Текст книги "Заботы Элли Рэйт (СИ)"

Автор книги: Полина Ром

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 20 страниц)

Глава 54

Следующим утром первое, что я сделал, отложив все домашние дела и даже работу – съездила на центральную площадь и купила обе местные газеты у мальчишек-разносчиков. Затем вернулась домой и, закрывшись в своей комнате, принялась внимательно изучать новости. До сих пор мне в руки попадались только старые газеты, которые иногда использовали в качестве обёрточной бумаги. Поскольку я знала о вреде краски, содержащей свинец, то сама я свои продукты в такую бумагу не оборачивала, а вот на рынке, где я закупала продукты, иногда могли продать пучок зелени, или рыбу, обёрнутую газетой. То есть, местные газеты до сих пор я видела только кусками, раскисшие от влаги или рассола и никогда не пыталась прочитать, что там написано.

На первый взгляд казалось, что все абсолютно мирно и спокойно, но я, имея опыт прошлой жизни, немного умела читать между строк. Передовица, осуждающая англитанское правительство и возносящая хвалу Господу за нашего собственного короля, называемого «светочем мудрости и мерилом чести». Статья о повышении цен на ввозимое зерно. Журналист рассуждал о том, что рост цен не так уж и велик, и связан с трудностями перевозки. Небольшая заметка об ожидающемся подорожании кофе, какао и шоколада, в связи с непомерными аппетитами англитанских перевозчиков. В остальном же – ничего особенного: куча частных объявлений, критическая заметка о том, что на одной из улиц плохо работает газовое освещение, рекламные блоки и светские новости о подготовке бала, который даёт господин герцог в здании ратуши.

Второй газетный листок был примерно таким же по содержанию за исключением небольшого объявления на второй странице: Открыта школа артиллеристов для молодых людей в столице. А ещё набирали офицеров запаса в артиллерийские войска, «желающих послужить на благо Отечества» и обещали достойное жалование и всяческие блага. Нельзя сказать, что эти сведения были слишком уж тревожными, и в принципе, все могло быть вызвано естественными причинами. Но с этого дня я стала покупать местные газеты ежедневно. Расход оказался небольшой, а я имела возможность отслеживать изменения.

Первые серьёзные тревожные звонки прозвучали в начале весны. Появилось множество словословий в адрес армии: хвалили инженерные войска, приводили в пример выпускников королевской школы, особо отличившихся на прошедших учениях. Возносили хвалу кавалерийским полкам под командованием генерала фон Бейбера. Возмущались англитанской торговой гильдией, решившей сократить торговые операции с нашим государством.

Вот эти мелкие, не имеющие особого влияния ни сиюминутную жизнь новости мелькали все чаще и чаще, и я с ужасом понимала, что Алекс Гейл, похоже, был прав.

Всю весну я как безумная зарабатывала деньги, считая каждый медяк и щедро тратила их на то, чтобы запасти непортящиеся продукты. При этом я не хотела совершать никаких массовых закупок и привлекать к этому внимание. В подполе, на той половине дома, где сейчас жили наёмные работники, постепенно начали скапливаться огромные стеклянные банки с крупами. По моим прикидкам в каждую помещалось около восьми литров какой-нибудь крупы. У меня были спрятаны гречка и рис, мука, соль и сахар. Подпол был маленький, там даже нельзя было стать в полный рост, но я потихоньку забила почти до верху.

Ближе к началу лета новости в газеты стали откровенно тревожными: появились сообщения о конфликтах на границе, бесконечные хвалебные стать о доблести то одних родов войск, то других, множество критических замечаний о влиянии Англитании на международную торговлю и возмущение в адрес нарушений торговых и иных договорённостей. В общем, можно сказать, что скорое начало войны не стало для меня слишком уж пугающей новостью. Да и наша мирная жизнь первые месяцы, казалось, никак не изменилась...

Мастерская Алекса работала над армейским заказом и никакой роскошный дизайн его лампам не понадобился. Напротив, он говорил, что еле-еле успевает покрывать запросы. Однако, невзирая на растущие доходы, выглядел он часто задумчивым и озабоченным.

