Текст книги "Отмороженный (СИ)"

Автор книги: Рафаэль Дамиров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 21 страниц)

Отмороженный

Глава 1

Я вышел на крыльцо, и старые доски скрипнули, будто приветствуя хозяина. Постоял с полминуты, привыкая к утру, потом окинул двор хозяйским взглядом. Под навесом поленница заметно усохла, между чурками уже полезли пустоты. Надо пополнять. У моего бревенчатого дома подгнил нижний венец, древесина в одном месте потемнела и пошла трухой. Надо будет попросить Михалыча помочь заменить нижний ряд – в отличие от меня, у него руки из нужного места растут.

От озера тянуло прохладой и утренней дымкой. В сыром воздухе всё вокруг казалось чуть смягчённым, ночь ещё не до конца отпустила деревню. В этой глуши я и укрылся от всего мира. Хорошее место… правильное. Тут нет людей, тут только соседи. А соседи лучше, чем люди.

Я прошлёпал к колодцу в одних трусах. Взялся за вороток, покрутил, натягивая цепь. Выдернул ведро наверх и без раздумий вылил на себя. Ледяной поток обжёг кожу, из меня сразу вышибло и сон, и остатки похмелья. Тряхнул гривой, как пёс после реки, и капли полетели в стороны.

Упёрся ладонями в край колодца и постоял так с минуту, приходя в себя. Каждый новый день здесь был похож на прошлый, и меня это устраивало. Самое то, чтобы доживать. Нового я больше не хотел. Я давно отошёл от дела. Всё, что мне нужно, здесь есть: двор, лес, озеро и тишина, в которой никто не пытался залезть мне под кожу.

Размышления нарушил звук двигателя. Тихий и до тошноты ровный. Так урчат иномарки, а местные колымаги не умеют.

Я выпрямился и повернул голову к улице. Из-за поворота выплыл чёрный седан. Катил он медленно и брезгливо, раскисшая после ночного дождя глина ему явно была не по масти. Машина подошла к моему покосившемуся забору и остановилась напротив, поблёскивая угольными боками. Я стоял у колодца, мокрый, босой, а она смотрела на меня тёмными стёклами, словно приценивалась.

Щёлкнули двери, из машины вышли двое… двое из ларца: пиджаки, брючки, гладкие ботиночки. Морды холеные, до синевы выбритые. В общем, чужие в этом мирке пчёл, навоза и деревенской благодати.

Я провёл ладонью по мокрым волосам, отжимая влагу. Что здесь забыли городские, я уже понял. Просто так в такую дыру не приезжают. Особенно на чёрном полированном седане.

Первый из них, белобрысый и чуть располневший, шагал размашисто. За ним держался второй, гораздо моложе. Худощавый, чуть нескладный, зато костюм на нём сидел получше – франтовато, видно сразу, что не на рынке купленный. Если бы оба сейчас растянули рожи в казенной приветливой улыбке, я бы принял их за охранников дорогого торгового центра или каких-нибудь представителей коммерческой конторы. Только эти так не умеют – морды у них были серьёзные, и по одной этой серьёзности, по тому, как они смотрели по сторонам и держались, сразу понятно, что люди из нашей системы.

Из моей прошлой жизни.

Старший подошёл ближе, кашлянул и выдал с показной бодростью:

– Здравствуйте, Илья Федорович.

Я молчал. С мокрых трусов ещё стекали капли колодезной воды, по спине гулял утренний холодок. Старший переглянулся с молодым и уже осторожнее спросил:

– Илья Фёдорович Мороз… Это же вы?

Я провёл ладонью по мокрой шее и буркнул:

– Так меня раньше звали. А теперь я просто… Фёдорович.

Старший быстро собрался и продолжил:

– Мы из Следственного комитета. Меня зовут…

– Слушай, – оборвал я его. – Мне вообще без разницы. Тем более, что я никого не звал. До свидания.

Я развернулся и пошёл к дому. За спиной сразу встрепенулись:

– Погодите, погодите. Илья Фёдорович!

Я мельком обернулся. Молодой попробовал улыбнуться. Улыбка у него получилась служебная, как у банковского работника, который сейчас красиво распишет тебе всё про индивидуальные условия, а потом быстренько повесит на шею кредит под конский процент.

– Нам нужно с вами поговорить, Илья Фёдорович, – улыбался молодой. – Это важно.

– Настроения нет разговаривать, – ответил я, даже не оборачиваясь.

