Текст книги "Чары Амбремера (ЛП)"

Автор книги: Пьер Певель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

– И это, следовательно, будут чары.

– Вот-вот. Наговоры воздействуют на мир, а чары пытаются изменить его. И я бы добавил, что самые сильные из чар меняют его навсегда.

– И что же такое заклинание?

– Здесь начинаются терминологические тонкости. Мы, маги, называем наговоры и чары заклинаниями, не разделяя. В книгах заклинаний объединяются подряд и те, и другие.

– А заклятия?

– По большей части это черная магия. Технически заклятия – это чары, накладываемые на людей с целью изменить их психику. Чаще всего – к худшему… Но вы же знаете, что некоторые маги пытаются излечить безумие с помощью заклятий. Применительно к здравомыслящим людям эти заклятия будут иметь разрушительные последствия, но безумным они могут пойти на пользу. По крайней мере, есть такая надежда…

Фарру кивнул – задумчиво и явно заинтересованно.

Подобное любопытство не удивило Гриффона. Так же, как с врачами всегда заводят разговор о болезнях, и о заболеваниях полости рта – со стоматологами, с волшебниками всегда заговаривают о магии. Таково устройство человеческой души.

Однако страннее всего было то, как мало парижане – население, вполне привыкшее к чудесам Иного мира – знали о магах. Это проистекало прежде всего из стремления к секретности, развившегося у некоторых из последних; особенно – у старейших, то есть тех, кто долгое время проживал под угрозой сожжения на костре. Еще это было связано с малочисленностью волшебниц и волшебников: в Париже их насчитывалось всего около сотни, и потому трудно было ожидать повстречать мага на каждом перекрестке или на всяком званом обеде.

Но приходилось также считаться и с боязливым, а порой и враждебным холодком, который проявлял по отношению к магам vulgum pecus, или простонародье. Ибо если на народы и существ Иного мира месье Средний-обыватель теперь взирал почти равнодушным взглядом, то на этих магов, которые немножко превосходили обычных людей, но при этом от них в принципе не отличались, он продолжал поглядывать хмуро. Таким образом, хорошо знакомый порочный круг, откуда брал начало всевозможный расизм, пережил века. Магов избегали, потому что их боялись; их плохо знали, так как почти никогда с ними не встречались; а невежество породило страх и самые дикие слухи.

– Полагаю, вам все задают одни и те же вопросы, – попытался оправдаться Фарру, когда карета наконец тронулась.

– Это правда, – покладисто и с улыбкой признал Гриффон… – Но нам грех одновременно жаловаться на то, что о нас мало знают, и отказываться объяснять, кто мы, когда нас об этом спрашивают.

Теперь им приходилось говорить громко, чтобы собеседник услышал среди уличного шума, скрипа экипажа и стука копыт по мостовой – причем изрядно усилившихся: кучер, чтобы наверстать упущенное время, ехал быстрым шагом.

– Кстати, – продолжал инспектор, – как становятся магами? И становятся ли ими вообще?

Гриффон неопределенно вытянул губы трубочкой.

– Должен признать, что споры еще далеко не закончились… Однако похоже, что человек рождается с этим талантом, так же как другие приходят в мир со способностями к числам или живописи. Но затем требуется работать, учиться. Магия – сложное искусство, требующее многого от тех, кто его практикует. Существует целый пласт книжных знаний, которые необходимо усвоить, – существенные, незаменимые знания, но и это еще не все. Рискуя показаться претенциозным, я бы сказал, что маги – талантливые ученые. Чтобы сотворить эффективное заклинание, недостаточно просто запомнить и повторить магическую формулу…

– Короче говоря, магию изучают, но ей не научаются, – заключил Фарру.

Гриффон посмотрел на него с восхищением и восторгом.

– Ну да!.. Именно так!

* * *

На улице Жакоб они узнали от молодой и симпатичной сотрудницы, с которой любезничал накануне Гриффон-Фалисьер, что ее патрон сегодня не вышел на работу. Фарру узнал адрес Аландрена, и они немедленно отправились туда.

Там они обнаружили на страже у дверей полицейского в форме.

Согласно предварительным данным расследования, рано утром антиквара похитили.