Ирвин закончил первый год обучения с похвальным листком, коим сильно гордился. Я заказала застеклённую рамку для его первого серьёзного достижения и повесила грамоту на стену в гостиной. С приходом весны здоровье тётушки Ханны улучшилось и ближе к концу она уже охотно выходила на задний двор дома, где я организовала и качели для детворы, и песочницу, и лёгкий переносной столик в окружении плетёных кресел. В одном из этих кресел тётушка и дремала после завтрака, приглядывая за няней и возящейся в песочнице Джейд. Сестрёнку теперь приходилось отмывать минимум дважды в день, зато малышка загорела и чувствовала себя совершенно здоровой.

А на фоне этого домашнего благополучия все чаще газеты печатали дурные новости и в первую неделю лета мальчишки-газетчики бегали по площади крича:

– Война! Англитания перешла границы! Покупайте свежие газеты! Война!!!

Изменения были не слишком быстрыми и не всегда заметными сразу, однако на улицах уменьшилось количество извозчиков, да и вообще мужчин стало поменьше. Даже в магазинах за прилавками все чаще стояли нарядные девушки. Заметно выросли цены на мясо и подорожали мука и, соответственно, хлеб, а так же все сладости.

Я по-прежнему ежедневно покупала газеты и новости с фронта казались тревожными: войска Англитании продвигались вглубь нашей страны и хотя Лиденбург находился почти в центре королевства…

Осенью цены на мясную продукцию выросли до пугающих величин. Ещё в середине лета мне пришлось отказаться и от котлет, и от бутербродной массы – сала с чесноком – и перейти на разные варианты лепёшек и пирогов с самыми простыми начинками: с картошкой и кашами. Инфляция – штука хорошо известная мне по прошлой жизни, подкрадывалась постепенно, но неудержимо. Почти каждую неделю в течение лета дорожал то один, то другой продукт и к осени закрылись несколько крупных кондитерских лавок, а мясные ряды на рынке опустели на добрую половину.

Зимой новости с фронта подзатихли. Часть войск была отведена на зимние квартиры, и серьёзных боёв не было, но хороший кусок нашей страны остался в руках вражеской армии, так что было понятно, что война получается затяжная.

Этой зимой я ухитрилась сохранить все свои запасы, не трогая их: для поддержания жизни нам хватало доходов от торговли. Я не уволила ни одного из своих работников, но по договорённости – сильно уменьшила их зарплаты.

Никто не возразил ни словом, так как я по-прежнему обеспечивала их жильём, дровами для каминов и едой. Все понимали, что даже останься их зарплата на прежнем уровне, из-за выросших цен никто из них не смог бы обеспечить себе такой уровень жизни.

А меня, при всем при этом, мучили сомнения. Правильно ли я делаю, что кормлю и поддерживаю Милу, мэтра Огдэна и всех остальных? По сути, получалось, что я отрываю часть доходов у своей семьи. Но ведь и мои рабочие – уже не совсем чужие мне...

Я не часто появлялась на Стоке, только раз в неделю приходила рассчитываться с мэтром Купером. В саамом начале весны он хмуро сообщил:

– Налоги подняли. Теперь цена за место будет выше.

Вечером следующего дня Мила рассказывала:

– Я сперва испугалась! Думала – может мор какой, али другая беда… А оно вона чё… Теперь почитай каждое пятое место пустое стоит. Да и торговля день ото дня все хуже, денег-то у людей совсем нету.

Я понимала, что моя мелочная торговля скоро свернётся совсем, полностью, и гадала, хватит ли мне денег вытянуть семью, не допуская голода.

Как не тяжёл был разговор с Алексом, в какой-то мере для меня он стал спасением. В этот день, не дожидаясь обеда, Алекс вынул из кармана маленькую бархатную коробочку в форме сердечка и как-то очень смущённо спросил:

– Вы станете моей женой, Элли?

Громко «огокнул» и с любопытством уставился на нас Ирвин, тётушка Ханна взялась за сердце и на глаза её набежали слезы, только Джейд, восхищенная красотой алого бархатного сердечка дошла до Алекса, и потянула его за штанину, требовательно заявив:

– Дай!

