Текст книги "Заботы Элли Рэйт (СИ)"

Автор книги: Полина Ром

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 20 страниц)

Глава 57

Ночь, когда у Ханны наступил кризис, показалась мне бесконечной...

С вечера она металась в жару, не приходя в сознание. А я без конца обтирала её, пытаясь снизить температуру, и изредка выходила за дверь, чтобы, запершись в ванной комнате, прорыдаться. Я уже почти не верила в хороший исход, но не хотела пугать никого своей истерикой. Затем, поплескав холодной водой в лицо, я возвращалась в комнату, пропахшую болезнью, потом и уксусом, и меняла компресс на лбу. Вновь обтирала Ханне грудь, ноги и руки остро пахнущей водой и почти молилась про себя, взывая к неведомым силам…

Ближе к утру жар потихоньку стал спадать, но я все ещё не могла поверить, что самое страшное позади. Я без конца трогала лоб тётушки и не могла понять: кажется ли мне или правда температура нормализуется? Я сидела на низкой табуретке возле кровати и держала похудевшую руку больной, всё время нащупывая пульс. То мне казалось, что он частит и выдаёт больше ста ударов в минуту, то вдруг вообще не могла его найти, и меня окатывало холодным ужасом…

Постепенно дыхание Ханны выравнивалось, она перестала метаться и стонать. И у меня появилась крошечная надежда, в которую я боялась поверить. Придвинула к изголовью кровати табуретку и замерла, нащупав пальцами бьющуюся на её запястье венку. Кажется или действительно пульсирует равномерно?! Я даже не заметила, как уснула. Во сне видела огромный, просто гигантский метроном, который уверенно отбивал ровно шестьдесят ударов в минуту: тик-так… тик-так…

Очнулась я в тот момент, когда Ханна попыталась забрать у меня свою руку. Она лежала бледная, так сильно похудевшая и слабая, но была в полном сознании.

– Ханна…

– Дай мне попить, девочка моя... – голос тихий и слабый, но она точно в сознании!

На глаза навернулись слёзы, оттого, что она первый раз за последнее время назвала меня своей девочкой. Оттого, что она была жива. Оттого, что её рука была просто тёплой и не казалась мне обжигающей.

Утром меня сменила Нэнси. На работу я отправилась почти успокоенная, так как Ханна мирно спала.

***

У неё ещё бывали приступы сильного кашля. И она, брезгливо сплёвывая мокроту, каждый раз говорила:

– Ну вот, кажется, даже дышать легче стало.

Уже одно то, что она могла говорить, не задыхаясь, что лоб её был тёплым и сухим, без испарины, делало меня счастливой. В следующие дни я кормила тётушку по утрам куриным бульоном с белыми сухариками. Пришлось пожертвовать одной из пяти куриц, живших до сих пор в сарайке на заднем дворе. Но я не жалела о глупой птице: у Ханны наконец-то появился аппетит!

А почтальон, принёсший ближе к выходному новое письмо от Алекса, сделал эту неделю по-настоящему радостной!

В этот раз письмо пострадало от цензоров меньше, и я даже кое-что смогла вычитать там. Алекс служил в инженерном батальоне и рассказывал о том, как они ставили переправу через реку Байд. Поскольку о боях на этой реке писали ещё две недели назад, цензоры сочли, что эта информация больше не является военной тайной. А я с интересом прочитала о том, как он работает.

Он ни словом не жаловался на тяжесть военной жизни. Но я понимала, что приходится ему там тяжелее, чем мне. Два лейтенанта из его батальона остались без ног, подорвавшись на мине. Одного из них я даже знала лично. Алекс представил мне его тогда на благотворительном балу…

Но всё же в письме было главное для меня: он жив, любит меня и ждёт встречи. А также передает приветы всем домашним.