13

Исидор Аландрен – в кальсонах, майке и носках – дрожал от страха; его привязали за лодыжки к ножкам стула, на котором он сидел, руки завели за спинку, а запястья – сковали наручниками. Одна полоска ткани заткнула ему рот; другая его ослепила. С момента, как он пришел в сознание, его мучила головная боль, и причиной тому несомненно была пропитанная хлороформом тряпка, которую прижали к его лицу.

Нападавших он не видел. В то утро антиквар умывался около половины девятого, когда на него напали, схватили и усыпили. Который теперь час? Как долго он был без сознания? Он этого не знал – как и не знал того, где находится. Аландрен не слышал никакого шума, только что изредка – вкрадчивый и торопливый топоток. И писк. Крысиный писк. Должно быть, он находился в подвале, антиквар уже со страхом ожидал, что вскоре почувствует, как их маленькие когтистые лапки карабкаются по его ногам.

Аландрен задумался, заметили ли сейчас его исчезновение. Он был холост и на сегодня никому не назначал встреч. В лавке его работники привыкли не беспокоиться по поводу его долгого отсутствия, поскольку он иногда навещал клиентов. Повариха в его доме не появится раньше десяти часов – после того, как сходит за покупками. Не увидев его в полдень, она вообразит, что он между делом пообедал в городе и не удивится. Оставалась уборщица. Она наверняка могла бы встревожиться, обнаружив в комнате брошенную одежду и следы борьбы. К сожалению, она приступит к работе только во второй половине дня.

Так что все зависело от времени суток. Антиквар подумал, что в его окружении, вполне вероятно, никто до сих пор ничего не заподозрил, и это отсрочивает момент, когда – возможно – кто-то придет и выручит его.

Но выручит его – откуда?

И, главное, от кого?

Уже теряя сознание, когда хлороформ, которым его заставили дышать, одурманивал все его чувства, он кажется, услышал несколько слов по-русски; или на близком к русскому языке. Однако его воспоминания оставались туманными, и в любом случае он отчаялся гадать, что иностранцам, к тому же славянам, могло потребоваться от него, Исидора Аландрена, парижского торговца антиквариатом.

Острая боль в ноге застала его врасплох. Он дернулся, но кляп заглушил крик. Его укусили. Его укусила крыса. Происходило то, чего он все это время страшился. Крысы, беготню которых он слышал вокруг себя, становились все смелее. Одна из них только что напала на него. Содрогнувшись, он отпугнул животное, которое тут же отступило, но тут же явилось другое. Придут и другие. Крысы умны. Вскоре они поймут, что их добыча беспомощна. В трущобах бедняцких кварталов поговаривали о новорожденных, которых заживо съели голодные крысы, об искалеченных пьяницах, о бродягах, изуродованных во время сна.

Аландрен стонал и вырывался. От страха его бросило в пот. Он задыхался – несчастный, с заблестевшими висками, со ртом перекошенным от кляпа, пропитавшегося слюной. Он думал о крысах – бесчисленных, прожорливых крысах. Он представил себе орду: наблюдающую и выжидающую. Ему виделись красные глаза, острые желтые зубы, подергивающиеся морды, жадно отвисшие губы. Ему представлялось, как его окружает живая масса покатых спин, заросших блестящей сальной шерстью, покрытой гноем, грязью и засохшей кровью.

Несколько раз он изо всех сил напрягся, выгибая спину. Тщетно. Путы держались крепко, а стул, казалось, был прикован к полу. Он пытался сломать его – подпрыгивая, упираясь в спинку сиденья, накреняясь вправо, влево, вправо, влево, и снова и снова. Наручники ранили его запястья. Веревки резали его лодыжки, стирали кожу, впивались в плоть. Прежде, чем освободиться, он наверняка переломал бы себе конечности – Аландрен готов был пойти на эту жертву.