Лия подхватила её на руки, а я, испытывая сильное волнение еле слышно прошептала:

– Выйду, Алекс.

Так состоялась наша помолвка. Не было никакого торжественного празднования, даже пирожных купить не получилось – они стали редкостью на нашем столе, но мне было всё равно. Теплое чувство защищенности и вера в то, что Алекс Гейл и есть мой “тот самый, единственный” делали меня счастливой. Не было безумной вспышки страсти, нас связала нежная и надежная любовь друг к другу.

С этого дня Алекс стал бывать у нас чаще: он приходил не только на воскресный обед, но и два-три раза в неделю ужинал вместе с нами. И хотя за столом мы никогда не говорили о войне, но после ужина, когда тётушка Ханна забирала Ирвина к себе, чтобы он почитал ей вслух, мы оставались в столовой, обсуждая и новости с фронта, и нашу будущую жизнь. Именно тогда Алекс и предложил:

– Я знаю, Элли, что сейчас не лучшие времена для вашей торговли. Не стоит ли вам устроиться помощницей ко мне? Признаться, я уже не справляюсь.

– Алекс, я не могу бросить своих людей….

– Элли, я хорошо знаю вас и не предложил бы ничего такого… Работа найдётся для всех.

Глава 55

Я долго думала, как сделать лучше. Совещалась и с тётушкой Ханной, и с Милой, и с мэтром Огдэном. В результате за собой мы оставили два места на Стоке. Мэтр Огдэн вместе с Милой ночью пекли лепёшки с самыми простыми добавками: с луком, пока ещё не слишком дорогой картошкой или, если картошки купить не удавалось, с кашами. Они работали на пару, принося в дом необходимую нам наличку.

Все остальные, включая Хейзел и её сына, устроились работать в разросшуюся мастерскую Алекса. Одним из условий работы был полноценный обед для мастеров. Это я взяла на себя. Сама пекла хлеб из серой муки, сама варила похлёбки, иногда сдабривая кусочком сала, но чаще готовя зажарку на постном масле. Мясо на рынке все ещё можно было купить. Но цены на него были заоблачные, и позволить себе отбивную на обед могли только очень обеспеченные люди. В мастерской работало уже больше тридцати человек. И когда я наладила обеды, Алекс попросил меня:

– Элли, попробуй найти человека на своё место. Мне гораздо больше нужна помощь с поставщиками и бумагами.

Мне было страшновато в это лезть, но особого выбора не было. Я видела, что днём Алекс мотается без конца: то получает грузы, то отправляет готовые, то ищет замену какому-нибудь закрывшемуся заводу-подрядчику. Чаще всего возникали проблемы со стеклом для ламп. Его полностью изготавливали в другом городе, а вот перевозка стала стоить значительно дороже, так как большая часть лошадей была выкуплена или реквизирована для нужд армии. Алексу регулярно приходилось искать новые варианты доставки стеклянных колпаков. А по вечерам он сидел над бумагами, иногда до полуночи. Чтобы сократить расходы, ему пришлось самому вести всю работу с документами и отказаться от услуг бухгалтера.

Тем не менее, ближе к весне я чувствовала себя достаточно прочно в роли управляющего. Иногда мы на пару засиживались в кабинете, разбирая бумаги. Но всё же вдвоём это делать было значительно легче.

Весной объявили новый призыв, и мужчин в городе стало ещё меньше. Я тихо радовалась тому, что Алекс не попадает под призыв, как владелец мастерской, работающей на нужды военных.

Дома тоже было не слишком весело. Я старалась, чтобы война тревожила семью как можно меньше. Но даже Ирвин не мог не видеть появления на улицах калек и нищих. Нельзя сказать, что их количество было таким уж ужасающим, но по сравнению с безоблачным предвоенным временем эти приметы войны очень бросались в глаза.