***

Идея концертов для раненых пришла мне в голову совершенно случайно. В мастерскую обратились из госпиталя с просьбой изготовить несколько ламп для операционной. К лампам ещё нужны были особые крепления и специальные штативы. В чертежах Алекса были такие разработки, но заказ от армии на них был в самом начале войны. И после первых двух партий он больше не повторялся. Благо, что мастер Эйрон Хард, тот самый, что занимался этой модификацией, имел освобождение от армии. После небольшого совещания с ним мне осталось только договориться с представителем госпиталя, лейтенантом медслужбы Брейдом Хубером, о сроках поставки.

Лейтенант был уже немолодым мужчиной. Невысоким, даже коренастым, с измученным лицом и воспалёнными глазами с розовыми белками. Он постоянно вытирал слезы в уголках припухших век белоснежным платком. Когда он принялся обсуждать цену, я сказала, что эти лампы изготовим бесплатно. Сумма заказа была не так уж и велика, и я вполне могла оплатить её из своего кармана.

Мне всё время казалось, что я делаю слишком мало по сравнению с Алексом. Почему-то мои слова очень растрогали лейтенанта, и он несколько раз крепко, совершенно по-мужски пожал мне руку. Я пошла проводить заказчика. Уже почти у выхода из мастерской он вдруг остановился, прислушался и с удивлением спросил:

– Госпожа Рэйт, а кто это у вас так поёт?

Иногда трудившиеся в мастерской женщины и в самом деле пели во время работы. Я никогда не запрещала это, хотя иногда у меня сердце сжималось, когда красивые женские голоса выводили какую-нибудь долгую и тоскливую песню. Однако последние две недели новости с фронта были немного радостнее. Все обсуждали ту самую битву у реки Байд, где нашим войскам удалось потеснить англитанцев. Поэтому сегодня песня была не просто бодрой, а, пожалуй, даже весёлой.

– Женщины поют, чтобы немного развлечь себя, господин лейтенант. Хотя обычно в мастерской стоит такой грохот, что почти ничего не слышно, – с улыбкой добавила я.

– Жаль, что эти голоса теряются в гуле жести. А вот у нас в госпитале, к сожалению, или полная тишина, или такие крики раненых… Впрочем, прошу прощения, госпожа Рэйт, ни к чему вам знать такое... – смутился от собственных слов лейтенант Хубер.

Я на мгновение замерла, а потом спросила:

– Как вы думаете, господин лейтенант, захотят ли ваши раненые послушать немного этих песен?

Он растерянно посмотрел на меня, снова достал свой платок и, развернув, тщательно вытер набежавшие слезы. Проморгался и неловко ответил:

– Они были бы счастливы… Местные артисты дважды давали для госпиталя спектакли… Но вы понимаете, госпожа Рэйт, солдаты… они же простые селяне и рабочие. Пьесы великого Таленго о жизни древних королей показались им не слишком интересными. Мне думается, что эти люди больше обрадовались бы вашим певуньям.

***

Времени на подготовку у нас было совсем мало, но за неделю я прослушала полный песенный репертуар своих работниц и отобрала четверых из них, пообещав оплатить им воскресные часы.

Ирвин, узнав о том, что я собираюсь в госпиталь, выбрал два стихотворения и зубрил их с утра до вечера, стараясь изо всех сил. Сама я вспомнила пяток карточных фокусов, которым обучилась ещё в той жизни. Они не были слишком сложными, и, купив колоду карт, я легко восстановила навыки. По моим понятиям, концертная программа была уровня «так себе». Я даже не могла представить, какой бешеной популярностью мы станем пользоваться.

Многие из тех, кто лежал в госпитале, были малограмотными. Конечно, находились чтецы, которые тратили время и читали вслух для целой толпы выздоравливающих мужчин, но в целом раненые скучали.

Я не побоялась включить в репертуар даже местные частушки. А Ирвин, стоящий на стуле, с вытаращенными от волнения глазами и звонким голосом читающий стихотворение о ждущей дома матери, сорвал такие аплодисменты, что ему мог бы позавидовать любой оперный певец, выступающий на лучших сценах мира.

Но, как ни странно, настоящей звездой этих концертов стала Джейд. Все же последнее время я уделяла детям мало внимания. И когда она поняла, что мы с Ирвином собираемся куда-то уходить без неё, от обиды чуть не заплакала. Решив, что проще взять её и Лию с собой, я сорвала джек-пот.