Когда он почувствовал тяжесть на своем бедре, страх перерос в панику. А когда ловкие коготки, вцепившись в майку, поползли вверх по его груди, он подумал, что сойдет с ума. Он бешено забился и испачкал свои кальсоны; его дыхание неистово участилось, от этого из ноздрей потекли липкие пузыри. Его истерические крики глушил кляп, и Аландрен наконец разразился долгой жалобой – мольбой к людям, к миру, к Богу о том, чтобы это испытание, эта пытка, этот кошмар прекратились, пусть даже ценой жизни, его собственной или всего человечества. Он не желал, чтобы это происходило. Он не желал, чтобы это случалось с ним. Он желал, чтобы это случалось бы с кем-то другим, только не с ним. Он…

Он внезапно замер, тяжело дыша, с колотящимся сердцем и напрягшимися мышцами.

Он почувствовал, как щекочет его ниже подбородка влажная, любопытная морда.

* * *

Полковник Улисенко, вошедший с зажженной масляной лампой в руках, распугал крыс; они бросились к стенам и скрылись.

Сидящий посреди подвала Аландрен с виду потерял сознание. Он все еще был привязан к стулу, подбородок его упал на грудь, сам он не шевелился. Его толстый живот лежал на бедрах, венчик волос вокруг блестящего черепа взмок от пота, ноги и туловище исцарапаны, левая нога кровоточила; от него пахло мочой и поносом.

Он, тем не менее, дышал. И отреагировал, услышав, что к нему приближаются.

Улисенко взял табуретку и поставил ее перед пленником. Он облачился в цивильное – как и обычно, когда выдавалась такая возможность. Вид чисто выбритого, в строгом стиле одетого полковника в жемчужно-сером костюме с иголочки, однако, не оставлял почвы для иллюзий. Легко было вообразить его в форме, оглядывающим свои войска суровым взором, с презрительной миной на лице и тросточкой в руке.

Полковник царской тайной полиции зажег лампу, висевшую на потолке, и погасил свою. Он сел на табурет, какое-то время понаблюдал за антикваром, затем наклонился, чтобы развязать повязку, лишавшую несчастного зрения. Покрасневшие глаза Аландрена были залиты слезами. Вначале его ослепило, но затем он бросил на своего визави умоляющий взгляд, в котором смешались надежда и страх.

Освободитель или мучитель?

– Добрый день, месье Аландрен, – сказал Улисенко с сильным русским акцентом. – Мы многое о вас знаем…

Не в силах отвести взгляд от пронзительных глаз цвета стали, антиквар растерянно кивнул.

– … но все еще не знаем некоторых вещей, которые вы можете нам разъяснить… Начнем с того, что нам известно. В вашем распоряжении имеется старинная брошь. Брошь, которую одна женщина доверила вам для оценки… Эта брошь – первое, чего бы нам хотелось. Так что вам придется рассказать нам, где ее найти…

Аландрен закивал, и энергия, которую он вложил в знак согласия, свидетельствовала о том, что он готов предоставить много большее.

Улисенко холодно и высокомерно улыбнулся. Из жилетного кармана он вытащил золотые часы. Маятник гипнотизера.

– Я еще не закончил, месье Аландрен… Также мы знаем, что вы вскоре должны были вернуть брошь той женщине, о которой я с вами говорю. Значит, вы знаете ее адрес, и именно этот адрес хочу в свою очередь узнать я. У нас с ней, видите ли, есть неурегулированные счеты…

Улисенко рассеянно покручивал свой маятник, описывая все более узкие круги, в то время как цепь обвивалась вокруг его вытянутого указательного пальца сначала в одном направлении, затем в другом.

Аландрен уставился на полковника. Теперь, когда крысы исчезли и он узнал, чего от него хотят, он обрел некоторое облегчение. Но его все еще терзал один вопрос, причем решающий: сохранят ли ему жизнь?

– Сейчас, – сказал русский, – я вытащу у вас кляп. Вы ведь не станете кричать, правда?

Антиквар в отчаянии и мольбе покачал головой.

– Хорошо. Я доверяю вам.

Улисенко без тени отвращения развязал пропитанную слюной, кровью и мокрóтой тряпку. Узник тут же глубоко вздохнул, откинувшись назад, словно утопающий, внезапно всплывший на поверхность.

