Текст книги "Чары Амбремера (ЛП)"

Автор книги: Пьер Певель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

ПЬЕР ПЕВЕЛЬ

Чары Амбремера

Париж Чудес  – 1

(le Paris des Merveilles – 1)

Как-то раз в Париже Чудес…

Вступление, где мы развернем декорации Парижа, которого никогда не существовало.

Есть у стародавних сказок своя родина, как и у волшебных существ, что их вдохновили. Эта родина зовется Иным миром. Не ищите ее на карте – хоть бы и тысячелетней. Иной Мир – это не страна, не остров и не континент. Иной Мир – это… ну, как вам сказать? такой мир. Там живут феи и единороги, огры и драконы. Там процветают города и королевства, которые считаются у нас мифическими. И все это – во времени, текущем по-иному.

Эта вселенная соседствует с нашей. Давным-давно они были так близки, что порой почти касались друг друга. Тогда рождались эфемерные проходы, потаенные сквозные тропки, непрочные мостки, брошенные над обычно непреодолимой пропастью, разделяющей миры. То случайный путник встречал на повороте затерянной дорожки опечаленную королеву, ласкающую большого белого оленя с торчащей из бока стрелой; или то пастух озирал овраг и обнаруживал за ним долину, обреченную мстительным колдуном на вечную зиму; а то одинокий рыцарь в поисках славы проходил сквозь сверкающую завесу водопада к неизведанным краям, где его ждали приключения. Многим ли довелось пережить нечто подобное? Много ль поэты и менестрели описывали эти путешествия? Без сомнений – достаточно много, чтобы их услышали. Недостаточно, чтобы им поверили. Уже в те времена рассудительные умы отрицали существование Иного Мира и его чудес. И нынче те же самые умы не прочь с ученым видом пройтись по нашим мечтам серой кистью…

Но оставим этих зануд и вернемся к Иному Миру. Он самым настоящим образом существует и едва не изменил Историю. Ведь что сталось бы, если бы этот мир и его магия не отдалились от нас навсегда, а, напротив, приблизились? Что произошло бы, если бы Иной Мир, благодаря благоприятному астральному стечению обстоятельств или прихоти судьбы, свободно распространил свое влияние на Землю, наполнив ее чудесами, которые с течением времени вскоре стали бы нам привычны?

С вашего позволения предположим, что так и случилось, и перенесемся в начало XX века, во Францию. А именно – в столицу. Что же мы увидим? Сначала мы узнаем живописный и старомодный Париж Прекрасной эпохи. Это Париж Больших бульваров и османовской застройки^[1]1
  Название связано с изменением архитектурного облика Парижа в эпоху Наполеона III, проводившегося бароном Жоржем-Эженом Османом. – (здесь и далее примечания переводчика).


[Закрыть], мощеных улиц и газовых фонарей, кварталов простонародья, где, казалось бы, ничего не изменилось со времен Жана Вальжана и Гавроша. Но вместе с тем это Париж первых автомобилей, торжествующего арт-модерна, феи Электричества, коснувшейся нас пока лишь краешком пальчика. Стены увешаны красочными рекламными плакатами: они всеми своими огромными буквами восхваляют печенье Лефевр-Ютиль, шины Мишлен и мятные леденцы Лажони. Господа носят горделивые усы и шляпы-котелки или канотье; у дам корсеты, верхние юбки и нижние юбки, ботильоны с пуговками. Сверкающие моторные рыдваны уже тарахтят среди фиакров, омнибусов с империалами, трамваев-конок, ручных тележек, велосипедистов и бесстрашных пешеходов. На вокзалах плюются паром, кашляют и ревут огромные паровозы, под огромными крышами разносятся их гудки, звучащие перед отправлением. Башня месье Эйфеля смотрит с высоты своего двадцатилетия вниз на пряничную базилику, вырастающую на вершине Монмартра. Тут и там распускаются навесы из стекла и «зеленого» чугуна, укрывающие подъездные пути столичного метрополитена, который продолжает разрастаться под землей с тех пор, как Всемирная выставка ознаменовала собой начало как столетия, так и новой эры.

