Текст книги "Чары Амбремера (ЛП)"

Автор книги: Пьер Певель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

– И хороши новобранцы, как по-вашему?

– Это нам будущее покажет. Но в Париже мы приняли молодого человека, которого я считаю очень многообещающим: Франсуа-Дени де Труавиля.

– Труавиль… Что-то это имя мне говорит… Он учился в Амбремере, верно?

– Это он и есть.

Они добрались до большого вестибюля. Пришло время расставаться.

– Что ж, до свидания, месье Гриффон.

– С нетерпением жду новой встречи с вами, господин куратор.

– Однако вот что я думаю…

Гриффон, который уже надел шляпу, остановился.

– Мадам де Бресье – ваша хорошая подруга…

– Так и есть.

– Вы не встречались с ней в последнее время?

– Нет, а что?

– Она уже давно должна была вернуть нам некоторые книги. Некоторые из них очень ценны, поэтому я надеялся…

– Я напомню ей при первой возможности.

– Большое спасибо.

Они еще раз распрощались, и озадаченный Гриффон ушел.

4

Луи Денизар Ипполит Гриффон, сидя в поезде, везущем его обратно в Париж, долгое время пребывал в раздумьях. Ему не верилось, чтобы Са’аркар упоминал Сесиль де Бресье без задней мысли. Конечно, мотивировка была правдоподобной: в предположении, что волшебница действительно затянула с возвратом некоторых изданий, почему бы не передать через Гриффона вежливое воззвание к порядку? В конце концов, об их дружбе, пусть не афишируемой на широкой публике, в обществе знали. А что может быть натуральнее библиотекаря, заботящегося о своих фондах?

И все же намек на Сесиль, учитывая обстоятельства, не мог быть невинным. Разве он пришёл за книгой не по ее настоянию? Совпадение – если это вообще было совпадением – выглядело, мягко говоря, странным. В таком случае, что думать о вопросах Са’аркара? Простое любопытство? Наверняка нет. В этом свете тревожил сам факт того, что дракон озаботился встречей с ним. Прежде всего – потому, что они едва знались друг с другом. Затем потому, что не той фигурой был Гриффон, ради которой хранитель Королевской библиотеки Амбремера бросил бы все дела и отправился бы выразить свое почтение.

Итак, что-то здесь было нечисто. Но что следовало предполагать Гриффону? Что об его беседе с Сесиль де Бресье и порученной ей Гриффону миссии стало известно? Это представлялось маловероятным. С другой стороны, зная – возможно, – чем занимается магичка, в Ином мире могли догадаться, что рано или поздно она заинтересуется пресловутой хроникой. А потому Гриффон со своим запросом на книгу, будучи близким другом Сесиль, привлек к себе внимание.

Книгу…

Гриффон перевел взгляд на «Доподлинную хронику рода Ля Тур-Фондваль», которую держал в руках. Это было издание небольшого формата, в красивом переплете, датированное самым началом XIX века. Вероятно, его напечатали небольшим тиражом для каких-нибудь частных коллекций: Гриффон сомневался, чтобы оно когда-либо поступало в продажу. На паре или тройке сотен страниц убористого шрифта повествовалось об истории аристократической французской семьи, чьего первого предка, как говорили, пожаловал дворянством сам Людовик Святой.

До прибытия в Париж Гриффон вряд ли успевал хоть бегло просмотреть опус. Тем не менее этим он и занялся.

* * *

Мелиана Амбремерская, королева Иного мира, в одиночестве стояла на балконе своих покоев. Она провела утро, руководя заседанием Совета, и теперь наслаждалась немногими минутами отдыха. Перед ней мерцало озеро, окаймлявшее столицу с одной из сторон, в то время как с прочих ее окружали зеленеющие земли, простирающиеся до самого горизонта.

Высокая и – разумеется – прекрасная Королева Фей обладала тонкой талией и с горделивой осанкой носила свое платье из серого шелка и пурпурной парчи. На лице ее, однако, отражалась озабоченность. Если не считать серебряной диадемы на лбу, она не надевала никаких украшений. Чернильно-черные волосы Мелианы были уложены в тяжелую косу, схваченную на конце кольцом и свешивавшуюся до пояса.