– Ну вот… Разве вам не лучше так, месье Аландрен?.. Отдышитесь, пожалуйста. Не торопитесь, время есть…

Толстый торговец антиквариатом закашлялся, сплюнул и, наконец, смог нормально дышать. С его подбородка к разорванной майке тянулись блестящие ниточки.

– Теперь, мой дорогой друг, я полагаю, вы задаетесь вопросом, оставят ли вас в живых, когда вы мне ответите… Я прав, не так ли?

Аландрен опустил глаза.

– Вы будете жить, месье Аландрен. Я даже могу пообещать вам, что вас скоро освободят. И я отпущу вас без малейших колебаний, поскольку вы ничего не вспомните. Посмотрите на меня, месье Аландрен. Посмотрите на меня хорошенько…

И Улисенко начал раскачивать свой маятник перед недоуменным взором антиквара.

* * *

Спустя полчаса Улисенко поднялся по невысокой лестнице из подвала и, пройдя коридор, со стен которого свисали лохмотьями обои, вошел в пыльную комнату без мебели и света, с закрытыми ставнями.

Там его ждали несколько человек. Среди них находился персонаж, с которым мы уже встречались, но на которого вы, несомненно, практически не обратили внимания. Это был Морис, неприметный и старательный дворецкий Франсуа Рюйкура.

– Посольство предоставило вам деньги и новый паспорт? – спросил его полковник по-французски.

– Да.

– Следовательно, все в порядке.

– Да.

– Итак, покиньте Париж как можно скорее. Когда идет ваш поезд?

– Сегодня в пять часов вечера. Завтра я буду в Берлине. После…

– Не совершите ошибки, решив заглянуть к себе домой. И вообще, во Франции больше нет места, где вы были бы дома… Вы увидите, Россия – огромная и прекрасная страна.

Мужчина ушел, не ответив. Затем Улисенко обратился к остальным, которые все вытянулись по стойке смирно.

– Господа, – сказал он по-русски, – действуем сегодня вечером.

14

Увидев полицейский жетон, которым помахал инспектор, дежурящий перед жилищем Аландрена агент вытянулся по стойке смирно и по-военному отсалютовал.

– Инспектор Фарру. Что здесь происходит?

Полицейский, не упустив кинуть испытующий взгляд на Гриффона, объяснил, что он вместе со своим коллегой занимался патрулированием, когда около двух часов дня к ним подбежала перепуганная женщина. Оказалось, что эта женщина работала домашней прислугой, а ее беспокойство вызвало исчезновение ее работодателя, некоего Исидора Аландрена. «Хозяина похитили, – повторяла она. – Хозяина похитили!» Полицейские сначала постарались ее успокоить, а затем прошли с ней. На месте они опросили кухарку и провели типовой первичный осмотр. Они увидели достаточно, чтобы решить, что один из них останется здесь, а другой тем временем проводит двух женщин в местный полицейский участок, чтобы снять показания и сообщить о возможном похищении.

– Вы прибыли очень быстро, господин инспектор, – заключил агент – высокий, худой мужчина, носивший внушительные усы, подкрученные вверх так, что они щекотали крылья его носа.

Фарру объяснил, что его привело другое дело. Однако он сомневается, что исчезновение антиквара – если оно подтвердится – простое совпадение.

– Мы входим, – сказал он. – А вы скрытно оставайтесь на страже в прихожей и поглядывайте за улицей. Дайте мне знать, если кто-нибудь появится.

– Слушаюсь.

Аландрен жил в доме на улице Монпарнас. Позади домика, пристроившегося между соседними, имелся сад, и уличный уровень от чердака отделял только один жилой этаж. Довольно скромное внутреннее убранство – чистое, но лишенное индивидуальности. Интерьер холостяка, который приходит только спать и чем-то подкрепиться у себя дома.

– Осторожнее, месье Гриффон, ни к чему не притрагивайтесь. Наши специалисты еще не осмотрели помещение как следует.

– Понятно.

Криминалистика находилась тогда лишь в зачаточном состоянии. Однако Служба судебной идентификации, основанная Бертильоном в 1887 году, уже умела снимать отпечатки пальцев или обнаруживать крошечные следы крови, невидимые невооруженным глазом. Каждое место преступления теперь тщательно обследовалось. Улики собирались и изучались. Иногда техслужбы чертили планы и делали фотографии.