Поднялся на крыльцо, сунул руку в дверной проём и снял с гвоздя двустволку. Переломил, проверил патроны и защёлкнул ружьё. Этот сухой щелчок – славный звук. Услышав такой, люди обычно быстро вспоминают хорошие манеры.

Гости напряглись, хотя оба старательно изображали невозмутимость. Старший даже руки чуть развёл, показывая, что всё под контролем.

– Илья Фёдорович, – заговорил он уже жёстче. – Вопрос серьёзный. Нам нужна ваша помощь.

Я стоял на крыльце – босой, мокрый, с ружьём в руках – и смотрел на него сверху вниз.

– Вот как, – сказал я. – Прямо именно моя?

– Именно ваша, – кивнул он. – Как специалиста. У нас резонансное дело.

Я перевёл взгляд на молодого. Он стоял, деловито скрестив руки на груди. Ботинки ещё поблёскивали, хотя их уже успело забрызгать глиной. Ишь как за мной торопились, не разбирали дороги. Впрочем, тут городской лоск в принципе слетает быстро, и в этом вся и прелесть.

– Я давно не в системе… – качнул я головой и скривился. – Да и Манька у меня. Куда? Не о чем говорить.

– Вам придётся вернуться к работе, – совершенно ровно и серьёзно проговорил старший.

– Давно меня так не смешили по утрам. Идите с миром, – хмыкнул я, покачивая ружьём. – Считаю до трёх, потом – не обессудьте.

Молодой растерялся на миг, нахмурился, потом вскинулся и воскликнул:

– Вы что, серьёзно? Мы сотрудники Следственного комитета, а вы нам ружьем угрожаете. Вы знаете, что…

Бах!

Мой выстрел в воздух оборвал его пламенную речь на взлете. Над двором гулко прокатилось эхо, от леса за огородами шарахнулись птицы. Ствол уже поехал на гостей, и я спокойно сказал:

– Это был «раз». Теперь «два».

Бах!

Земля у калитки взорвалась комьями. Глина брызнула на забор. Оба гостя синхронно отпрыгнули, будто всю жизнь репетировали. Старший матюкнулся, молодой охнул, и в следующую секунду они уже рванули назад. Нырнули за гараж и там укрылись.

– С ума сошли⁈ – заорал из укрытия старший. – Вы что творите, Мороз?

– Вы мне воздух не крошите, – крикнул я, переламывая ружьё.

Гильзы сухо щёлкнули и упали в мокрую траву. Я достал новые патроны и стал заряжать ружьё без спешки, как будто у нас тут шёл обычный разговор за скверную погоду, политику, женщин и другие проблемы. Разве что чуть громче, чем обычно люди говорят.

– У вас есть десять секунд, пока я перезаряжаю.

За гаражом повисла короткая тишина, а потом я услышал приглушённый голос молодого:

– Он что, это серьёзно? Да его привлечь можно. Это же уголовка…

– Тише ты, – шикнул старый. – Это же Мороз. Не фигня тебе мелкая, а легенда. Ладно, уходим. Пусть начальство с ним само договаривается.

Я защёлкнул ружьё и шагнул к краю крыльца, поближе к ним. Гости спешно покинули моё подворье. Сначала из-за гаража мелькнула белобрысая голова старшего, потом сайгаком скакнул к калитке молодой. Они добежали до машины, прыгнули в салон и дали по газам. Теперь уже не вальяжничали, боясь испачкать колёса в глине. Седан рванул прочь по раскисшей дороге, мотая задом на колее, и через несколько секунд скрылся за поворотом.

Я ещё смотрел им вслед, когда услышал шипение. Сначала даже не понял, откуда оно идёт, потом повернул голову и выругался. Резиновая лодка, приваленная к забору, скукоживалась и сдувалась прямо на глазах, как моя жизнь. Я подошёл ближе и сразу увидел пробоину. Ах ты!.. Одна из картечин пробила нос.

– Вот ведь… Жёванный рапорт, – плюнул я в сторону.

Провёл пальцами по дырке. Да, необычно начался день.

Вечером я собирался подлещиков поудить, а без лодки на озере делать нечего. С берега там – только поплавок гонять вдоль камыша да комаров кормить. Пришлось брать лодку под мышку да тащить к соседу. У Михалыча руки на такие дела заточены. Он и авто может перебрать, и печку сложить, а уж дырку в резине залатать, да это ему как два пальца в розетку. Однажды он, в стельку пьяный, не просыхая, собрал из хлама в гараже мотор. И даже хотел поставить его на свой жигуль. Но не вышло – и то только потому, что мотор оказался лодочный.