Вот вам тогдашний Париж – если в двух словах. А теперь вообразите…

Представьте себе тучи разноцветных птиц, гнездящихся меж горгулий собора Парижской Богоматери; представьте себе Елисейские поля, где ночью от листвы деревьев исходит мягкий бронзово-золотистый свет; представьте себе русалок в Сене; представьте себе ундину в каждом фонтане, дриаду в каждом сквере; представьте себе смешливые ивы; представьте себе крылатых котов – чуть педантичных, рассуждающих о философии; представьте себе Венсенский лес, населенный проказниками-лепреконами, прячущимися под дольменами; представьте себе стоящих за стойками бистро гномов в рубашках с закатанными рукавами, с шапчонкой набекрень и сигарным окурком за ухом; представьте себе Эйфелеву башню, построенную из белого дерева, что поет при луне; представьте себе крошечных пёстреньких дракончиков, охотящихся за насекомыми на лужайках Люксембургского сада и подбирающих кристаллики серы, которые им бросают дети; представьте себе вековые дубы, мудрые и говорливые; представьте себе единорога в парке Бют-Шомон; представьте себе Королеву Фей, едущую в оперу на авто Роллс-Ройс марки «Серебряный призрак»; представьте себе мрачные заговоры, горстку безумных ученых, двух-трех зловещих колдунов и частные клубы для джентльменов-магов.

Представьте себе все это, и вот вы уже (слегка) знакомы с Парижем Чудес…

Пьер ПЕВЕЛЬ.

Пролог

Влекомый всею мощью своего гигантского паровоза, экспресс из Санкт-Петербурга в Варшаву рассекал звездную ночь словно слепое чудище, никакими силами, казалось бы, неудержимое. Его темная масса стремила свой бег через сельские просторы Польши с грохотом механической кузницы. Время от времени она разражалась пронзительным свистом, когда приближалась к деревенским станциям, которые она пролетала не сбавляя скорости, затопляя их яростным громыханием и тут же оставляя наедине с растревоженной тишиной; лишь эфемерно догорали за ней облачка раскаленных искр.

Была уже почти полночь, и в купе первого класса, которое занимала баронесса де Сен-Жиль, все, напротив, казалось странно безмятежным. Здесь легкое покачивание скорее убаюкивало, чем беспокоило, а грохот вагонных тележек еле пробивался сквозь лакированное дерево, кожаную обивку и бархат занавесок. На полке, лежа в блюдце чайного сервиза, позвякивала о чашку маленькая серебряная ложечка. Дверь в ванную, хотя и закрытая, слегка подрагивала и постукивала о раму.

Изабель де Сен-Жиль, сидя в нише, где стояла банкетка, читала при свете едва мерцающего пламени газовой лампы. Она была столь же прекрасна, сколь и элегантна. Высокая и стройная, с талией, затянутой в корсет, который заставлял ее держаться прямо, подчеркивая при этом очаровательные изгибы, она не снимала бежевого платья с турнюром цвета слоновой кости, которое надела перед тем, как пойти в одиночестве пообедать в вагоне-ресторане. Все же она, по крайней мере, сняла шляпу, и ее густые рыжие волосы, в которых змейками проглядывали светлые пряди, были забраны в изящный пучок, оставив несколько выбившихся завитков на затылке. Погрузившаяся в чтение молодая женщина долгое время оставалась совершенно неподвижна, порой лишь переворачивая страницу, и легкий золотистый свет ласкал ее нежный профиль. Вот она с легким шелковистым шелестом закинула ногу на ногу. Показался прелестный ботильон, приподнявший чуть и верхние, и нижние юбки, тяжелый край которых теперь медленно колыхался в такт ходу поезда.

Внезапно фитиль лампы, вероятно, слишком короткий, затрещал и погас, погрузив купе во тьму. Не задумываясь, Изабель де Сен-Жиль небрежно щелкнула пальцами. И пока пламя прилежно возрождалось, в дверь кто-то постучал.

– Да?

– Это я, госпожа, – раздался приглушенный голос.

Баронесса подняла взгляд, полный спокойной уверенности. В радужке ее глаз – рыжевато-янтарном венчике – просверкивали изумрудные искорки.

– Хорошо, Люсьен… Входи, – разрешила она.

Появилась личность, которую сзади легко было принять за низкорослого мужчину. Вошедший был довольно худощав, ростом едва ли пять футов, носил скромный костюм из магазина готового платья, начищенные туфли и держал в руке шляпу-котелок. Однако Люсьен Лябриколь не принадлежал к человеческому роду. То был гном, о чем свидетельствовали – помимо роста – его большие миндалевидные глаза, высокие скулы, безгубый рот и отсутствие подбородка, а также песочный цвет лица, что особо характерно для его расы. Еще одна черта, присущая всем гномам – его глаза светились озорством.