Сперва она слегка дичилась забинтованных мужиков, усатых и бородатых, с хриплыми голосами. Потом, заметив с каким удовольствием они слушали пение работниц, обратив внимание на то, как старательно хлопали Ирвину, она, возмущённая, что аплодируют не ей, дождалась, пока усатый прихрамывающий дядька снимет Ирвина со стула, влезла туда сама и важно поклонилась публике.

Заметили её, правда, не сразу, но потом раненые с улыбкой начали рассматривать крошечную барышню в белых чулочках на толстых ножках, в коричневых ботиночках и таком же коричневом платье с огромным белым воротником, которая смешно требовала:

– Смотр-ри! Меня смотр-ри!

Раненые заулыбались, сперва неуверенно, а Джейд начала что-то напевать тоненьким голоском, отчаянно топоча ножками и периодически делая неуклюжий книксен. Судя по всему, это был танец...

Дети в госпитале появлялись крайне редко, и, похоже, многие солдаты сейчас, с улыбкой глядя на пританцовывающую куколку, вспоминали своих малышей. Джейд устала топать, поклонилась публике в пояс и громко объявила:

– Фсё! – и сама себе начала аплодировать.

Это было так забавно, что мягкие улыбки сменились дружным смехом.

Глава 58

Два с половиной военных года легли на нас тяжёлым бременем. Наши войска вытеснили Англитанию со своих земель и пошли вглубь чужой страны. Был период, когда я выдавала зарплату работающим у меня женщинам теми самыми закупленными во время прорыва блокады крупами и мукой. Благо, что период этот был не слишком длительный – около пары месяцев. А потом положение англитанского флота изменилось: к нашим боевым кораблям присоединился флот Франкии. Блокаду сняли, цены слегка упали. Но далеко не до тех значений, что были до войны. Радовало уже то, что нам не грозил глобальный голод.

Два раза в месяц, жертвуя своим выходным днём, мы собирались командой и шли в госпиталь развлекать выздоравливающих. Через некоторое время к нам потихоньку начали присоединяться женщины, которые не умели петь или танцевать, но зато могли немного разгрузить санитарок от бесконечной стирки, помочь с мытьём покалеченных людей и просто сделать что-то полезное. Лейтенант Брейд Хубер, на которого и упала организационная работа по делению волонтёров на бригады и смены, однажды сказал мне:

– Вы потрясающая женщина, госпожа Рэйт. У нас, конечно, до этого иногда случались благотворительные акции, и даже некоторое дворянки приходили позаботиться о раненых. Но только с вашей помощью это движение стало таким вот массовым. Вы умеете вести за собой людей, госпожа Рэйт.

Может быть, он и был прав, но в глубине души я ощущала, что быть руководителем такой массы народа – не моё. Мне это давалось достаточно тяжело, и я не испытывала серьёзного удовольствия, даже когда все складывалось отлично. Напротив, меня постоянно тревожили мысли о том, что, может быть, опытный человек сделал бы всё лучше. Честно говоря, я очень-очень устала и держалась, как мне кажется, из последних сил.

Письма с фронта приходили нерегулярно: иногда я понимала по тексту, что предыдущее или ещё не дошло, или же просто утеряно. Последнее письмо от Алекса было не так давно. И тон его был гораздо бодрее, чем во всех предыдущих. Он писал о скором заключении мира, о прекращении войны, о том, что он будет счастлив вернуться к семье. Он даже спрашивал, на какой день я пожелаю назначить свадьбу…

Его письма радовали меня всегда, но я отчётливо понимала, что с момента отправления послания прошло уже целых две недели. И каждую минуту, каждую секунду этих двух недель его могла найти шальная пуля...