Я шагнул к нему на двор, толкнув калитку плечом. Тут не принято скрестись под дверью. Надо – заходи, все свои.

Михалыч нарисовался на звук моего кряхтенья из мастерской, вытирая руки ветошью. Ага… Еще трезвый, значит, настроение не очень. Глядит теперь на меня глазом вострым, щурится, морщит лоб, на носу очки, на щеке сажа или клей, чёрт его разберёт.

– Здорово, старый, – окликнул я соседа и бросил лодку на траву. – Глянь, чего притаранил. Нужно заклеить, срочно.

Он подошёл, присел на корточки, потрогал пробоину пальцем, потом почесал бороду. Смотрел недолго, опытному глазу тут и секунды хватало.

– Ну ясно, чего грохотало, – откликнулся он, наконец. – Кто это в тебя так?

– Да кто ж меня? Это я сам, – ответил я.

Он поднял на меня глаза поверх очков.

– Сам?

– Конечно. Во дворе по… по крысам стрелял.

– У тебя по двору бегают крысы? – удивился сосед.

– Теперь – нет.

Михалыч хмыкнул и вернул взгляд на прореху в лодке. За это я его и уважал. Старик умел не лезть, куда не звали.

– Ну что, починишь?

– А то. Разговоров на рупь, делов на копейку. Садись пока, – махнул он на лавку под окном. – Я посмотрю, чем залатать.

Он нырнул обратно в мастерскую, а я сел и вытянул ноги. Из мастерской доносился звук старого телевизора. У Михалыча он всегда работал фоном. Я сперва не прислушивался. Мало ли у них там опять: то пожар, то золотуха, то очередной деятель обещает улучшить жизнь населению, а его потом на взятках берут. Всё как всегда.

Я смотрел на лодку, прикидывал, успеет ли Михалыч к вечеру посадить латку, и думал о подлещиках, которые сейчас волновали меня куда больше всего остального мира.

Думал, пока из телевизора не донеслось слово, от которого у меня внутри дёрнулось.

«Маэстро».

Я услышал скрип собственных зубов и сам удивился, до чего ясно этот звук отозвался у меня в голове. Встал с лавки и быстро вошёл в мастерскую к соседу. Михалыч стоял у своих ящичков, спиной ко мне, перебирал что-то. На экране шли титры и была выставлена перед зрителем архивная фотография. Даже на этом вычищенном кадре видно – старая, пожелтевшая. А главное, что хорошо видно человека, его худое лицо, светлые глаза и тонкий рот.

Я узнал его сразу. Это был он… Маэстро.

Диктор тем временем продолжал:

– Серийный убийца, которого средства массовой информации окрестили Маэстро, совершил вчера побег из-под стражи. Преступнику удалось скрыться во время следственного мероприятия…

Михалыч что-то повествовал про стеклоткань и смолу, про то, что сначала надо пройтись шкуркой, потом обезжирить ацетоном, иначе латка не сядет или, во всяком случае, долго не протянет, только я его уже не слышал. В душе будто распахнули заколоченную дверь в комнату, про которую я много лет старался даже не вспоминать. И оттуда сразу потянуло чем-то могильным и тяжёлым, тем затхлым воздухом, который я за все эти годы так и не сумел из себя выветрить.

А следом пришёл голос дочери. Срывавшийся, злой и чужой от горя. Я и сейчас услышал его так ясно, словно она стояла рядом, а не жила за тридевять земель от меня.

– Это ты виноват, слышишь? Ты виноват! Если бы не твоя работа, мама была бы жива! – кричала Полина.

Я снова увидел её лицо, перекошенное от слёз и злости, увидел себя у стены, будто оглушенного. Слова тогда не шли. Да и какие слова тут могли что-то исправить?

– Ты чего это? – оглянулся на меня Михалыч. – Бледный весь, как поганка за парником… Не похмелился, что ли? На-ка.