– А вы не ложились, – заметил он, закрывая дверь.

– Ты же отлично видишь, что нет, – сказала она, и затем, увидя, что он выглядит обеспокоенным: – Что там такое, Люсьен? Что-то серьезное?

– Вполне, госпожа. За нами гонится Улисенко.

– Такая уж новость…

– Нет. Я хочу сказать, он недалеко.

– Действительно?

Гном уловил в тоне нотку иронии.

– Вы знали?

Изабель де Сен-Жиль неопределенно повела рукой.

– Вот в чем прелесть мужчин вообще, а военных – тем более: они предсказуемы… Налей мне чашечку, ладно?

Гном проследил взгляд баронессы до полки и чайного сервиза. Он поднял чайничек и обнаружил, что тот ничего не весит.

– Пусто, – сказал он.

– Нет-нет. Наливай же.

Он повиновался, и в чашку хлынула дымящаяся струя отборного Кенилворта. Гном потихоньку улыбнулся, сам себе кивнув.

– Сахар?

– Если тебя не затруднит.

Люсьен протянул ей чашку на блюдце, и Изабель де Сен-Жиль, помешивая чай ложечкой, жестом пригласила его продолжать.

– Так вот. Со мной поделился один простофиля в вагоне-ресторане…

– Француз?

– Более того, он из Батиньоля!

– Мир тесен… – заметила баронесса, и тут же продолжила: – И что же?..

– И то, что на нашей последней остановке его дожидалась телеграмма для начальника поезда. В ней приказ сбавить скорость и сделать короткую незапланированную остановку у какой-то деревеньке, названия которой я не разобрал, но она, на мой взгляд, должна быть где-то неподалеку.

– Из чего ты заключаешь…

– …что там будут ждать Улисенко и его головорезы! – оживился Люсьен. – Чтобы прийти и схватить нас за шиворот!

– Ты заключаешь совершенно верно, – сказала баронесса, прежде чем сделать глоток чая. – Мне притом кажется, что мы замедляем ход…

* * *

Едва ли это место заслуживало наименования станции. Просто затерянный среди сельской местности железнодорожный заправочный пункт с идущей с одной стороны вдоль путей платформой, сараем с ветхим двориком и цистерной для воды. Да виднелась стоящая особняком – темнее самой ночи – ферма и несколько деревьев, силуэты которых выделялись на фоне горизонта.

Сюда, трясясь на ухабистой дороге, бодро подлетел открытый «Даймлер». Он резко вильнул, увернулся от рампы платформы и с рискованным разворотом – отчего шины его взвизгнули, а сдвоенный луч фар пробежался по окрестностям, – встал. На заднем сидении роскошного автомобиля восседали четверо вооруженных русских солдат, вертикально держа между колен винтовки. Впереди них устроился полковник Улисенко из царской тайной полиции – рядом с водителем, неузнаваемым в фуражке с козырьком и защитных очках. Высокому и худому, с острым, как нож, лицом и коротко остриженными седеющими волосами, Улисенко было лет пятьдесят. Он оделся в партикулярный костюм, но все, от строгой выправки до суровости физиономии, выдавало в нем кадрового военного.

Немедленно выпрямившись и вцепившись руками в лобовое стекло, полковник окинул северо-восток взглядом серо-стальных глаз. Он услышал звук замедляющего ход поезда, еще не видя его, и его губы тронула холодная улыбка.

«Вовремя» – подумал он.

С приближением поезда «Санкт-Петербург – Варшава» Улисенко приказал своим солдатам выгрузиться, а затем и сам последовал их примеру. Экспресс, двигаясь со скоростью пешехода, вскоре потянулся вдоль платформы, и пятеро человек поднялись на заднюю площадку последнего вагона, когда он поравнялся с ними. Тогда ожидавший их там начальник поезда дал свисток, а затем высунулся дальше и помахал фонарем машинистам.

В недолгом времени состав снова набрал скорость.

* * *

– Ладно, – изрек Люсьен Лябриколь, глядя вслед уезжающему экспрессу. – А теперь?