Даже когда я видела, что со всем справляюсь. Даже когда я понимала, что именно моя предусмотрительность спасла от голода не только мою семью, но еще и работниц мастерской вместе с их детьми и престарелыми родителями… Даже тогда, каждую секунду наполненного заботами дня фоном шла мысль: «Алекс… Алекс... Алекс...». Он, со своими думами и заботами, со своей деликатностью и добротой, со своей верой в меня и щедростью, с которой оставил мне золото, прежде чем уйти, стал неотъемлемой частью моей второй жизни.

Весна последнего военного года была холодной и дождливой. Дрова приходилось экономить изо всех сил, потому что рубить их было особенно некому. Сейчас встретить молодого и здорового мужчину в городе можно было только в двух случаях: если он носил военную форму и приехал по делам, или же если он закончил лечение в госпитале. Зато на улицах во множестве появлялись бывшие солдаты без руки или ноги: война собирала кровавую дань человеческими душами и плотью.

Я слышала, что на юге графства, там, откуда и сплавляли к нам дерево, созданы бригады из женщин. Это они теперь работают на лесопилках, заменяя ушедших на фронт. А вот колоть дрова приходилось уже здесь, на месте. И цена на отопление выросла просто чудовищно.

Пожалуй, меня всё ещё держала на ногах мысль о том, что могло бы быть и сильно хуже. История блокадного Ленинграда осталась в моей памяти впечатанной намертво. Все же у нас была крыша над головой. Пусть не слишком вкусно мы питались, но до настоящего голода в городе так и не дошло. А главное – не было бомбёжек.

В последний день весны местные газеты разразились потрясающей новостью: в Англитании произошёл переворот! Правящую персону сместили и…

Это было одно из самых ярких событий в жизни всех горожан. Я помню, как рыдали от счастья женщины в мастерской, боясь даже заговаривать о скором окончании войны. У большей части из них мужья были на фронте, и многие получили похоронки. А эта новость давала нам надежду. И не было ничего слаще этой надежды!

Может быть, именно ожидание скорого мира привело к тому, что я как-то расслабилась. Организм же отреагировал на расслабление весьма своеобразно: во второй половине лета, когда уже объявили тридцатидневное перемирие, я слегла с сильной простудой.

Слава Богу, это не было воспалением лёгких, но распухшее красное горло мучительно болело и постоянно пересыхало. Высохнув же, кожа болезненно стягивалась, вызывая мучительную резь и слезы на глазах. Чтобы убрать резь, требовалось выпить хотя бы глоток воды, а делать это было неимоверно больно. Каждый глоток давался со слезами. Есть я не могла вообще и за эти полторы недели изрядно исхудала. Слабость была очень сильной, и обеспокоенная тётушка Ханна даже ходила в храм и ставила свечку за моё здоровье. Оттуда она принесла святой воды и обрызгала мне всю кровать.

Я не сердилась на Ханну и стоически вытерпела процедуру, но когда однажды утром без слёз смогла выпить пару глотков тёплого травяного отвара, была просто счастлива. Пусть тётушка думает, что мне помогла святая вода, но я-то точно знала, что просто болезнь пошла на спад. Я ещё очень сильно кашляла, но все же чувствовала себя немного лучше.

Первый раз из дома я рискнула выйти только в последнюю неделю лета. Тёплый полдень ошеломил меня запахами травы и гудением толстого шмеля. Ханна, аккуратно поддерживающая меня под локоть, потребовала у Нэнси плед и, усаживая в лёгкое плетёное кресло на заднем дворе, чуть ворчливо выговорила:

– Ты после болезни совсем слабенькая. Так что не сопротивляйся – лучше ноги укрыть.

Лия сидела возле песочницы, наблюдая, как Джейд с помощью Ирвина старательно строит небольшой замок. Детям выдали ведро воды, чтобы смочить песок, и я с улыбкой наблюдала за растущим архитектурным сооружением, понимая, что этих чумазиков придётся отмыть, прежде чем их пустят за обеденный стол.