Он мигом отмерил из мутной бутылки в гранёный стакан белёсой жидкости, сунул этот стакан мне в руку. Я машинально взял и так и остался стоять, держа тару в пальцах. По телевизору диктор продолжал вещать:

– Побег произошёл при выезде на следственное действие в лесу. Приговоренный к пожизненному заключению, этот человек после пяти лет отбытия наказания в колонии особого режима согласился показать место сокрытия останков одной из жертв, которую до сих пор так и не нашли. Следствие полагает, что это было уловкой с целью побега. Подробности выясняют наши корреспонденты. Они связываются с представителями пресс-служб правоохранительных органов. На данный момент это всё, что нам известно. Мы будем держать вас в курсе событий.

Дзинь.

Стекло хрустнуло и лопнуло в ладони. Я и сам не заметил как с такой силой сжал пальцы. Гранёный стакан развалился у меня в руке. Мутная жидкость с запахом сивухи выплеснулась на пол.

– Ты чего? – Михалыч аж подскочил. – Имущество портишь. Ничего себе у тебя силища, Федорыч. Гранёный стакан сломать – это ж суметь…

Я медленно разжал пальцы. Осколки звякнули и посыпались вниз. По дощатому полу уже расползалось темное пятно.

На ладони выступили тонкие красные струйки. Я провёл большим пальцем по ребру ладони, стряхнул пару капель на пол и сказал:

– Видно, трещина там была… давно уже.

– Целый стакан был, – проговорил Михалыч, всё ещё косясь то на осколки, то на мою руку. – Целый и крепкий… как ты.

Потом он кивнул на экран, помолчал и всё-таки спросил:

– А это… тот самый, да? Это он… твою…

Договорить не успел. Наткнулся на мой взгляд и сразу осёкся. Я ничего не ответил, только слабо кивнул. Этого хватило.

– Лодку заклей, – сказал я и вышел.

* * *

Снаружи, вроде бы, ничего не изменилось. Всё та же сырость, тот же туман полз с озера и цеплялся за заборы. Лес фонил привычным шелестом, где-то брякнула цепью собака, потом снова стало тихо. Мир крутился своим ходом, чередуя всё те же картинки. Только для меня он уже сдвинулся. Жизнь в очередной раз перестала быть прежней в тот самый миг, когда с экрана на меня посмотрело это худое лицо со светлыми глазами и тонким ртом. Скорлупа, за которой я здесь укрылся, треснула и осыпалась.

Я сам не заметил, как вошел снова в дом. Притворил за собой дверь и долго сидел у старого дискового телефона, стоявшего на колченогой тумбочке. Аппарат остался ещё с советских времен, когда вещи делали на совесть. Тяжёлый, с пожелтевшим диском и пронзительным звонком, от которого и мёртвый бы вздрогнул. Мобильника у меня не было, только этот краснобокий старик и держал связь с внешним миром. Да и его я оставил, скорее, по служебной привычке, чем по надобности. Признаться, я им не пользовался годами. Всё, что мне было нужно, находилось в шаге от дома: Михалыч, двор, озеро. Магазин в райцентре раз в неделю.

Сейчас я возьмусь за старый пластик, подниму трубку, диск завертится с шорохом, и назад уже ничего не отмотаешь. Всё, что я день за днём в себе прикапывал, припорошивал рутиной, вырвется наружу.

Только и дальше сидеть, как мышь под половицей, уже не выходило. Маэстро ушёл, и спорить тут не с чем. Значит, мои тихие деревенские похороны по самому себе закончились.

Я поднял трубку, сунул палец в дырочку диска и начал крутить. Номер набирал на память, и снова с досадой убедился, до чего она, зараза, устроена криво. Служебные номера выдаёт лучше, чем дни рождения близких. Этот я набрал с первого раза, будто вчера на него звонил, а не много лет назад.

Трубку подняли почти сразу. Даже длинные гудки я не успел послушать. Щелчок, короткое дыхание, а потом сразу знакомый хриплый голос.

– Паровозов, слушаю.

– Жив ещё, Седой, – сказал я.

На том конце молчали разве что с секунду. Потом в динамике прозвучал старый, давно забытый мной крякающий смешок:

– Египетская гондола… Мороз, тебя, что ли, черти из преисподней обратно выгнали?

Я откинулся на спинку стула, глядя в окно, за которым всё так же стоял туман, и ответил:

– Землю ещё топчу. Не дождутся. Ты мне лучше скажи, это правда?

В трубке повисла пауза. Потом Седой шумно выдохнул.

– Про Маэстро?

– Нет, про Паганини я спрашиваю. С утра, блин, из-за классиков звоню.

Он ещё раз втянул воздух. Я даже услышал, как в кабинете под ним тревожно скрипнуло кресло.