Работать приходилось много. Зачастую даже в воскресенье с утра мы встречались над бесконечными стопками документов. Правда, к обеду мы в обязательном порядке возвращались домой и вечер воскресенья проводили с семьёй. Эти вечера, пожалуй, были самым тёплым и радостным в нашей жизни, что осталось сейчас. Тётушка Ханна бдительно следила за тем, чтобы я не садилась за стол не принарядившись. Она и сама свято придерживалась довоенных привычек и меня наставляла:

– Ты девушка, Элли, ты не должна в глазах жениха выглядеть как рабочая лошадь.

– Я, по сути, и есть рабочая лошадь, – с некоторым даже раздражением отвечала я тогда.

– Жизнь – штука длинная, девочка моя. Все пройдёт, и война тоже. А вот молодая ты будешь только здесь и сейчас. Немножко времени, потраченного только на себя, просто для того, чтобы сменить одежду и вспомнить о том, какая ты красивая – ничтожная мелочь. И вообще, не перечь тётушке! – с улыбкой убеждала меня Ханна. Она видела, как я устаю, жалела меня и поддерживала так, как могла.

Ирвин неплохо учился, но главное для меня было то, что уроками он занимался сам. Я была безумно благодарна брату, что мне не приходилось сидеть с ним рядом и отслеживать, выполнил ли он домашнее задание. Он всегда чувствовал себя старше своих лет и почти всегда вёл себя как взрослый.

В середине весны возобновились военные действия, и Англитания захватила ещё кусок территории. К нам стали прибывать первые телеги с ранеными. Половину мэрии выделили под госпиталь. Теперь иногда среди дня в дом стучали волонтёры, собирающие деньги в помощь раненым.

Учёба в этом году у детей закончилась раньше, так как большей частью в классах преподавали мужчины, и больше половины из них были призывного возраста.

Некий барон фон Берготто, о котором я ранее не слышала, прислала Алексу приглашение на благотворительный бал в пользу госпиталя. Честно говоря, особого желания идти туда у меня не было, но тётушка Ханна настояла. И я, порывшись в шкафу, выбрала достаточно милый и нежный шелковый туалет.

Я опасалась, что буду смотреться на званном вечере нелепо, так как мой туалет вовсе не был бальным. Это было милое дневное платье, годящееся для весенней прогулки по парку. Да и в целом, когда я переоделась и уложила волосы, в зеркале я увидела почти чужое строгое лицо. Не юная хрупкая девушка, а молодая женщина, чей облик нёс печать усталости и какого-то трагизма. Мне сильно не понравилось собственно отражение.

Как ни странно, спас дело Алекс. Он приехал за мной немного раньше оговорённого времени и успел поиграть с Ирвином. А когда я вышла в столовую, смотрел на меня с таким восхищением, что я испытала странную смесь радости и смущения. Даже сердце забилось так, как будто мне было всего пятнадцать лет, и меня ожидало первое в жизни свидание.

– Вы выглядите просто восхитительно, Элли! А это вам… – Алекс протягивал мне небольшой букетик белоснежных ландышей, а я испытывала странную растерянность…

Даже зимой, в условиях зарождающегося дефицита, Алекс ухитрялся несколько раз приносить к столу лакомства. Это были подарки для всей семьи, бесконечно радующие сладкоежку Джейд и Ирвина. Это было маленькое плотское удовольствие, которое мы, к сожалению, могли позволить себе крайне редко. Цветы – это было нечто другое. Они куплены не для еды, они куплены не для семьи. Это подарок только для меня!

Тётушка Ханна незаметно, как ей показалось, смахнула слезу, а Ирвин, подбежавший и крепко обхвативший меня, негромко сказал:

– Ты такая красивая, Элли! Ты самая красивая!

Я разделила букет на две совсем уж маленькие части и одну приколола к платью, а вторую поставила в маленький стеклянный бокал на середину обеденного стола, чтобы до него не добралась Джейд. Мне хотелось разделить и эту маленькую радость, и это тепло со всей семьёй.

***

В роскошном бальном зале, освещённом газовым рожками, было тепло и даже душно. Здесь я заметила, как сильно разделилось на слои дворянское общество. Меньшая часть блистала абсолютно новыми и достаточно роскошными туалетами со смелыми декольте. Но таких дам было совсем немного.