В сопровождении Гриффона, следующего за ним по пятам, Фарру осмотрел первый этаж. Ничего достойного внимания ему не попадалось, пока он не оглядел дверь для прислуги, ведущую в сад.

– Они вскрыли этот замок, – сказал он, выпрямляясь. – Недурно сработано. А когда незваные гости уходили, то потрудились запереть дверь. В самом деле, недурно сработано.

– Не похоже на обычных головорезов, – заметил Гриффон.

– Именно.

– Но откуда вы это знаете?

– О чем?

– Что грабители ее заперли.

– О!.. Я только предполагаю. Кухарка, должно быть, вошла отсюда, не так ли? Через задний вход. Но поскольку она ничего не заметила…

– Она могла быть сообщницей.

– Тогда зачем возиться со взломом замка?

– Справедливо, – признал Гриффон, соображая, что экспромтом в сыщики не попадешь.

Фарру в последний раз обвел взглядом помещение, а затем предложил:

– Наверх, пожалуй?

На втором этаже они обнаружили комнату Аландрена в том же состоянии, что и горничная часом раньше. Кровать не была заправлена. На комоде дожидались хозяина костюм и накрахмаленная белая рубашка. Мебель была сдвинута или перевернута. Ковер запачкали несколько капель бурой крови.

– Здесь боролись, – заметил Фарру.

Он отправился в смежную ванную комнату, оставив Гриффона в коридоре. Здесь посреди лужи мыльной воды, которая потихоньку впитывалась в пол, валялся разбитый фарфоровый тазик.

– Я думаю, – сказал полицейский, вернувшись в спальню, – что нападавшие застали Аландрена врасплох, когда он умывался. Его притащили сюда, чтобы усмирить, оглушить и, возможно, связать. На кровати, конечно. Смотрите: матрас перекошен. И потом, вы чувствуете этот запах?.. Кажется… – Он потянулся носом к пятну на одеяле. – Да, это действительно хлороформ…

Увлекшийся своим дознанием и выводами Фарру внезапно осознал, что он один.

– Гриффон?.. Гриффон!

* * *

Коридор заканчивался небольшой деревянной лестницей, ведущей к двери на чердак. Повинуясь потянувшему его туда инстинкту, маг обнаружил, что дверь заперта, но один лишь магический пасс заставил замок щелкнуть. Легкий толчок, и дверь со скрипом открылась…

Свет сюда падал сбоку, из слухового окна. В воздухе танцевали пылинки среди самого обычного нагромождения коробок и позабытой утвари. Можно было даже – волею космического закона, правящего порядком на всех старых чердаках, – различить портновский манекен, жалко притулившийся в темном углу.

Следы от подошв на пыльном полу вели от двери к шкафу. Гриффон последовал за ними и открыл его.

– Вы не очень-то дисциплинированы, – сказал с порога Фарру.

– Я позаботился не наступать на следы…

– Хоть меньшее из зол… Могу я узнать, что вы здесь делаете?

– Вам стоит подойти и взглянуть…

Полицейский присоединился к Гриффону, который все еще держал дверцы шкафа распахнутыми и рассматривал внутренности. На полках лежали различные артефакты: перстень-печатка, брошь, шлем, кинжал, игральные кости и к ним чаша, гребень, шляпная булавка и прочее.

– Что это? – спросил Фарру.

– Если только это не какое-то фамильное собрание, то у нас теперь есть доказательства, что наш антиквар в самом деле замешан в торговле магическими предметами.

– Вы хотите сказать, что…

– Да, все эти предметы зачарованы. Вот эти игральные кости, например, – кости Мюльверта, названные в честь их изобретателя: они всегда выпадают так, как загадал тот, кто их бросает. Перстень-печатка – это тарсусское кольцо: оно наделяет своего владельца сильнейшим красноречием. И так далее. Гребень мудрости, шлем ясновидения…

– Старинные?

– Некоторые да. Вот этот кинжал, к примеру.

– Я вам верю… И тем не менее вам бы не следовало здесь быть.