На каменные перила прилег белый крылатый кот; другого такого не сыскалось бы. Королева улыбнулась ему, и в это время за ее спиной фрейлина отвела гардину.

– Прошу меня простить, мадам.

– В чем дело?

– Его Превосходительство Са’аркар просит об аудиенции у Вашего Величества.

По-прежнему улыбаясь лишь крылатому коту, Мелиана погладила того по голове; в ее взгляде сквозила нежность. Животное мурлыкало, вытянув шею и полуприкрыв веки; все его существо наслаждалось этим моментом.

– Пусть войдет, – сказала королева спустя мгновение.

Услышав, как кто-то приближается к ней сзади, Мелиана Амбремерская обернулась. К ней вернулась вся ее церемонность. Кот тем временем изобразил безразличие и принялся вылизываться – в чем решительно не наблюдалось нужды.

– Мадам, – сказал дракон, почтительно поклонившись, – у меня важные новости…

* * *

Вернувшись в Париж, Гриффон уселся в тряское такси и помчался от Порт-Майо к улице Сен-Клод в III-м округе. По пути он все же заколебался: не оставить на несколько дней хронику Ля Тур-Фондвалей у себя, чтобы прочесть ее подробно и понять, возможно, чем она вызывает интерес; однако после передумал. Сесиль де Бресье могла нуждаться в книге безотлагательно, и он ей не хотел мешать. Он добросовестно выполнит, стало быть, свое обещание, и как можно скорее, причем вместе с тем ничто не запрещает ему потребовать у волшебницы более пространных объяснений. Проблема заключалась в том, что – как вы, несомненно, помните – Гриффон не знал, где она остановилась в Париже.

Улица Сен-Клод тянется от улицы Тюренн до бульвара Бомарше. Некогда здесь, в доме № 1, в бывшем особняке Бутилье, проживал знаменитый авантюрист Жозеф Бальзамо. Этот частный особняк сохранился до сих пор, и теперь там располагалась штаб-квартира парижской ложи Аквамаринового Круга. Каждое из братств – Аквамариновое, Золотое или Багряное – имело по штаб-квартире в большинстве мировых столиц. Однако эта – среди прочих ей подобных – исторически увидела свет первой: ее открыли в пору Июльской монархии, в 1831 году. Поэтому ее называли «Аквамарин-Премьер» или попросту «Премьер»^[10]10
  Premier – первый (фр.)


[Закрыть].

Будучи по сути своей главной резиденцией братства, «Премьер» служил прежде всего клубом, вдохновленным британскими образцами. Его члены собирались там, чтобы отдохнуть, пообщаться, почитать, а порой – чтобы в секрете обсудить вопросы, затрагивающие Иной мир и магию. Однако «Премьер» не замыкался на магах. Он охотно принимал в члены – путем кооптации – ученых, исследователей, историков чудесного и художников. Разница состояла в том, что маги Аквамаринового круга пользовались им бесплатно, в то время как остальным приходилось оплачивать ежегодную подписку. Последний важный пункт внутреннего распорядка: женщинам, пусть даже волшебницам, вход воспрещался. В эпоху, когда суфражисткам только предстоял еще долгий путь, почтеннейшие распорядители «Премьера» в своей непредвзятости так далеко не заходили.

Расплатившись с такси, Гриффон поприветствовал облаченного в униформу швейцара и вошел. В холле он оставил шляпу и трость в гардеробе, а затем отправился потолковать с консьержем. Упомянутый – высокий и тощий как жердь, с аккуратным пробором посредине черепа – соответствовал своему посту и нарядом и манерами: чопорный вид и черный фрак. Его наняли по случаю открытия клуба, и с тех пор он не изменялся; что, впрочем, никого не удивляло.

– Добрый день, Андре.

– Добрый день, месье.

– Будьте добры, приберегите эту книгу, – сказал Гриффон, передавая хронику Ля Тур-Фондвалей консьержу. – Вы передадите ее от меня мадам де Бресье, когда она придет забрать ее. Заодно передайте ей это.