Большая же часть женщин, как и я, были одеты или в платья прошлогодних фасонов, или же просто в красивые дневные. И не важно, что на это повлияло: отсутствие денег или нежелание слишком ярко блистать в такое тяжёлое время. Хорошо уже то, что я не выделялась на фоне остальных приглашённых: мне бы очень не хотелось подвести Алекса.

В зале провели несколько благотворительных базаров. Я купила два билета лотереи и честно призналась Алексу, что не смогу с ним танцевать:

– Я просто не умею.

– Что ж, Элли, это спасёт ваши ноги! Признаться, я весьма неловкий танцор, – с улыбкой сообщил он мне.

Собирали пожертвования. Алекс положил на поднос весьма существенную сумму, а я, по примеру многих женщин, сняла с себя часть украшений.

Возможно, вся эта дворянская символика военного времени и выглядела несколько фальшиво, но это был тот вечер, когда мы с Алексом могли побыть только вдвоём. В этой шумящей нарядной толпе у него оказалось не так много знакомых, изредка он приветствовал кого-то и пару раз представил меня семейным парам. Мы спокойно и медленно обходили огромный зал, иногда задерживаясь у киосков с продающимися безделушками и разговаривая просто о пустяках.

Темы наших бесед были абсолютно банальны, но они никак не касались работы, инфляции или войны. Этот вечер показался мне маленьким глоточком свободы.

Потом был очень лёгкий ужин. Затем Алекс отвёз меня домой. У дверей, дожидаясь, пока горничная откроет, немного нагнулся и нежно коснулся моих губ. В этом поцелуе не было животной страсти или сексуального призыва, зато были любовь и трогательная нежность…

***

К началу лета поток раненых стал почти беспрерывным. Даже большая часть графского замка теперь была отведена под госпиталь. Граф с семьёй выехал куда-то вглубь страны, а в городе стало изредка слышны слабые глухие звуки далёкой канонады...

***

В первый месяц лета, однажды вечером, когда мы закончили работу, Алекс спросил:

– Элли, вы устали?

– Немного. А что, есть ещё какие-то дела?

– Да. Нам нужно поговорить.

Этот разговор был тяжелым и долгим. Я плакала, но не смела просить…

Через две недели, оставив мне очень крупную сумму золотом и подписав доверенность на управление мастерской, барон Алекс фон Гейл отправился добровольцем на войну.

Глава 56

Без Алекса было тоскливо и тяжело...

Целыми днями я, как заведённая, занималась делами мастерской. Лето выдалось очень жаркое. В помещении стояла дикая духота. Не помогали даже настежь распахнутые окна и двери. Каждый день я покупала свежую газету и первым делом читала новости с фронта. Они были не слишком утешительны…

Когда я появлялась в мастерской, то получала столько вопросов от рабочих, что через некоторое время завела новый обычай: газета читалась вслух до начала рабочего дня. Не знаю, правильно ли я делала, потому что хорошего настроения эти новости не добавляли никому. Люди молча расходились по местам и почти не разговаривали в течение дня. Эта гнетущая атмосфера просто убивала.

Примерно раз в месяц приходило письмо от Алекса, но военная цензура так тщательно редактировала текст, что узнать что-то о его жизни было просто невозможно. Иногда на половину страницы шел бессмысленный набор слов, которые просто не получалось связать между собой. Все остальное было вырезано ножницами цензоров, и письмо выпадало из конверта, как крупные хлопья грязного снега. Пока я твердо знала одно: он жив, скучает по мне и ждёт встречи.

Ближе к концу лета случилось радостное событие: наш флот прорвал блокаду! Это обсуждалось всеми, и искренняя радость простых людей выражалась в том, что в эти дни было изготовлено просто рекордное количество керосиновых ламп. В город немедленно пошли грузы зерна, и я, поколебавшись, устроила большую оптовую закупку на деньги Алекса. В отличие от рабочих, я прекрасно знала, что на море мы сильно слабее противника. И есть шанс, что всё это изобилие быстро закончится. К сожалению, примерно через три недели так оно и случилось. О битве у мыса Гранде в газетах писали осторожно, воспевая героизм наших моряков и посылая проклятия в адрес врага. Но все это были только слова, ни на что не влияющие. Блокаду восстановили.