Надев свой котелок, он с трудом поднял внушительный чемодан. Рядом с ним, чуть в стороне от путей, точно так же наблюдала за уменьшающимся в размерах поездом Изабель де Сен-Жиль. На ней была просторная накидка ржаво-красного цвета, прекрасно сочетавшаяся с украшениями на ее шляпке, а в руках она держала пухлую дорожную сумку.

– Теперь, – сказала она, – мы воспользуемся автомобилем, который любезно предоставил в наше распоряжение полковник Улисенко.

Гном повернулся к платформе. И в самом деле, «Даймлер» так и не стронулся с места, и его неподвижные фары все еще озаряли кусочек ночи. Водитель, однако, по-прежнему был там. Прислонившись к кузову, с болтающимися на шее очками и надвинутой на лоб кепкой, он закуривал сигарету.

– А этот? – вопросил гном.

– О, этот? – игривым тоном ответила баронесса. – Уверена, он отвезет нас куда мы пожелаем.

Она с непринужденнейшим видом добралась до платформы и вступила в свет фар.

– Вы свободны? – бросила она.

– Ну разумеется, госпожа баронесса, – ответил мужчина с насмешливым бельвильским^[2]2
  Бельвиль – парижский квартал в 20-м округе. В описываемое время – скорее квартал простонародья (с 20-х гг XX века – иммигрантский).


[Закрыть] выговором. Не веря своим ушам, Люсьен быстро присоединился к ним.

– Огюст? Это ты, Огюст?

– Ну да, мой Люлю, – отвечал тот с сияющей улыбкой. – Это я!

– Но я думал, ты ждешь нас в Варшаве!

– Ну, видишь ли…

Огюст Мань^[3]3
  Фамилия Огюста – фр. Magne – означает «могучий» или «свирепый воин».


[Закрыть], столь же дородный, сколь и мускулистый, превосходил гнома в росте на несколько голов. Он без усилий поднял сумки и загрузил их в багажник.

– Я не сомневаюсь в твоих талантах, но интересно же, как тебе удалось обмануть Улисенко и остальных, – настаивал Люсьен. – Им наверняка пришлось к тебе обращаться, да?

– Da.

– И что ты тогда делал?

– Я подчинялся, когда следовало подчиняться, и отвечал, когда следовало отвечать. Хотя вот это с военными нечасто приходится.

– По-русски?

– А как же!

– И с каких это пор ты болтаешь по-русски? – удивился гном.

Огюст, не ответив, повернулся к Изабель де Сен-Жиль.

– Кстати об этом, госпожа… не могли бы вы что-нибудь со мной поделать? Потому что я теперь даже не знаю, на котором языке думаю…

– Не волнуйся, – успокоила его баронесса. – Действие чар скоро рассеется. Через несколько часов ты не будешь больше знать ни слова по-русски.

Они уселись, причем весь комфорт заднего сидения достался на единоличную долю мадам де Сен-Жиль.

– Скажи, Гюс, а ты мне поводить не дашь? – спросил Люсьен.

– А кто тут у нас в красивой фуражке?

– Ты.

Огюст, весело поглядывая, изобразил на лице притворное сожаление и пожал плечами.

– Одежда в человеке главное, – заключил он, прежде чем сесть за руль. – Что дальше, госпожа? Едем в Варшаву?

– Нет. Слишком опасно. Курс на юг.

– Австрия?

– Австрия. Границу пересечем в Кракове. А оттуда – Вена, Бавария… и Париж.

– Ах!.. – Люсьен с мечтательным взглядом вздохнул. – Париж… Наконец-то!

Огюст с широкой улыбкой тронул машину.

– Отправляемся! В приключение за новыми дорогами!

Вы, читающие эти строки, без сомнения найдете подобное вольготное чесание языками изрядно докучающим. Во всяком случае, так посчитала Изабель де Сен-Жиль, которая, впрочем, снисходительно улыбнулась, откинувшись на спинку банкетки. Что касается Люсьена Лябриколя, то он покачал головой и тихо упрекнул:

– Необязательно было так, Огюст… Нет, необязательно…

1

24 июля 1909 года в послеобеденный час по мосту Мари прокатился фиакр^[4]4
  Фиакр – городская карета, четырехколесная и четырехместная, запряженная одной или двумя лошадьми и управляемая кучером. Как правило, фиакры были наемными экипажами и арендовались для перевозки людей на определенный почасовой срок.