Взяв со стойки красного дерева перо, Гриффон написал на обратной стороне одной из своих визиток: «Нам нужно поговорить. Позвоните мне». Будучи предусмотрительным, он записал свой номер телефона, указав перед ним код района: «Броселианд 19–68»^[11]11
  На заре телефонизации для лучшего запоминания номеров их первые цифры заменяли буквами. Что касается собственно Броселиáнда (в данном случае говорящем о букве Б в номере), то это сказочный лес, известный в первую очередь как место действий средневековых легенд о короле Артуре, в том числе романа Кретьена де Труа «Ивэйн, или Рыцарь со львом».


[Закрыть].

– Будет сделано, месье.

Книга и визитка исчезли под стойкой.

– Спасибо, Андре. Кто сейчас там есть?

Консьерж достаточно хорошо знал Гриффона, чтобы разбираться, кто из членов клуба мог бы его заинтересовать. Есть свое преимущество в том, чтобы занимать одну и ту же должность чуть не столетие: в итоге вы все знаете о завсегдатаях. Это качество было не из последних среди тех, за которые ценился Андре.

– Только что прибыл господин Фалисьер, месье.

– Превосходно.

Гриффон проследовал по салонам и с удовольствием окунулся в их атмосферу роскоши и умиротворения. Там негромко разговаривали господа, сидя среди изысканной обстановки: натертые воском паркетные полы, лакированное дерево, тонко выделанная кожа, драгоценная бронза и антикварная мебель. В воздухе витал запах полироли, сигар и старого портвейна. Маленькие часы четким и ненавязчивым звоном отмечали четверти, половины и часы.

Внутри мало что оставалось от первоначального особняка, все было перестроено. Клуб отделали и обставили в типично британском стиле; на первом этаже располагались несколько гостиных, пара обеденных залов, на втором этаже – зал приемов, еще один – для совещаний, полная укромных уголков библиотека, отдельные кабинеты и даже несколько спален на верхнем этаже. По слухам, в подвале находились не вполне обычные комнаты, предназначенные лишь для магов. Поговаривали также о таинственной сокровищнице и двери, которая выводила куда дальше, чем в недра Парижа…

Гриффон обнаружил Эдмона Фалисьера в компании Франсуа-Дени де Труавиля. Фалисьер приближался к своему шестидесятилетию. Обладатель веселого лица, ни высок ни низок, он щеголял давно вышедшими из моды густыми бакенбардами, а также приятной полнотой человека состоявшегося. Бывший дипломат, в отставке он посвятил свое время всепоглощающей страсти: истории Иного мира. Он состоял в почетных членах «Премьера» и был, без всякого сомнения, одним из лучших друзей Гриффона.

Фалисьер с Труавилем сидели на кожаном диване и болтали (Труавиль в основном курил и слушал).

– Вы не против, если я к вам присоединюсь? – спросил Гриффон, придвигая к себе кресло «Честерфилд».

– Что за вопрос! – сказал Фалисьер. – Как ваши дела, Луи?

– Прекрасно, спасибо. Здравствуйте, Труавиль.

– Здравствуйте, дорогой мэтр.

– Пóлно, Труавиль… Что за церемонии между нами. Теперь вы один из наших. Зовите меня Гриффон.

Труавилю еще не исполнилось тридцати лет. Стройный, элегантный, красивый, немного жеманный, он иногда называл себя Тревилем, чтобы подчеркнуть свое родство с неким капитаном мушкетеров, увековеченным Александром Дюма. Будучи магом и став членом Аквамаринового Круга всего месяц назад, он благоговел перед Гриффоном, который его обучал и ему покровительствовал.

Молодой человек чуть зарумянился.

– Понятно… Гриффон.

– Так уже лучше!

– Труавиль был настолько любезен, что переслушал все мои рассказы, – объяснил Фалисьер, лукаво взглянув на упомянутого субъекта.

– Этот парень – герой, – сказал Гриффон. – Не зря мы его к себе приняли… И о чем вы ему рассказывали?

– Мы говорили о графе Александре Калиостро, возможно, более известном как Жозеф Бальзамо. Вы, конечно, знаете, что он являлся членом Аквамаринового Круга…

– И является, – уточнил Гриффон. – Поскольку его смерть не подтверждена и, насколько мне известно, никому не приходила в голову дикая идея исключить его из братства…

– Это верно.