За эти дни цены на хлеб и муку слегка упали, и я знала, что многие рабочие постарались закупиться впрок: я дала под это дело хороший аванс каждому. Но после восстановления блокады цены рванули вверх с просто ужасающей скоростью. Теперь каждую ночь в мастерской оставались двое мужчин, охраняющих сложенные общие запасы. Я прекрасно помнила историю блокадного Ленинграда и боялась повторения.

Нравилось мне это или нет, но я чувствовала свою ответственность перед людьми. И когда цены подскочили, пообещала, что в случае серьёзного голода начну выдавать крупы. Надо сказать, что это был хороший ход. Людей это изрядно успокоило. Тем более, что мужчин в мастерской осталось меньше половины. Да и то это были в основном возрастные люди, ну или не могущие встать в строй по какой-либо причине. Например, изрядно хромающий Форкенс. Или другой мужчина, которого все звали дед Лон. Ему было хорошо за пятьдесят, что по местным меркам считалось уже достаточно пожилым возрастом. Были и здоровые мужчины, получившие отсрочку от службы ещё с помощью Алекса: мастера своего дела, которых сложно заменить в тылу. Но их осталось всего пять человек. Они обучали женщин, занявших теперь рабочие места.

Затяжная духота и жара сменились сильными ливнями к самому концу лета. До осени оставалось еще больше полумесяца, но холод и сырость стояли такие, что приходилось растапливать камины и печи.

Торговля лепёшками все ещё держалась, принося небольшую прибыль. Но мэтра Огдэна и Милу, а также всех остальных бывших продавцов пришлось переселить в нашу половину дома и потеснить не только няньку и горничную в их комнатах. Для мэтра Огдэна койку поставили в комнате Ирвина, а нянька переехала на время к Джейд. Дрова в этом году подорожали так серьёзно, что топить отдельно вторую половину было решительно невозможно. Впрочем, никто не возражал против такого уплотнения. Все понимали, что чем меньше мы расходуем ресурсы сейчас, тем дольше сможем прожить, сохраняя некий «статус кво». Может быть, служанки и не думали такими категориями, но понимать суть проблемы понимали.

Более того, когда у мэтра Огдэна случился прострел в пояснице, Руби сама обратилась ко мне с предложением подменить его.

– Я, госпожа Элли, может, этак-то вкусно и не испеку, но и совсем несъедобной лепёшка не будет. А торговля, сами знаете, дело такое… Потеряете остатних покупателей, как мы тогда все будем?

Нэнси соорудила какую-то зверскую мазь на основе топлёного жира, красного перца и ещё двух каких-то травок, полученных, по её словам, от собственной бабки, живущей в деревне. Этой мазью она лично дважды в день натирала спину и колени охающего мэтра Огдэна. Честно говоря, я не знаю, от чего он пошёл на поправку. То ли мазь действительно помогла, то ли его организм, испугавшись этой жгучей дряни, решил восстановиться сам. Во всяком случае, через восемь дней наш пекарь оправился настолько, что вернулся к работе.

Самым тяжелым для меня было то, что от этой мерзкой погоды с сильной простудой слегла тётушка Ханна. Если первые дни я ещё рассчитывала на обычное ОРЗ, то буквально к третьему вечеру стало понятно, что всё обстоит гораздо хуже. Аптеки работали, но, помня, что раньше использовали для лечения безумно вредные вещи типа морфия, ртути и свинца, покупать там что-либо, кроме термометра, я и раньше не рисковала.

Не слушая больше возражений тётушки Ханны, я вызвала на дом врача. Доктор Мондер, пожилой одышливый толстяк, несколько надменный и раздраженный непонятно чем, потребовал таз и попытался устроить Ханне кровопускание. Когда же я стала возражать, он серьёзно разозлился и категорически отказался объяснять мне, что за лекарства он выписал.

– Ежели, милостивая госпожа, вы мне не доверяете, то извольте обратиться к другому врачу!