Тётушка Ханна удобно расположилась в кресле-качалке рядом и достаточно быстро задремала. Кружевная тень от куста медленно смещалась к нашим ногам. В курятнике громко и победно заверещала несушка, и я сонно подумала, что надо будет послать кого-то собрать яйца. Кур уцелело всего две, но сейчас уже можно будет докупить подращённых цыплят…

Хозяйственные мысли текли вяло, я даже не хотела признаваться себе, что не желаю вспоминать про мастерскую. А ведь там за это время наверняка накопилась куча нерешённых проблем. Конечно, мастера достаточно опытные для того, чтобы работы не останавливались. Но думать о бумажных завалах, которые меня ожидают, сильно не хотелось.

Возможно, желтый кирпич, которым был вымощен двор, навевал на меня эти мысли: «Я почти справилась… Я вырвала детей из нищеты, они не будут голодать и получат хорошее образование. У нас есть свой дом, и я вполне смогу восстановить торговлю. Я многому научилась в этом мире… Пожалуй, больше ничто и никогда не собьет меня с ног… Получается… получается, что я молодец?».

Я даже усмехнулась этим своим горделивым мыслям, помня, как первый раз приняла решение постучаться в двери дома Ханны только потому, что увидела в мощёном жёлтым кирпичом дворе некий тайный знак. Что ж, этот знак не обманул меня, я шагнула на жёлтую дорожку, которая и привела меня сюда в этот самый достаточно спокойный момент жизни.

В песочнице Джейд, возмущённая каким-то неправильным, с её точки зрения, элементом «дворца», сердито пнула по нему ногой, осыпав Ирвина и подол юбки Лии мокрым песком. Ирвин затряс головой. Лия, грозя пальцем, начала выговаривать своевольнице и призывать её к порядку. Джейд посопела, потом подошла к обиженному Ирвину и, ткнувшись лбом ему в живот, обхватила его крепкими ручками. Точно также когда-то делал и он сам, обнимая меня…

Дети вернулись к игре, я наблюдала за ними, понемногу задрёмывая от физической слабости. Во всём этом мирном благолепии была только одна мысль, которая холодной занозой сидела у меня в мозгах, не давая расслабиться полностью: «Алекс…».

Вряд ли Ирвину так уж интересно было строить замок из песка, но мой маленький взрослый брат прекрасно знал, что такое сострадание, и жалел меня. Пока я болела, детей ко мне не пускали, опасаясь заразы. Тетушка Ханна говорила, что мальчик очень много времени проводит с Джейд, как будто волнуясь за меня, опасался потерять ещё и её общество. Глядя на их игру, я почти уснула, разнеженная этим тёплым солнечным днём и такими привычными и мирными звуками вокруг…

Какой-то нервный вскрик Лии вырвал меня из полудрёмы…

На углу дома стоял мужчина в потрёпанной шинели без знаков различия. Его рука висела на перевязи. Козырёк офицерской каскетки так затенял лицо, что невозможно было определить: старый он или молодой. Лия вскочила со своей табуретки, прижимая руку к груди, Джейд замерла в песочнице, а Ирвин медленно встал, загораживая свою сестру…

Я совершенно не узнала Алекса в этом отощавшем, обросшем неряшливой щетиной, прихрамывающем чужаке. У мужчины была даже не удобная перевязь, а какая-то серая тряпка, скрученная жгутом и накинутая на шею, чтобы поддерживать загипсованную руку. Внешне не узнала…

Сама не понимая почему, я неловко поднялась с кресла и медленно, как кусок железа, реагирующий на далёкий магнит, пошла к мужчине. С каждым шагом сердце у меня колотилось все сильнее и сильнее, а совершенно сумасшедшая надежда так распирала грудь, что мне казалось, я начну задыхаться прямо сейчас…

От мужчины пахло пылью, потом, специфическим запахом пороха и даже опасностью...