– Да, правда. Сбежал.

– Как? – тихо проговорил я в трубку. – Как прошляпили?

– Илья, вот этого никто не понимает. Всё как в плохом кино, понимаешь? Он заявил, что готов показать ещё одно место. Мы же не все тела нашли тогда, и где бы их искать… Столько времени прошло с тех пор, как ты его взял. Повезли его в лес, к старому карьеру за объездной. Всё как полагается – конвой, следак, оперативники на подхвате, понятые. Всё по фэншую, мать его. Идёт себе в наручниках, потом вдруг раз, и проваливается в яму. Ловчая яма от браконьеров. Сверху ветки, трава, её и не видно было.

– Глубина?

– Да метра три с половиной, может, четыре. Ну, вроде разбился прилично, рожу себе рассёк, плечо выбил. Или сделал вид, что выбил, чёрт знает. Внизу лежит, стонет, встать не может.

– Симулировал?

– Ну, получается, да. Народ глянул: достать не получится, верёвки нет, связь тоже не пробивает, а в больничку его надо. Следственное мероприятие накрылось. Группа уехала за спасателями, оставили там двоих конвоиров и автозак с водилой. Подумали, куда он, раненый, денется? Да ещё и в наручниках. А пока спасателей ждали, он и смылся.

– Как, блин, смылся? Седой, ты понимаешь, что вы, мать твою, натворили?

– Да я-то что, Илюха, я что? Был бы я, я бы глаз с него не сводил, уж мне поверь, я гада знаю. Но я, сам знаешь, теперь начальник уголовного розыска. Не выезжаю на такие мероприятия. Моё дело сидеть в кабинете и грёбаные бумажки перебирать, – с досадой проговорил Паровозов, и кресло под ним снова скрипнуло. – Вот ты молодец. Смотался из комитета, сидишь там, пчёлок разводишь, самогон хлебаешь…

Я слушал его, глядя в мутное стекло, и чувствовал, как в груди медленно собирается в ком тяжёлая, старая злость. Не на него лично, а на весь этот круг, из которого я когда-то выдрал себя с мясом… и зарёкся туда возвращаться.

– Ты же знаешь, почему я ушёл, – сказал я. – А ты работай, товарищ подполковник.

– Да знаю я всё, – вздохнул Седой.

– А что конвойные? – спросил я. – Что говорят?

– Да ни фига не говорят… – хмыкнул он сухо и зло. – Спасатели приехали, водила в автозаке спит на дороге, а те двое в отключке. Яма пустая. Оба ничего толком вспомнить не могут. Бошки разбиты, сотрясение, валяются сейчас в больничке, работнички. Вот такая петрушка-ватрушка, Мороз.

Я промолчал. Картина вырисовывалась мерзкая и уж слишком знакомая. Если человек вроде Маэстро, он же Виктор Ордынцев, решает уйти, то уходит он не наудачу. Он всегда заранее готовит себе дорожку, а чужую кровь и чужую глупость использует как ступени.

– Кстати, – проговорил подполковник после паузы, будто только сейчас вспомнил. – К тебе сегодня из комитета Лавров и Щупов приезжали? Ну, один в возрасте такой, а второй недавно после академии.

– Ну.

– Гну, Илюха… Что мне, клещами из тебя всё вытягивать. Ты, надеюсь, согласился?

Я усмехнулся. Даже по голосу он, наверное, понял, какая это была усмешка.

– Они как раз тебе рассказать про побег должны были. А ты вот мне звонишь. Значит…

– Не успели как-то. Знаешь… Я отвык от общения.

Седой помолчал с секунду, потом в голосе у него снова появился давешний крякающий смешок:

– Опять в табло прописал?

– Да нет, – сказал я. – Просто пожелал счастливого пути.

– Ну-ну… – протянул он с той интонацией, которая означала, что ни одному моему слову не верит. Потом сразу посерьёзнел: – Ты, Илюха, подумай. Ты его один раз поймал, никто кроме тебя тогда не мог, да и не смог бы. И в этот раз без тебя никак, сам знаешь. Помоги, а?

Я сжал трубку крепче, уткнулся взглядом в пожелтевший диск телефона.

– Это не моя война, Седой, – сказал я и с силой положил трубку.

Аппарат глухо стукнул, что-то внутри даже звякнуло, но выдержал, и в доме сразу стало тихо. Я посидел с минуту, потом встал и вышел во двор.