Выставив доктора из дома, я лично отправилась в аптеку. До сих пор, когда болели Джейд или Ирвин, мы обходились травяными сборами и смягчающими горло сахарными леденцами с ментолом. Я давала детям тёплое молоко с мёдом и маслом, следила за их состоянием. В целом, надо сказать, оба они были достаточно крепкими и простуду переносили сравнительно легко. Сейчас же я с ужасом смотрела на полыхающую от высокой температуры Ханну и терялась, не зная, что делать.

В аптеке я начала с того, что положила на прилавок серебряную монету. Пожилой равнодушный аптекарь слегка удивился, когда я потребовала полностью расписать мне, из чего состоят декокт и клизма, которые лекарь прописал тётушке. В состав клизмы, кроме всего прочего, входил стрихнин, в состав декокта – мышьяк. Дозы, конечно, невелики и не убьют за один раз, но...

Единственное, чем я не боялась пользоваться – это ртутный термометр. Они уже существовали здесь, хотя и стоили достаточно дорого. Для меня очень неудобным оказалось то, что в этих «сложных приборах» использована не привычная мне шкала Цельсия, а шкала с градусами какого-то Фаренгейта*. Чтобы понять реальную температуру, определить привычными мне значениями, пришлось составить сложную таблицу, которой я пользовалась, леча детские простуды. Нормальной считалась температура в 97 градусов. Отсюда я и исходила, проводя сложные вычисления с дробями и приравнивая значения к привычным мне показателям. По моей табличке получалось, что у Ханны сейчас примерно тридцать девять с половиной!

Единственное, что я могла придумать – бесконечные обтирания с уксусом, так как кислота понижает температуру. С разбавленным спиртом: он тоже даёт такой эффект. Плюсом шли бесконечные напитки, в которых я заваривала всё, что сочла достаточно безопасным: липовый цвет, кора ивы, мята. Кроме того, за совершенно дурные деньги я купила на чёрном рынке два лимона.

Некие предметы роскоши и деликатесы все ещё продолжали поступать в город тоненьким ручейком исключительно благодаря контрабандистам. Но и цены на эти товары были совершенно сумасшедшими. За два лимона у меня потребовали золотой. Гораздо дешевле обошёлся свежий и сухой шиповник, из которого я делала крепкий настой с мёдом.

Хотелось мне этого или нет, но днём я вынуждена была уходить на работу хотя бы на несколько часов, бросая на потом все не самые важные дела и каждую минуту ожидая, что прибежит кто-нибудь из служанок с ужасной новостью. В это время с Ханной оставалась или горничная, или нянька Джейд Лия. К обеду я бросала всё и возвращалась домой, чтобы сидеть с тетушкой Ханной. Ночевала тоже в её комнате, опасаясь, что страшное произойдёт ночью и я не досмотрю.

Ирвин и даже подросшая Джейд ощущали, что болезнь Ханны накрыла нашу семью каким-то жутковатым покрывалом страха, горечи и ожидания. Джейд в эти дни капризничала больше, чем обычно, и я была сильно благодарна Ирвину, что он почти не отходил от сестрёнки и её няньки. Мой мальчик за эти дни как будто стал взрослее.

Входить им в комнату Ханны я запретила, так как не была уверена, что у неё не грипп. Конечно, предосторожность была так себе, не слишком действенная. Но она и сама не хотела видеть детей, опасаясь заразить малышню.

Ночами было особенно тяжело. Иногда мне приходилось будить кого-нибудь из служанок, чтобы помогли мне приподнять Ханну с постели, снять влажное пропотевшее белье и обтереть её довольно грузное тело со спины. Сама она на ногах практически не держалась, испытывала слабость: начинала задыхаться, и у неё кружилась голова. Иногда ей становилось чуть лучше, но на следующий день состояние ухудшалась. Больше всего я опасалась воспаления лёгких.

_____________________

*Градус Фаренгейта (обозначение: ℉) – единица измерения температуры. Назван в честь немецкого учёного Габриеля Фаренгейта, предложившего в 1724 году шкалу для измерения температуры.