Если дать магам спокойно стареть и если их не постигнут ни болезни, ни злой рок, они могут жить веками. Об этом исключительном долголетии стало известно после того, как открыто объявился Иной мир. Однако в те времена, когда маги были вынуждены скрываться, это представляло собой проблему: им приходилось часто путешествовать и менять свои личности. Установился обычай, продиктованный рассудительностью и благоразумием, который обязывал волшебников и волшебниц выбиваться в заметные личности на срок не долее одной «жизни», с обязательным исчезновением и возвращением к анонимности, когда придет время, – даже если это означало инсценировать собственную смерть. Этот обычай стал правилом; кое-кто придерживался его до сих пор.

Гриффон родился в начале XV века. Он еще не прожил своей «жизни в лучах славы» и сомневался, что когда-нибудь это произойдет, если только не случится чего-либо непредвиденного. В каждом из братств, впрочем, хватало примеров магов, оставивших след в истории, и не обо всех становилось известно, что они были волшебниками. Назовем вразброс лишь некоторых из них: Данте Алигьери, Корнелий Агриппа, граф Сен-Жермен, Рабле, Роден, Николя Фламель, Леонардо да Винчи, Робер-Уден и Гутенберг.

Итак, к Жозефу Бальзамо.

– Но меня пока что интересует не столько он сам, – сказал Фалисьер, – сколько, скорее, его жена. Она ведь тоже была волшебницей, известно это вам?

– Я этого не знал, – сказал Труавиль.

– Мои предварительные исследования, кажется, даже указывают на то, что она была феей, хотя, признаю, ничто не дает мне права говорить о ней в прошедшем времени. Или, скорее, не фея, а чародейка.

– Серьезно?

Чародейка – это не синоним волшебницы. На самом деле этот термин относится к фее, которая по собственному выбору или под принуждением покидает Иной мир, чтобы жить на Земле. Это не просто терминологическая тонкость, ведь последствия изгнания вскоре дают о себе знать, и со временем эмигранты теряют некоторые свои способности и слабости – такие, как способность распознавать ложь или страх перед железом. Считается, что вдали от Иного мира фея не может оставаться феей, что ее природа меняется и она очеловечивается.

– Прекрасная Лоренца, – отметил Гриффон, которому кое-что припомнилось.

– Да, – продолжал Фалисьер. – Свидетельства о ней очень редки. Они либо страдают неточностью и обманчивостью, лгут и бесчестят, либо, напротив, настолько хвалебны и фантастичны, что скорее относятся к легендам, чем к истории.

– Вы, как почетный член, имеете доступ к нашим архивам…

– Увы, не ко всем! – пожаловался Фалисьер.

Гриффон пожал плечами.

– Мне жаль.

– Ах! – воскликнул бывший дипломат. – Почему я не волшебник?

Гриффон сочувственно улыбнулся ему.

– Вы обедали? – спросил он, чтобы сменить тему.

– Нет, – отвечал Фалисьер.

Оба повернулись к Труавилю, ожидая его ответа, но молодой человек их не слушал: он глядел в сторону двери. Гриффон вытянул шею, чтобы увидеть, кто там входит. Это оказался Жюль Манике в сопровождении какого-то незнакомца.

Кругленький и невысокий Манике был щеголеватым старичком с забавными, но эффектными завитыми седыми усиками. Хоть и оставаясь полноправным членом Аквамаринового Круга, он был в некотором роде магом-отставником. Соответственно, магией он больше не занимался и посвятил свои дни новой, бесполезной науке, которую изобрел сам и которая его очень забавляла: абсурдной алхимии. Сия наука заключалась в том, чтобы побороть эластичность резины, сделать хрупкими алмазы и так испортить древесину, чтобы она больше не плавала. Все это, естественно, достигалось кропотливыми исследованиями. Манике обещал достичь однажды высшей цели: превратить золото в свинец. Притом от идеи создания антифилософского камня – источника абсолютного невежества – он отказался: подавляющая часть человечества уже давным-давно прекрасно обходится и без него.