Туман ещё не до конца разошёлся, со стороны сарая тянуло мокрой травой, и от этого изначального запаха земли жизнь на миг снова показалась простой и понятной. Я сделал шаг с крыльца, и тут в ногу мне уткнулся холодный нос козы.

– Привет, Мань, – сказал я. – Пошли, доить тебя пора.

Потрепал её по морде, и она тут же вытянула шею, прикрыла глаза от блаженства и замерла.

Глава 2

Руководитель городского Следственного комитета генерал Абрамов, человек грузный, краснолицый, с сарделечной шеей и выпученными глазами, сидел в кожаном кресле за широким столом своего кабинета.

Следователи по особо важным делам Лавров и Щупин стояли перед ним по стойке смирно, плечо к плечу, как два школяра, которых вызвали к директору после драки.

– Как это – вы ему ничего не успели сказать? – громыхал генерал, пристукивая по столу пухлым кулаком так, что в стакане с ручками и карандашами на столе всё мелко дрожало. – Я вас для чего послал, а?

Лавров, белобрысый старший из двоих, кашлянул и ответил как можно спокойнее, хотя лицо его уже покрывалось красными пятнами:

– Товарищ генерал, Мороз наотрез отказался с нами разговаривать. Мы не смогли…

– Вы сотрудники Следственного комитета, мать вашу, или кто вообще? – рявкнул Абрамов и подался вперёд. – Вы должны были любой ценой убедить этого… – он на секунду осёкся, будто сам не хотел вслух произносить, с кем приходится связываться, потом всё же выдавил: – … этого беспринципного, циничного, плевавшего на всякую дисциплину сотрудника вернуться в строй. Потому что он, чёрт его дери, лучший. Он лучше всех вас в сыскном деле, причём вместе взятых. Маэстро на свободе! Да нам Москва за такое сначала холку намылит, а потом хребет переломает. Маньяка упустили. Маньяка, мать твою! Вы вообще понимаете, что сейчас пойдёт-то? Когда он опять начнёт… тьфу, тьфу, тьфу…

Генерал трижды постучал по столу костяшками пальцев, а потом уже тише, но оттого только злее проговорил:

– Да не дай бог он за старое примется, пока мы его не успеем взять. А без Мороза мы не успеем. Это как в почтовый ящик срать! Это будут новые жертвы. Новые трупы. Пойдете у меня в народное хозяйство кур доить! – генерал выдохнул и тихо добавил: – И я с вами, так его растак…

Щупин, тот, что помоложе, всё это время стоял, втянув голову в плечи, и неестественно часто моргал. И при упоминании фамилии Мороз его ещё немного перекосило. Он всё ещё помнил, как по ним с Лавровым ходил ствол.

Наконец он не выдержал и проговорил:

– Товарищ генерал… Он в нас стрелял. Я хочу написать рапорт. Я бы вообще этого… Отмороженного привлёк к уголовной ответственности.

– Щупин – рявкнул Абрамов так, что зазвенел воздух. – Ты что несёшь? Отмороженный – это его прозвище, а не ругательство.

Генерал медленно поднялся из-за стола. Ростом он не вышел и особой угрозы обычно не внушал, зато за счёт тяжёлой туши и всей той злости, что сейчас в нём клокотала, кабинет сразу стал теснее. Он обошёл стол, остановился напротив подчинённых и ткнул пальцем сперва в одного, потом в другого.

– Идите – и приведите мне его.

Лавров снова заговорил:

– Товарищ генерал, он же нас… кхм, к нам предвзято относится. Лучше послать других. А ещё лучше, если бы вы… простите… ну, сами с ним поговорили.

Абрамов уставился на подчиненного как на идиота, а потом бессильно опустился в кресло и выдохнул:

– Вы мне тут цирк с конями не устраивайте. Детский сад, младшая песочница.

* * *

Я отпилил стволы у ружья, обточил края напильником и срезал приклад. Добрый получился обрез. Двенадцатый калибр да патроны с картечью, убойная штука, тушите свет. Закончив с оружием, смёл стружку и сел в кресло.

Смотрел в тусклый экран телевизора, накрытый белой тканевой салфеткой, по краям уже прихваченной тонкой паутинкой. Телек я не включал несколько лет. Так тот и стоял в углу – молчаливый и мёртвый, будто мы с ним оба знали слишком много и давно договорились больше друг друга не тревожить. А сейчас вдруг потянуло подойти, сдёрнуть салфетку, щёлкнуть кнопкой и посмотреть новости. Просто посмотреть, как люди в галстуках с умными лицами рассказывают не то зрителю, не то друг другу, что мир ещё крутится-вертится.