– Не вините меня, – сказал Гриффон, затворяя шкаф. – Я почувствовал магическую ауру этих предметов еще из коридора. Вы бы сами поступили не иначе, если бы почуяли запах крови или пороха.

– Это правда. Но я детектив, и расследовать – моя профессия. Помните, вы всего лишь наблюдатель.

– А я уже считал себя подозреваемым…

– Не говорите глупостей, Гриффон, и пойдемте. Вы не против, если я буду звать вас Гриффоном?

– Ради бога.

Они покинули чердак и спустились на первый этаж, Фарру шел впереди.

– У вас есть какие-либо предположения, кто преступники? – спросил маг на лестнице.

– Ни малейших. Но они хорошо подготовились к налету и знали распорядок этого дома.

– Это как?

– Если они и потрудились снова закрыть дверь в сад, то лишь для того, чтобы не встревожить кухарку. Зачем такая предосторожность?..

– Я как раз собирался спросить у вас.

– Затем, что они знали, что если кухарку ничто не насторожит, то у нее не будет причин подниматься в спальню Аландрена. Поэтому первой тревогу поднимет уборщица, которая приступит к работе не раньше второй половины дня. Все указывает на то, что Аландрен был похищен рано утром. Избежав подозрений кухарки, похитители выиграли драгоценные часы. Но чтобы это вычислить, им требовалось узнать график работы персонала…

– Quod erat demonstrandum, – бросил Гриффон, пересекая прихожую.

Инспектор, не знавший латыни, вопросительно посмотрел на него.

– Что и требовалось доказать, – пояснил маг.

Уходя, они кивнули полицейскому. На тротуаре перед фиакром Фарру, казалось, поколебался.

– Вы торопитесь, Гриффон?

– Нет. Не особенно.

– В таком случае составьте мне компанию до жилища Луи Рюйкура. Там есть странные моменты, в которые ваши глаза мага могут уловить смысл…

* * *

В фиакре, который отвез их на улицу Гамелен, Гриффона ознакомили с делом в подробностях.

Тело Рюйкура обнаружил утром слуга. Первыми из сотрудников полиции прибыли уличные стражи порядка, которые немедленно уведомили окружной полицейский участок, а те вызвали криминальную бригаду с набережной Орфевр, 36^[19]19
  Набережная Орфевр находится на острове Ситэ в Париже (Франция). Вдоль набережной Орфевр расположилось крыло здания Дворца Правосудия, в котором размещается полицейское управление. Именно тут долгое время работал комиссар Мегрэ – персонаж Сименоновских произведений.


[Закрыть]. Расследование выпало на долю Фарру. В сопровождении рисовальщика, фотографа и специалиста по дактилоскопии он отправился на место преступления. Рюйкур лежал в своем кабинете в вечернем костюме перед открытым и пустым сейфом. Его ударили ножом сзади. Следовательно, можно предположить, что грабители заставили его открыть сейф, прежде чем убить. Чтобы украсть что? Это неизвестно. В нескольких комнатах апартаментов также были обнаружены следы борьбы; надо думать, там устроили погоню. Возможно, Рюйкур доставил нападавшим немало хлопот, прежде чем они его схватили.

– Есть соображения о времени смерти? – спросил Гриффон, когда они уже прибывали по назначению.

– Видимо, после полуночи.

– И слуги ничего не слышали?

– У них выходной вечер в понедельник, и в любом случае они живут на чердаке, несколькими этажами выше. Помимо этого мы получили только показания консьержа и горничной.

– У Рюйкура не было дворецкого? – удивился Гриффон.

– Отчего же, некий Морис Анрио. Но его не удается найти.

Они покинули фиакр и вошли в красивое богатое здание, где жил Рюйкур. Ступени парадной лестницы были застелены ковром, удерживаемым латунными прутьями. На площадке второго этажа дежурный блюститель порядка отсалютовал своему начальнику и открыл дверь квартиры, не задавая никаких вопросов.

Фарру провел Гриффона по комнатам, начав с разгромленного будуара. Затем он увлек мага в гостиную.

– И вы мне хотите сказать, что никто ничего не слышал? – воскликнул волшебник.