В нём почти ничего не осталось от того миловидного молодого мужчины, который ушёл добровольцем…

– Алекс… – я с каким-то шипящим всхлипом ткнулась ему в грудь и зашлась судорожным кашлем. А он, неловко обнимая меня левой здоровой рукой, гладил по спине и тихо приговаривал:

– Всё кончилось, Элли… Я вернулся… Я вернулся, Элли... ________________ Приглашая Вас всех в мою новую книгу)) https:// /shrt/gIPz

ЭПИЛОГ

Время после войны навсегда запомнилось мне именно какой-то сумасшедшей жаждой жизни и продолжения рода, вспыхнувшей у людей, огромным количеством скороспелых свадеб, где жених был без руки или ноги, а невеста зачастую уже слегка беременной. Наша свадьба была совсем не такой.

Во-первых, Алекс настоял и снял гипс чуть раньше положенного. Хотя рука ещё практически не работала, но внешне это было не слишком заметно. Во-вторых, хотя отправленный почтой багаж пришёл почти вовремя, надевать офицерскую форму он наотрез отказался:

– Нет, Элли. Хватит, я навоевался.

На венчание он выбрал один из своих штатских костюмов. Немножко даже уже поношенный, но над которым изрядно поколдовали и тётушка Ханна, и горничные. С помощью утюга, щёток и мокрой тряпки были убраны все заломы на ткани, разглажено и отпарено всё, что можно. И хотя Алекс всё ещё был излишне худощав, всё же выглядел он прекрасно.

Худоба появилась не просто так. Его часть попала в окружение незадолго до начала перемирия, и больше трёх недель они пробирались лесами, оставшись практически без еды, к своим. Главное, что сломанная при ранении кость срасталась, пальцы двигались, и хирург в госпитале сказал, что если тренироваться, со временем он опять сможет писать. А пока что за столом Алекс ловко управлялся левой рукой и очень старался не показывать даже нам, как часто его беспокоит ноющая боль.

Портнихи, большую часть этих военных лет шившие бесконечные солдатские рубахи, подштанники и гимнастёрки, были счастливы вернуться к мирной работе. Кусок простого белого шелка, который нашёлся в запасах у тётушки Ханны, и вовсе не предназначался для такой роскошной вещи, как свадебное платье. Но мадам Лешон украсила наряд такой изысканной вышивкой, что казалось впору носить не простой горожанке, а хоть бы графской дочери. Похоже, мадам работала даже по ночам, чтобы успеть сдать заказ вовремя.

К сожалению, поскольку связь между городами всё ещё была плохо налажена, и даже почта работала с перебоями, матушка Алекса не смогла присутствовать на свадьбе. Она приехала уже ближе к концу осени, при первых заморозках, и развеяла все мои страхи о коварстве будущей свекрови. Милая, очень спокойная и интеллигентная женщина, которую не смутила ни моя странная семья, не мой социальный статус. Она нашла язык и с несколько настороженно её встретившей тётушкой Ханной, и с Ирвином. А вот Джейд буквально влюбилась в госпожу Гейл и ходила за ней хвостиком, вызывая у Лии некоторое чувство ревности.

– И ведь не сказать, госпожа Элли, что она Джейд балует. А только малышка с утра до вечера норовит при ней быть. Уж и не знаю, чем она сманивает… – нянька поджимала губы и не могла дождаться, когда же соперница уедет.

Впрочем, небольшая ревность Лии почти прошла, когда она узнала, что через пару недель госпожа Гейл планирует вернуться к себе в Приморск. Свекровь моя уезжала домой с небольшими презентами от всех членов семьи и самой красивой керосиновой лампой из мастерской сына. С тех пор она каждый год приезжала на пару недель, и семья очень ждала этих визитов.

Сама свадьба у нас проходила в два этапа, и каждый их них был достаточно ответственным. Сперва мы сходили записаться в мэрию, потом по настоянию Алекса отправились в храм. И даже я со всем своим скептическим отношением к религии вышла оттуда, вытирая слезы и понимая: этот мой брак навсегда.

После проникновенной церемонии в храме семья отправилась домой, а мы с Алексом в мастерскую. Там был накрыт длинный стол для всех работников и работниц. Многие женщины прослезились, глядя на нас. Алекс ещё раз поблагодарил всех за работу, раздал весьма приличные премиальные. И мы наконец-то отправились домой. Холостяцкая квартира Алекса ещё оставалась за ним, но большая часть вещей уже была перевезена в дом. У порога стояли два небольших чемодана с его и моими вещами. После семейного обеда, который прошёл тепло и неспешно, мы сели в коляску и отправились в Баттер, ближайший портовый город.