[Закрыть]; он проехал по набережной Анжу, а затем, покинув поток уличного движения, выехал на гулкую мостовую безмятежного переулка на острове Сен-Луи. Надо вам сказать, что в тот день в Париже стояла великолепная погода. Огромное солнце светило посреди неба, где медленно, почти не сдвигаясь с места, плыли редкие облака. От Сены поднималась ласковая свежесть.

Переулок, окруженный величественными жилыми домами, представлял собой тупичок, заканчивающийся кольцевой развязкой, усаженной деревьями. Кучер довел свой экипаж до самого конца, прежде чем развернуться и встать перед домом номер 17. Из фиакра вышел элегантно одетый мужчина лет пятидесяти. Толкнув дверь, прорезанную в двустворчатых воротах, он немедленно ступил на засыпанный гравием двор и увидел фасад премилого буржуазного дома. Пришелец поднялся по ступенькам крыльца, дернул за шнурок звонка и в ожидании поправил жилет, удобно облегающий живот. Внутри отозвался колокольчик, но более ничего не произошло. Мужчина позвонил снова и нахмурился. Он сверился со своими часами-луковицей, а затем ради очистки совести взглянул на медную табличку, приклепанную к стене. Никаких сомнений: он прибыл вовремя и по нужному адресу. Отойдя на шаг назад, он посмотрел на окна и ему показалось, будто он увидел, как на первом этаже шевельнулась занавеска. Это все решило. Он снял шляпу и вошел.

– Месье Гриффон?.. Кто-нибудь?..

Мы упустили сказать, что значилось на табличке. Она гласила:

Луи Денизар Ипполит ГРИФФОН

Маг Аквамаринового Круга

Только по предварительной договоренности

Прихожая была пуста. На вешалке возле большого зеркала висели пиджак, плащ и шляпа-котелок. На журнальном столике ждала прочтения почта. Слева вела наверх лестница. Планки натертого воском паркетного пола слегка поскрипывали.

– Месье Гриффон?.. Это месье Каррар. Поскольку никто не отвечал, я позволил себе войти…

Отрекомендовавшийся Карраром робко двинулся вперед вдоль темного, тихого коридора. В полном одиночестве он добрался до гостиной, высокие окна которой, широко растворенные позади полузакрытых ставень, выходили в сад. Безукоризненно опрятную комнату обставили с роскошью и вкусом. В ней царил охристый полумрак, ласкавший кожу мебели, полировавший медь и подчеркивавший лак дерева. Свернувшись калачиком, дремал в мягком кресле кот. Кот с густой, короткой, шелковистой шерстью серо-голубого цвета. Но, что самое главное, – кот (тут глаза Каррара расширились) со сложенными по бокам пушистыми крыльями. Никаких сомнений: это жилище волшебника…

При появлении посетителя зверек лишь приоткрыл глаз и вернулся снова к своей дреме. Он даже не моргнул, когда раздался внезапный треск (Каррара заставивший подпрыгнуть). Это донесло из сада звуки выхлопа двигателя внутреннего сгорания, нестерпимо сбоившего при работе. Выхлоп протрещал снова и жалобно стих, на сей раз его сопровождали приглушенные проклятия.

Заинтригованный, но обрадованный, что наконец-то хоть кого-то встретит, Каррар вышел в сад. Ослепленный ярким солнцем, он постоял мгновение, а затем вошел под шпалеры цветущего розария. В глубине стояло небольшое здание из красного кирпича, изнутри которого слышался гул двигателя. Каррар подошел и обнаружил мастерскую с ветхой дверью и единственным открытым окном. Внутри, среди нагромождения инструментов и механических деталей, некий мужчина безуспешно пытался отрегулировать мотоцикл, установленный на подпорки. Как ни странно, в этом месте не пахло бензином или же разогретым маслом – вместо этого пахло вареным медом. Более того, при каждом нажатии на педаль газа машина испускала странные золотистые облака.

– Извините, – решился воспользоваться затишьем Каррар.