Стационарный телефон вдруг бзынькнул, но только один раз – и тут же затих. Будто бы по ошибке. Рука сама потянулась к трубке и застыла на полдороге. Всё. Молчит. Больше не звонит. Видно, кто-то не то набрал или передумал.

Или… Или это знак.

Я посидел ещё с минуту, потом усмехнулся про себя. Ну раз уж сегодня день звонков и переговоров, чего тянуть. Подался вперёд, взял трубку и набрал номер. На этот раз – мобильный.

– Алло, кто это? – раздался молодой девичий голос.

У меня на секунду пересохло во рту. Голос уже не детский, совсем не тот, что остался у меня в памяти. Чужой почти. Только интонация… манера говорить – совсем как тогда, быстрая и колючая.

– Полина, это я. Отец, – тихо проговорил я в трубку.

На том конце воцарилась пауза.

– Очнулся, – наконец, прошипела она. – Из запоя, наверное, вышел, соизволил позвонить.

Я прикрыл глаза и сжал пальцами край стола.

– Ну знаешь же, у меня был непростой период…

– И что тебе надо теперь?

– Полин, ну зачем так?

– Потому что если бы не ты, если бы не твоя чёртова работа, мама была бы жива, а я бы не росла в интернате.

От этих слов у меня в груди будто кто-то провернул ржавый нож. Я вдохнул, выдохнул и сказал уже глуше:

– Я тебе сто раз говорил. Я не знал, что тебя в интернат отдали. Думал, бабушка с дедом забрали. Я тогда ловил этого… того, кто убил маму. Я посвятил этому свою жизнь.

– Бабушка с дедушкой, – передразнила Полина, и в голосе у неё было столько злости, что я даже трубку от уха чуть отнял. – Они забирали меня только на выходные. И то не всегда. Сплавили вы все меня туда, и всё. А когда за мной не приходили, всех детей забирали, а я оставалась там одна, в почти пустом здании, на все выходные. Ты вообще представляешь, как я себя чувствовала, при том что у меня вообще-то был ты? Или должен был быть – отец. Живой. Где-то. А ты гонялся за маньяком.

Я молчал. Что тут скажешь? Что работал? Что тогда просто-напросто жил на работе и считал, что делаю все правильно, что дочка поймёт? Для неё это всё было пустым звуком. Ей нужен был не следователь, не охотник за убийцей матери. Ей нужен был отец.

А я в тот момент выбрал другое. Выбрал то, за что мог ухватиться, что считал единственно верным. Поймать гада…

– Как там его? Маэстро, да? – продолжала она, уже почти задыхаясь от гнева и слёз. – И что? Поймал? Лучше стало? Маму вернул? Да ты даже не отомстил. Ты не убил его. Если бы ты действительно хотел отомстить, ты бы не доводил его до суда. Ты бы его собственноручно застрелил. Звонишь теперь. Ненавижу!

И Полина бросила трубку.

В комнате сразу стало тихо. Даже тише, чем было до звонка. Я сидел с трубкой в руке и смотрел в стену, а в голове всё крутилась брошенная ею фраза: «Ты бы его собственноручно застрелил». И ведь права, зараза. Права.

* * *

Я вышел во двор с сумкой на плече, накинул Маньке петлю и повёл её по улице. Коза семенила послушно, только время от времени тянула шею в сторону лопухов и мокрой травы у канавы.

Михалыч закончил ковыряться в мастерской, вышел наружу и теперь сидел на завалинке, курил, щурясь сквозь дым на улицу.

– Ха, ты куда это потопал? – хмыкнул он, увидев меня. – Новые выпаса искать? Иди на запрудку, там травка сочнее и полыни нет.

Я молча открыл калитку, завёл Маньку во двор и подвёл к завалинке.

– Держи, – я протянул ему верёвку.

Михалыч сперва не понял. Взял машинально, потом посмотрел на меня, на козу, снова на меня, и в глазах мелькнуло недоумение.

– Э… ты что, продать козу мне хочешь? – спросил он. – Токма у меня грошей нет, сам понимаешь. Ну ежели не задорого, то…

– Дарю, – сказал я и погладил Маньку по шее.