Пересекая салон, Манике то тут, то там обменивался рукопожатиями и вежливыми приветствиями, и вскоре присоединился к Гриффону и его друзьям, которые поднялись, чтобы поздороваться с ним.

– Добрый день, господа.

– Добрый день, Манике, – сказал Гриффон. – Вы знакомы с Труавилем?

– Еще нет. Очень приятно, молодой человек. Добро пожаловать в наш круг.

– Спасибо, месье.

Затем Манике указал на молча стоящего рядом с ним человека. Этот последний – одетый в темное мужчина – был худощав, изящен, темноволос, начинал лысеть и носил подкрученные вверх усы в стиле, что зовется «велосипедный руль».

– Позвольте представить вам месье Жоржа Мельеса.

Все раскланялись с Мельесом – не только нашумевшим режиссером^[12]12
  Мари-Жорж-Жан Мельéс (8 декабря 1861, Париж – 21 января 1938, там же) – французский режиссёр и артист цирка, один из основоположников мирового кинематографа, изобретатель первых кинотрюков и пионер кинофантастики. Самая известная из его короткометражек – немая фарсовая комедия «Путешествие на Луну» (1902 г.).


[Закрыть], но и магом Золотого Круга. В 1909 году ему исполнилось сорок восемь лет, и он достиг пика своей славы. Любой из его короткометражных фильмов, где сочетались поэзия и иллюзии, встречал у публики шумный успех. У всех еще с языка не сходили его «20 000 лье под водой», вышедшие двумя годами ранее.

– Мы с Жоржем собирались пообедать в «Пти-Шамборе», – сказал Манике. – Составите нам компанию?

– Решено, – сказал Гриффон.

* * *

Обед прошел восхитительно во всех отношениях. Шеф-повар ресторана был одним из лучших в Париже, а Мельес оказался любезным и приятным спутником.

Как и все члены его братства, кинорежиссер-волшебник работал с неизбитыми формами магии, изобретая для нее ранее несвойственные приложения, зачастую полезные, порой курьезные. Маги Золотого Круга были исследователями, мечтателями, часто художниками; их считали этакими кустарями-любителями от магии, что вызывало смешки. В прошлом большинство из них занимались алхимией; ныне они создавали зачарованные предметы, торговля которыми строго регламентировалась. Что до Мельеса, то он – после того, как на него снизошло откровение при виде первых работ братьев Люмьер, – пошел собственным путем. До поры до времени он довольствовался тем, что оживлял свои фильмы оптическими иллюзиями, не имеющими ничего общего с Великим Искусством. Однако он лелеял надежду создать новую форму искусства, которая сочетала бы в себе чистую магию и кинематографическую выразительность. Пока что это была лишь смутная идея, успевшая, тем не менее, заразить его одержимостью.

Сотрапезники разошлись к трем часам дня. Сесиль де Бресье и ее тайны вылетели у Гриффона из головы. Когда он забирал из гардероба свою трость и котелок, Фалисьер подошел к нему и вскользь заметил:

– У меня еще не было случая вам сказать, но я слышал, что баронесса появилась в Париже…

Гриффон пригладил седеющие усы и с напускной небрежностью бросил:

– Баронесса?

– Вы прекрасно понимаете…

– Да-да… Что же, если повстречаете ее, передайте ей поклон от меня, будьте добры.

Он надел шляпу и вышел под ослепительное солнце. Над улицей пропорхнула стая райских птиц. Гриффон рефлекторно вскинул взгляд на облачко разноцветных перьев, но мысли его занимал совершенно другой предмет.

Баронесса… Изабель…

5

В тот вечер в Опере Гарнье^[13]13
  Более известной в России как Гранд-Оперá.


[Закрыть] давали благотворительный гала-концерт. Там собрались сливки парижского общества, с двоякой целью: отметиться в добром деле и послушать популярных арий из французского и итальянского репертуара. Было около девяти часов. Приближался первый антракт.

На сцене пышнотелая дива все никак не заканчивала оплакивать смерть здоровяка-тенора, который перед смертью и сам долго пел о своем отчаянии и теперь старался поменьше двигаться, уложив одну руку на сердце, а голову – на крепкие коленки своей возлюбленной. Оркестр исполнял мелодию, призванную выразить всю трагичность момента – столь же приторную, сколь и помпезную. Сцена представляла собой двор крепости; на заднем плане располагался вал, с высоты которого оставшейся в одиночестве громогласной даме предстояло в конце концов броситься вниз.