Удивленный механик поднял глаза, улыбнулся, заглушил двигатель и распрямился во весь рост. Этот высокий, красивый мужчина лет сорока обладал атлетическим телосложением – несмотря на то, что начинал несколько прибавлять в весе. Глаза его были бледно-голубыми; густые и шелковистые волосы – не по возрасту белые словно снег – на свету отливали серебром; более темные, аккуратно подстриженные усы начинали седеть. Он носил одну рубашку с расстегнутым воротником и брюки, а пристегнутые на пуговицы подтяжки скинул на бедра. Однако, при всей небрежности в одежде, мужчина не был лишен определенной представительности; он обладал качеством, обычно приписываемым исключительно британским джентльменам, а именно: умением всегда выглядеть наилучшим образом, независимо от одежды и обстоятельств, – сочетанием открыто демонстрируемой уверенности в себе и естественной элегантности.

– Добрый день, – сказал он.

– Добрый день, месье.

– Входите, месье. Прошу вас.

Каррар постарался ни на что не наступить.

– Чем могу вам помочь, месье? – спросил мастер, вытирая руки тряпкой.

– Я – месье Каррар.

– Очень приятно.

– Рад знакомству.

– Так чем я могу быть вам полезен?

– Полагаю, месье, у нас назначена встреча…

– Вы полагаете?

– Да. Имею ли я честь разговаривать с месье Луи Гриффоном?

– Ну разумеется.

– Тогда я полностью уверен: у нас назначена встреча.

– Действительно? Черт побери!

Затем, накинув подтяжки и схватив пиджак, висевший на гвозде, Гриффон с совершеннейшей естественностью добавил:

– Я, должно быть, позабыл… Не окажете ли любезность сказать мне, какой нынче день?

* * *

– Поистине, месье, мне нет извинения.

Они расположились гостиной, в удобных креслах по обе стороны от журнального столика. Открыли полностью большие ставни одного из окон, чтобы впустить свет. Медленно тикая, отсчитывали секунды часы с маятником. А крылатый кот так и дремал.

– Еще раз прошу меня простить, – продолжал Гриффон. – Я не замечаю, как летят часы, когда работаю над «Непоседой», а поскольку своему слуге я дал поручение в городе, вас никто не встретил.

Маг улучил время переодеться и слегка привести себя в порядок. Теперь на нем сидел элегантный серый летний костюм с двубортным пиджаком и однобортным жилетом; воротник-стойку белой хлопковой рубашки стягивал галстук в тон костюму – серой расцветки, чуть потемнее. На безымянном пальце левой руки волшебника поблескивала сапфировая печатка.

– «Непоседой»? – переспросил Каррар.

– Моя мотоциклетка. Видите ли, я сейчас занимаюсь окончательной регулировкой двигателя моего изобретения. Этот мотор работает не на бензине, а на жидком свете.

Каррар, мало что в этом понимая, кивнул. Он знал, что некоторые виды деревьев, завезенные из Иного мира, обладают способностью улавливать и запасать солнечный свет. Он знал к тому же, что упомянутые деревья выделяют светящийся сок – пресловутый жидкий свет, – который можно собирать. Однако что его можно превратить в топливо, он не знал.

– Чаю? – предложил Гриффон.

Задумавшегося Каррара вопрос застал врасплох и он на миг замялся:

– Э-э… да. С удовольствием.

Гриффон встал и вышел в соседнюю комнату. Каррар, словно оробев, искоса взглянул на крылатого кота, который – он мог бы поклясться – из-под своих полуопущенных век не упускал из разговора ни слова. Чтобы отвлечься, он решил понаблюдать за тикающими часами и обнаружил, что их маятник остается неподвижным.

Гриффон почти сразу же вернулся – с фарфоровым сервизом на подносе.

– Могу ли я спросить, кто вас ко мне направил? – спросил он, садясь и ставя поднос на журнальный столик.

– Месье Фалисьер.

– А! Эдмон – один из моих лучших друзей…

Гриффон отвесил щелчок чайнику, который внезапно забулькал и выпустил через носик немного пара, затем разлил чай.

– Сахар? Молоко? Лимон?

– Спасибо, ничего.

Каррар отпил глоток и почувствовал, что обязан как-то отозваться:

– Превосходно.

– Кенилворт.

– Простите?

– Чай. Это Кенилворт, мой любимый сорт. Мне его доставляют из Лондона.

– Право, превосходно.

Каррар поставил чашку и блюдце, затем расстегнул борта жилета.

– Не перейти ли нам, – предложил Гриффон, – к делу, что вас беспокоит…

– Разумеется… Как вам, возможно, известно, я управляю частным игорным клубом: Клуб «Ришелье», рю де Ришелье, во 2-м округе. Мое заведение открылось шесть лет назад. Оно привлекает надежную и отборную клиентуру из высших слоев общества. И до сих пор ничто не пошатнуло его репутации.