Она подняла на меня глаза. Смотрела жалобно, по-собачьи, и правда что-то понимала.

– Едрёна копоть… Как это – даришь? – Михалыч даже сигарету вынул изо рта. – Добрая же у тебя коза, Фёдорыч. Молоко даёт, удой хороший. За так, что ль? Это за то, что я тебе лодку починял, или что? Да не, ты чо, там делов-то… Спасибо, конечно, только я не могу.

– Я хочу, чтобы ты о ней заботился. И не дай бог зарежешь. Я ведь вернусь когда-нибудь. Если жив буду…

– Да ну, какой «зарежешь», обижаешь, чтоб тебя куры затоптали, – сразу замахал он рукой. – Ты что? Маню! Ух, спасибо… Это ж с ней мороки немного. Тут и лес рядом, и трава, и всё своё. Я и соседям смогу молочко продавать.

Он уже размечтался. Даже пальцы начал загибать, будто прикидывал невидимый доход с будущих надоев. Старик был вообще-то хозяйственный, хоть и выпивоха. Ему только дай что-нибудь полезное, он сразу в уме разложит, как это поставить на место и какой с того будет прок.

Я развернулся и пошёл к калитке.

– Ай, постой, Федорыч, – окликнул меня старик. – А ты-то куда? В город, что ли, собрался? Обратно? Да чего тебе там делать?

Я остановился, не оборачиваясь сразу. Поправил сумку на плече, посмотрел на дорогу, где утренним солнцем уже подсушило колею, и только потом ответил:

– Старого знакомого повидать. Только его сначала найти надо.

* * *

Я вошёл в кабинет с табличкой: «Руководитель Следственного комитета. Генерал Абрамов Сергей Сергеевич», распахнул дверь и шагнул внутрь.

– Занят! – крикнул генерал, даже не поднимая головы. – Вас что, стучать не учи…

И осёкся, едва увидев меня. Даже китель чуть расстегнул, будто ему вдруг воздуха не хватило. Сипло проговорил:

– Илья Фёдорович… Проходите.

У его стола чуть ли не по стойке смирно, вытянувшись в струнку, стояли те двое, что приезжали ко мне с утра. Как сказал Седой, это были следаки СК, Лавров и Щупин, кажется. Щупин – тот, что молодой. Фамилия ему подходила. Нет, он не то чтобы совсем щуплый, жилы в нём явно есть, только сам он выглядел хоть и поджарым, но каким-то скользким типчиком. Мне он с первого взгляда не понравился. А вот со старым ещё можно было разговор вести.

И именно Щупин, увидев меня, сразу бочком-бочком попятился и затараторил:

– Товарищ генерал! Он из гладкоствольного оружия по нам стрелял!

– Да замолчи ты уже! – махнул Сергей Сергеевич на подчинённого и сразу переключился на меня. – Ну что, Илья, здравствуй, что ли, – он поднялся, обошёл стол и протянул широкую ладонь.

Я крепко пожал ее.

– И тебе не хворать, Сергей Сергеевич. Я что пришёл-то… слышал, что Маэстро сбежал.

– Сбежал, гад, – закивал генерал. – Сбежал. Вот хотим тебя попросить возглавить следственно-оперативную группу, чтобы ты, так сказать, свои прошлые навыки применил для, кхм, поимки. Сам понимаешь, дело на всю… короче, настолько резонансное, что головы у всех полетят, до самой Москвы на кольях вывесят.

– Да что мне ваши головы, – сказал я абсолютно серьёзно. – У меня свой интерес.

– Понимаю, понимаю, – снова закивал генерал, оживившись, несмотря на сказанное. – Ну что, чаёк, кофеёк или что покрепче?

– Некогда мне чаи распивать. Давай к делу, – сказал я.

– Вот это по-нашему, – сжал кулак генерал. – Вот за что я тебя всегда уважал, Илья Фёдорович. Что ты человек прямой и деловой, так сказать.

– Какие у меня будут полномочия? – спросил я.

– Ну, в общем, расклад такой, – начал Абрамов, деловито подбираясь. – В штат войдешь, как прежде. Но… сейчас, сам понимаешь, восстановление на службе – это медкомиссия, полиграф, тесты у психологов, – при этом слове генерал покрутил пальцем у виска. – Запросы на секретку и по линии ФСБ проверки. Но ты включайся в работу пока… ну… как консультант. Потом оформим и…