В Баттере Алекс снял для нас небольшой коттедж, где мы и оставались вдвоём целых две “медовые” недели…

***

Судьба послала нам удивительно красивую приморскую осень. Роскошное, просто сказочное бабье лето: с ласковым нежарким солнцем, с тёплым морским бризом по вечерам и огромными звёздами в чистом небе, которые, казалось, можно достать рукой.

Днём мы бродили по тесным мощёным улочкам, заходили в крошечные лавки, где иногда попадались совершенно экзотические вещи: то маленькая, размером с ладонь, бронзовая статуэтка какого-то многорукого божества, то искусно вырезанный из тёмно-красного дерева слон, бивни которого созданы были из настоящей слоновой кости. То удивительные гадальные карты с ручной росписью и какими-то фантастическими животными, то отрез яркого шёлка с причудливыми разводами. А то таинственные склянки с порошками или растениями, которые, по словам продавцов, спасали от всего на свете. Эти «волшебные» травы дарили долголетие и отсутствие морщин, пробуждали мужскую силу и женскую чувственность, обещали мудрость и красоту.

Как правило, такие маленькие лавочки с причудливым набором товара содержали бывшие моряки. Алекс с удовольствием беседовал с ними, покупая какую-нибудь безделушку, и мы выслушали не один десяток изумительных историй о приключениях в чужих дальних странах.

Я уверена, что большая часть этих приключений и сказок о могущественных жрецах южных стран была придумана старыми моряками. Но и эти походы по лавочкам, и вкусные обеды в местных кафе и кондитерских, и долгие прогулки по гулкой деревянной набережной были созданы специально для того, чтобы мы не говорили о войне. Это были две недели удивительного душевного спокойствия, наполненные любовью, страстью и долгими вечерними беседами о будущем.

В прошлой жизни у меня было несколько романов, но первая же ночь с моим любимым мужчиной стёрла остатки воспоминаний о глупых и случайных встречах. Я не знаю, можно ли считать Алекса искусным любовником, как любят писать в женских романах, но я совершенно точно знаю, что мы с ним были созданы друг для друга не только духовно, но и телесно.

Ничего похожего в той своей жизни я не испытывала. И первое время даже немного огорчалась, зная, что в будущем эта яркая страсть утихнет. Об этом говорил и мой личный опыт, и жизнь моих подруг и знакомых. Всегда страсть со временем утихала, на первый план выходили ипотека, совместно нажитое имущество и иногда дети.

Все мои опасения оказались совершенно напрасны…

***

Даже сейчас, по прошествии многих лет, родив своему мужу дочь и двух сыновей, я каждую осень с нетерпением жду, когда улыбающийся Алекс скажет:

– Не хотите ли провести пару недель в Баттере, госпожа баронесса?

За все годы нашей семейной жизни мы пропустили эти осенние визиты только дважды. Оба раза из-за моей беременности. Остальные годы мы не только с радостью повторяли медовый месяц, но и дома с семьёй никогда не скучали. Пусть с возрастом наши жаркие ночи случались не каждый сутки, но каждая из них была по-своему яркой и незабываемой.

Жизнь с Алексом дала мне всё то, чего так не хватало в моей первой жизни: яркие и неугасающие любовь и страсть мужчины, собственных детей, крепкие родственные отношения в семье.

После войны я неторопливо восстановила свою торговлю. И около двух лет до рождения Алекса-младшего занималась всем сама. Это было даже не потому, что нам требовались деньги. Муж зарабатывал вполне достойно, немного переоборудовав мастерскую и изменив дизайн своих ламп. Даже когда газовое освещение начало теснить керосиновые лампы, его мастерская выстояла, а вот пара других закрылись. К счастью, не все хозяева могли или хотели позволить себе газ, а многие ещё и не любили его за достаточно высокую цену.