Часть мебели была перевернута. Заднюю стену изрешетили почерневшие вмятины – там, где в нее угодили раскаленные снаряды Мопюи. У французских окон, которые выходили на балкон, были побиты все стекла.

– Квартира внизу пустовала весь месяц, а соседей сверху не было дома, – пояснил инспектор. – Естественно, мы опросили жителей соседних домов.

– И?..

– Кое-кто, чьи спальни выходят окнами во двор, говорят, что слышали звуки разбиваемых окон после полуночи. И, возможно, один или два выстрела, которые они приняли за выхлопы двигателя.

– Очевидно, чтобы соседи забеспокоились, нужно постараться как следует, верно?

Фарру фаталистично пожал плечами.

– Мы в фешенебельном районе, – сказал он. – Люди здесь редко друг другу сочувствуют и в основном озабочены тем, чтобы не дать себя втянуть в чужие проблемы. Ничего не говорить, ничего не видеть, ничего не слышать. Знаете, как те маленькие восточные обезьянки…

– Да, понимаю… Вы говорили о выстрелах?

Полицейский подошел к балкону.

– В стене на углу есть недавняя отметина, вон там… И совсем рядом мы нашли следы крови. Стрелок мог вести огонь с крыши напротив. Или из окна.

Гриффон посмотрел в указанном направлении и спросил:

– У Рюйкура есть пулевые ранения?

– Нет.

– Но тогда в кого стреляли?

– Загадка…

Дальше волшебник заинтересовался обугленными следами, сериями легшими на стену.

– Что вот это такое, мы не знаем, – признался Фарру. – На одной из дверей в коридоре имеются аналогичные отметины.

– Магматические выплески Антилла, – тоном знатока сказал Гриффон.

– Простите?

– Наговор, создающий выбросы лавовых шаров. Очень опасен. Даже смертельно опасен. Но, как бы то ни было, их может выпустить только маг…

– Маг? Был ли Рюйкур магом?

– Насколько мне известно, нет.

– Тогда я ничего не понимаю!

Гриффон улыбнулся:

– Вы полицейский. Это вы мне должны рассказать, что означают все эти признаки. В конце концов, я всего лишь наблюдатель…

– Ннууу…

– Где было тело?

Они перешли в кабинет. Здесь все, кажется, находилось на своих местах. На паркете возле распахнутого стенного сейфа виднелась большая лужа засохшей крови.

– Так вот где погиб Рюйкур… – констатировал маг.

– Да. Ударен в спину холодным оружием.

– Известно ли, что было в сейфе?

– Нет.

Гриффон обшарил комнату долгим взглядом. Он отметил множество отражающих поверхностей: зеркала, медные, стеклянные или хрустальные предметы, серебряные безделушки.

– Может быть, я сумею вам помочь, – сказал он.

– Как?

– Но вам придется мне довериться. И не ждите чудес. Я волшебник, а не чудотворец…

– Ба! В моем положении…

– Тогда решено. Замечу между делом, что ваш энтузиазм меня очень вдохновляет…

Фарру предпочел не отвечать.

Маг сел за письменный стол и нацарапал несколько слов на обратной стороне одной из своих визитных карточек.

– Ну вот, – сказал он. – Скажите постовому на лестничной площадке, чтобы он отправлялся ко мне домой, показал эту карточку моему слуге и вернулся вместе с ним как можно скорее.

– Может быть, если бы вы мне объяснили…

– Я не хочу вам ничего обещать, Фарру. Но мне нужен мой сакраментарий.

– Ваш – что?

* * *

Пожалуй, сакраментарий – ценнейшее, что остается в конце жизни мага. И даже более того. Встречались волшебники, которые предпочли умереть, лишь бы он не попал в дурные руки.

Сакраментарий – это книга, в которую маг записывает все, что касается его жизни и искусства. Его заклинания, его мысли, его сны, результаты его исследований, фрагменты биографии… Таким образом, заботливо ведущийся сакраментарий всегда есть дело и отражение самого его существования. Некоторые из них, принадлежавшие великим магам, обладают неоценимой стоимостью как из-за хранимых в них сокровищ, так и из-за свидетельств, которые они предоставляют о создателе и его эпохе.