Все это было прозвучало не без определенного налета буржуазного самодовольства. Крылатый кот в своем кресле лениво поменял позу и издал долгий, скучающий вздох. Каррар стал похож на сбившегося преподавателя, которого прервал нечаянный возглас отвлекшегося лентяя-студента.

– Будьте так добры, – подбодрил Гриффон, бросив на животное сумрачный взгляд, – продолжайте.

Смущенный Каррар кашлянул в кулак и возобновил рассказ:

– Но вот уже некоторое время один из моих завсегдатаев выигрывает. Он выигрывает много, никогда не проигрывая, с постоянством, которая могло бы вызывать восхищение, если бы не было подозрительным – поскольку что человек, о котором я вам говорю, не из опытных игроков. С другой стороны, ему, похоже, сопутствует невероятная удача. Я бы даже сказал: невозможная удача. Как будто он видит карты в колоде или что на руках у его противников.

– Во что он играет?

– Во все понемногу. В баккару, в вист, в красное-и-черное…

– Но исключительно в карты…

– Именно.

Гриффон осушил свою чашку и поставил ее на столик рядом с собой.

– Имя этого человека?

Каррар заколебался.

– Из этих стен оно не выйдет, – успокоил его Гриффон.

– Жером Себрие.

– Чем он занимается?

– Не знаю. Полагаю, у него есть небольшое личное состояние. Но он человек вполне светский, и до недавнего времени у меня не было причин жалеть о том, что я согласился принять его в клуб.

– Вам его рекомендовали?

– Да. Правила требуют, чтобы все новички представляли поручительство.

– А кто поручился за Себрие?

– Месье Франсуа Рюйкур, – с гордостью сообщил Каррар. – Вы наверняка его знаете…

– Исключительно по имени, – сказал нисколько не впечатленный Гриффон.

Рюйкур в Париже был личностью известной. Выходец из знатной семьи, он занимал неопределенную должность на набережной Орсэ^[5]5
  Часто под этим подразумевают одноименную улицу, идущую вдоль набережной, а точнее – находящееся на этой улице французское министерство иностранных дел.


[Закрыть], но прежде всего был известен своим образом жизни, превосходными манерами и толщиной записной адресной книжки. У этого человека имелись входы и выходы повсюду. О нем много говорили, и он был способен одним посещением наделить популярностью салон или ресторан. Вечеринка, на которую он не явился, сразу теряла в престижности.

Гриффон на мгновение задумался, поглаживая седеющие усы большим и указательным пальцами.

– Вы уверены, что месье Себрие не могло просто посчастливиться с периодом необычайной удачи? В конце концов, это случается как с худшими, так и с лучшими…

– Нет, в этом я уверен.

– Значит, он жульничает.

– Конечно же, но как? У моих крупье наметанный глаз, как и у нескольких нанятых мною смотрителей. Я лично сам внимательно наблюдал за Себрие. Напрасно.

– Некоторые мошенники очень ловки.

– Не бывает достаточно ловких, чтобы продолжительное время отводить несколько пар внимательных глаз. Льщу себе мыслью, что и сам знаю все трюки, к тому же некоторые из моих смотрителей – бывшие мошенники, ныне раскаявшиеся…

Гриффон помолчал и устремил на Каррара свои голубые глаза.

– Вы, значит, пришли к выводу, – сказал он, – что за этим может стоять магия.

– Именно так.

Маг встал, и Каррар тут же последовал его примеру.

– Я ничего не могу вам обещать, месье. Разве что я сам вскорости загляну в «Ришелье» и посмотрю, что в точности там происходит.

– Я не прошу о большем, – ответил Каррар, берясь за шляпу с явным облегчением. – Примите во внимание мое положение. Я не могу воспретить вход Себрие без каких-либо доказательств, и в то же время…

– Не беспокойтесь больше. Я займусь этим делом.

Они прошли в прихожую.

– Есть ли у Себрие какие-нибудь привычки? – спросил Гриффон, открывая дверь. – Вечера, когда он приходит охотнее, чем в прочие?

– Он играет у меня каждый субботний вечер.

– Тогда до следующей субботы.