Так что нужды в деньгах я не испытывала. И работала скорее уж из интереса и яркого желания вывести все на довоенный уровень. Со второго месяца беременности я стала потихоньку передавать дела Миле. Нельзя сказать, что процесс прошёл совсем уж легко. Девушку обучали писать и считать, но не слишком усердно. Тем не менее, из неё получился очень ответственный и серьёзный управляющий. Даже замужество не слишком сильно повлияло на работу: я подкинула ей мысль о том, что она вполне может себе взять горничную.

Первое время Мила сопротивлялась, возмущаясь:

– Дак, а как это я в свой дом чужого человека допущу?

Но потом смирилась с необходимостью, не желая терять зарплату.

Тем более, что муж её трудился в мастерской у Алекса и хотя был очень хорошим мастером, всё же зарабатывал немного меньше жены. Но даже это не помешало им купить через пару лет собственный дом в городе. Мила, захлёбываясь, плакала от радости после подписания документов. Для неё мысль о том, что теперь она не просто городская жительница, а настоящая горожанка и домовладелица, была слишком уж сладостной. Я добавила ей недостающую сумму, и она, засучив рукава, почти яростно впряглась в работу, желая побыстрее отдать долг.

Мэтра Огдэна она забрала жить к себе: то ли в качестве квартиранта, то ли просто в качестве будущего деда.

– И свыклась я с ним, да и лишние руки в хозяйстве завсегда пригодятся. Иной раз за работницей присмотрит – всё польза. Да и негоже в его возрасте по съёмным койкам мотаться. Кажинный человек, госпожа Элли, достоин хорошей жизни.

Мэтр Огдэн ещё работал, но я пообещала Миле, что когда он работать не сможет, я буду выплачивать ему небольшую пенсию. Мне казалось, что это будет вполне справедливо: эти два человека – Мила и мэтр, были той самой основой, которая помогла мне выстоять в тяжёлые времена.

Первого сына Мила родила через пять месяцев после того как полностью рассчиталась со мной. И у меня, и у неё роды принимал доктор Ласкер. Военный хирург и приятель Алекса. Тот самый, который в госпитале спас его руку от ампутации. У доктора Ласкера был богатейший опыт, и он давно уже стал нашим семейным врачом.

А жизнь вовсе не стояла на месте…

Долгие годы оставаясь этаким незыблемым центром нашей семьи, тетушка Ханна всё же покинула этот мир, когда Алексу младшему было уже десять. Рыдала Мари, наша младшая дочь. Джейд, которой сравнялось восемнадцать лет, пыталась крепиться, но получалось у неё плохо. Очень тяжело перенёс уход тётушки Ирвин.

И хотя я заранее видела, к чему идёт дело, но каждый день про себя молилась, чтобы Ханна побыла с нами ещё немного. Она ушла тихо, сидя в любимой качалке на заднем дворе и наблюдая, как Джейд хозяйничает за накрытым столом, где собралось всё младшее поколение. Это был третий день после возвращения Ирвина из столичного института паровозостроения.

Да, за эти годы железные дороги уже связали не только Лиденбург и столицу. Но появились удобные ветки и в города поменьше. Даже в Баттер мы последние четыре года ездили с Алексом в роскошных купе первого класса. Пока ещё это было весьма дорогое удовольствие, но я знала, к чему движется прогресс.

Мэтр Купер сильно постарел, но все ещё ежедневно появлялся на Стоке, натаскивая своего старшего сына Игнацио. Мэтру Игнацио уже давно перевало за тридцатилетие, и в его аккуратно подстриженной бородке виднелась седина. Но отца он слушался беспрекословно.

Иногда в нашем доме менялась прислуга: Лия вышла замуж так же, как и Нэнси. Я была на крестинах их первых детей и вручила каждому крестнику по золотой монете. После замужества Лии у Джейд появилась гувернантка. Отдавать сестрёнку в пансион для девочек мы с Алексом не захотели: слишком уж неправильным нам казался набор преподаваемых там предметов.