Менее чем через час прибыл Этьен с сакраментарием Гриффона. Это был тяжелый старинный гримуар с серебряными застежками, лежавший в старой кожаной сумке. Том этот многое пережил и выстрадал. Его толстый переплет испачкался, потемнел, обгорел и потрескался. Рукописные страницы, которые украшали тексты с непонятными символами и рисунками, пожелтели. Некоторые из них угрожали вот-вот оторваться, и не все они были из одной и той же бумаги.

Поблагодарив и отослав слугу, Гриффон обосновался в кабинете под любопытным взглядом Фарру.

– Расскажете вы мне наконец, что вы планируете сделать?

– Я попробую провести Пробуждение отраженных образов, – объяснил Гриффон.

Он присел на корточки и открыл сакраментарий, лежавший на полу перед ним.

– То есть?

– То есть, я заставлю все отражающие объекты в этой комнате воспроизвести изображения, которые они отразили. Так что мы словно посетим представление.

– Значит, сейчас увидим, что здесь происходило вчера вечером?

Гриффон рассудительно поджал губы.

– Все не так просто. Память зеркал – если можно так выразиться – ограничена. Каждое новое изображение, которое зеркало отражает, накладывается на предыдущее, и то же самое – со следующими. Поэтому чем более изображение старое, тем оно более путаное, смазанное и ускользающее. И по мере того, как появляются новые изображения, старые затираются… Но – отвечая на ваш вопрос – я не знаю, далеко ли изображения, которые я собираюсь пробудить, заходят в прошлое. И если достаточно далеко, то я не знаю, что нам дано будет увидеть. Оно может оказаться совершенно невразумительным. Я же сказал, не ждите чудес.

Найдя нужную страницу, Гриффон перестал листать свой гримуар.

– Вот оно. Если не возражаете, я начинаю.

– Что я должен делать?

– Ничего. Встаньте в угол и не двигайтесь.

– Сюда?

– Это будет идеально… Ах да! и последнее. Вам придется быть чрезвычайно внимательным, потому что как только зеркала отдадут свои изображения, они будут утеряны навсегда. Я, соответственно, не смогу это повторить.

– Понятно.

– Теперь попрошу вас не шуметь. Мне нужно сосредоточиться…

Затаившийся в углу Фарру, недвижный и молчаливый, наблюдал за Гриффоном, который поначалу ничего – или почти ничего – не делал: он читал.

Затем, спустя несколько долгих минут, маг встал, держа перед собой раскрытый сакраментарий. Книга покоилась плашмя на его предплечьях, крепко прижатая к груди и прихваченная сверху пальцами обеих ладоней. В такой позе Гриффон направил гримуар к востоку и произнес ритуальную формулу, которую затем повторил, повернувшись на запад, север, затем на юг, используя тайный язык, в котором смешались арамейский, иврит, древнегреческий, классическая латынь и, конечно же, амбремерианский язык – язык фей и Иного мира. Так продолжалось добрую четверть часа. Мало-помалу в воздухе почувствовалось нечто особенное. Сделалось жарко; тут и там промелькивали отблески света; нечто, казалось, вселилось в тишину.

Наконец Гриффон закрыл свой сакраментарий и занял место бок о бок с инспектором. Он доверительно подмигнул тому, а затем жестом попросил хранить молчание.

Хранить молчание и наблюдать…

То, что они увидели, походило на трехмерные фотографии. Слегка просвечивающие, они накладывались на отражаемые ими предметы обстановки. Там, где ничто не сдвигалось с места, калька была идеальной, незаметной: изображение предмета проецировалось на сам предмет. Однако в других местах, где проявлялись уже отсутствующие объекты или субъекты, возникали фантомные расхождения образов, ведущие себя словно призраки.

Восприятие затруднялось и другими искажениями, поскольку каждая отражающая поверхность возвращала то, что она восприняла, под своим углом – таким образом, изображения от одной поверхности пересекались с изображениями от других. К тому же зеркал было недостаточное количество (и располагались они неидеально), чтобы все запечатлеть и, соответственно, все отобразить. Следовательно, имелись слепые зоны, так что движущийся человек проявлялся только тогда, когда он попадал в поле зрения того или иного неподвижного «глаза».