне в дом постоянно, проверяет. А сам дуй в город и ищи Полинку здесь, все ее любимые места я сейчас тебе скину. И держи со мной связь. Она ничего не говорила? Перед тем как ушла?

– Ну я же говорю, у неё что-то такое было, как перемкнуло, – затараторил Щупин. – Она даже телефон мой разбила. Вот просто так взяла и разбила.

– Вот просто так, да?

– Ну не знаю… я просто ромашки ей подарил.

Я медленно закрыл глаза.

– Из-за ромашек телефоны не бьют, включи свою думалку.

Потом всё-таки не выдержал и выругался в трубку. Ромашки он ей дарил. Следователь по особо важным делам, красный диплом, золотая медаль, а мозги как у школьника на первом свидании. Впрочем, сейчас было не до педагогики.

– Всё, работай. И не вздумай пропадать. Я сменю номер и сам свяжусь.

Сбросил звонок. Не успел убрать телефон – он снова зазвонил. На экране высветился номер Абрамова.

– Илюша, ну что же ты творишь? Ты чего? – с ходу затарахтел в трубку генерал. – Ты на хрена сбежал? Ну подумаешь, под арест взяли. Ну, посидел бы в отдельной камере в СИЗО, всё бы утряслось, устаканилось. Там этот Конев-старший просто такого шороха навёл. Ну я-то верю, что ты ни при чем. Просто сперва с уликами бы мы разобрались, отбились бы…

– Сергей Сергеевич, – перебил я, и голос мой прозвучал так, что генерал и сам осёкся на полуслове. – Ты же знаешь, что кроме меня убийцу никто не найдёт и не поймает. Ведь для этого ты же меня и возвращал, верно? Поэтому давай сделаем так: ты ищешь Полину, все силы на это бросаешь, а я ищу Маэстро.

– А… В смысле – ищешь Полину? – озадаченно протянул Абрамов. – А что с ней?