И они на крыльце обменялись рукопожатием.

* * *

Вернувшись в гостиную, Гриффон расстегнул пуговицы на жилете и улегся на диван, скрестив лодыжки на одном подлокотнике, а шею умостив на другом. Из кармана пиджака он достал зажигалку и серебряный портсигар, из которого вынул сигарету; закурил ее, выпустив несколько затяжек в потолок.

На третьей крылатый кот сморщился и закашлял.

– Что вы думаете об этом? – спросил Гриффон.

– Я думаю, что это очень неприятная привычка, – ответило животное с оксфордским акцентом.

– Я не о табаке говорил, Азенкур…

Кот поднялся и принялся долго потягиваться. Сперва – выгнув горбом спину и втянув голову. Затем – до предела вытянув вперед передние лапы и задрав зад.

Одновременно с этим он дважды до предела расправил свои трепещущие крылья.

– Итак? – настоял Гриффон по завершении этой гимнастики. – Ваше мнение?

– По моему мнению, – сказал Азенкур, – на данную минуту важнее всего то, что вы вот-вот опоздаете на вашу встречу.

Маг приподнялся на локте.

– Мою встречу?

– С мадам де Бресье.

Гриффон резко сел. Следует отметить, что он был хотя и волшебником, тем не менее человеком рассеянным.

– Сегодня вечером?

– Конечно, – спокойно подтвердил крылатый кот.

Раздосадованный на себя самого Гриффон взглянул на часы и вышел из гостиной, чертыхаясь и застегивая жилет. Однако в коридоре его охватило сомнение. Он вернулся по собственным пятам обратно, встал в дверях и, скрестив руки, подозрительно посмотрел на зверька.

– Скажите мне, Азенкур, откуда вы знаете, что сегодня вечером я встречаюсь с мадам де Бресье?

Кот замялся.

– Скорее всего, вы упоминали при мне об этой встрече, – сделал он попытку.

– Я уверен, что нет.

– Серьезно?

– Серьезно.

– Значит, это Этьен, который…

– Тоже нет.

– А!

Почувствовав себя неуютно, Азенкур почесал ухо задней ногой.

– Вы снова прочли мою почту, не так ли? – бросил Гриффон.

– Если так выразиться…

– Вы же знаете, что я этого не терплю! Все не можете ничего с собой поделать?

Не дожидаясь неизбежных протестов своего собеседника с заверениями в невиновности, Гриффон развернулся. Азенкур – с невозмутимым видом, однако обиженный, – выждал несколько секунд, и с достоинством проследовал в сад.

Крылатые кошки, пришедшие из Иного мира, не просто способны разговаривать. Они образованны, и этим качеством они обязаны исключительному долголетию и уникальной способности усваивать материал книг, на которых они спят: книг или газет, или любых письменных материалов, как печатных, так и нет, включая переписку.

Гриффон в прихожей уже собирался выходить, когда вернулся Этьен. Этот высокий и худой слуга обладал темными глазами, лицом, бледным как мел, залысинами и волосами скорее оранжевого, чем рыжего цвета. Он носил черный костюм, жилет и галстук-бабочку поверх безупречно белой манишки.

– Месье уходит? – спросил он на удивление басовитым голосом.

– Да, Этьен. У меня назначена встреча.

– Месье пообедает вне дома?

– Да. Располагайте собой этим вечером.

С этими словами Гриффон вышел. Закрывать за собой дверь ему не пришлось.

* * *

Прибыв на Восточный вокзал, поезд медленно покатил вдоль платформы и, в последний раз проскрипев тормозами и пустив несколько струй пара, наконец встал.

Как только поезд остановился, пока паровоз еще ревел и извергал из трубы клубы дыма, скапливающиеся высоко под огромными стеклянными крышами, из вагона первого класса спустился полковник Улисенко.

Этот господин, безупречно затянутый в строгий костюм и обутый в блестящие начищенные ботинки, на которые ниспадали острые стрелки брюк, быстрым шагом направился к ожидавшей его троице.

И крупными шагами прошествовал мимо, причем один из троих устремился вслед за Улисенко, в то время как двое других взялись за тяжелый кофр, который пытались выгрузить вокзальные служители.

– Добро пожаловать, господин полковник, – сказал тот, который поспешал бок о бок с ним. – Надеюсь, ваше путешествие было приятным. Это ваш первый визит в Париж?