Франсуа Рюйкур арендовал ложу, которую занимал единолично. Ложа эта, носящая номер 5, шла первой по счету от левой авансцены и никому более не сдавалась после событий, описанных Гастоном Леру в «Призраке Оперы», блестящем романе, который читатель может открыть для себя, если сочтет нужным, – как только закончит читать этот. Утонченный, красивый и образованный Рюйкур был наследником старинной семьи из Бордо и слыл богачом. По крайней мере, он жил на широкую ногу. В сорок лет Рюйкур считался одним из самых видных холостяков столицы. Номинально занимая должность на набережной Орсэ, этот господин появлялся в министерских кабинетах куда реже, чем в приемных посольств и салонах парижского света. Это никого не удивляло, поскольку поблажкой попустительства со стороны начальства на государственной службе доставалось пользоваться и другим привилегированным личностям. Однако Рюйкур не просто занимал комфортную раззолоченную синекуру за счет Республики. Ему, остающемуся в стороне от пристального внимания, действительно не раз случалось оказывать неофициальные услуги французской дипломатии.

Певица еще не успела взойти на крепостной вал, как к Рюйкуру неслышно подошел капельдинер и вручил ему записку. Тот прочитал письмо, скомкал его, нахмурился, глядя на свои часы-луковицу. Программа обещала до антракта еще одну арию Гуно, так что время у него было. Он тихо поднялся и вышел из ложи. На нем был черный костюм с белым жилетом; трость, плащ и цилиндр ожидали его в гардеробе.

Ярко освещенные коридоры пустовали. Рюйкур вступил на парадную лестницу и, равнодушный к блеску мрамора и золота, спустился до самого нижнего из открытых для публики уровней – в фойе для зрителей. Возле фонтана Пифии он нашел баронессу Изабель де Сен-Жиль. Баронесса – неизменно прекрасная, неизменно элегантная, – избрала для выхода в город просторную накидку цвета сиены, которая идеально ей подходила и подчеркивала светло-рыжий оттенок ее шелковистых волос. Неподалеку стоял на страже колосс в черном плаще; то был Огюст.

– Я не ожидал вас так скоро, мадам. И тем более – здесь.

– Это упрек?

– Нет-нет.

– Вы, кажется, спешите…

Рюйкур придвинулся и понизил голос.

– Итак? Как прошел ваш визит в Санкт-Петербург?

– Чудесно.

– Действительно?

– Все здесь, – подтвердила баронесса.

Она достала из сумочки пачку писем, перевязанных лентой.

– А драгоценность?

– Вот она.

Она открыла маленькую бархатную сумочку, изнутри которой просияла брошь, украшенная драгоценными камнями.

– Отлично! – сказал Рюйкур с напускным энтузиазмом, что не ускользнуло от внимания баронессы.

– Какие-то сложности?

– Нет, а что?

– Так, ничего… Вам следует знать, что мне доставил немало хлопот Улисенко, и он, без сомнений, не сложит рук. Дайте знать кому следует. Этот человек упорен и опасен.

– Улисенко?

– Офицер из царской тайной полиции, – весело пояснила Изабель. – Перечитайте свои досье, Рюйкур.

Двумя месяцами ранее к этому последнему обратилось правительство. Дело заключалось в следующем: французскому дипломату, работавшему в Санкт-Петербурге, пришла в голову скверная идея увлечься одной цыпочкой. У кокотки, весьма красивой, впрочем, нашелся недостаток, который обнаружился слишком поздно: она работала на секретные службы России – конечно, союзного государства, но тем не менее иностранной державы.

Одуревший – как это часто бывает с пожилыми влюбленными, попавшимися в ручки вертихвостки на тридцать лет моложе себя, – дипломат совершил двойную неосмотрительность. Он вел со своей любовницей оживленную переписку и подарил ей драгоценное фамильное украшение, почти что национальное достояние. В своих письмах он доверил ей секреты, которые могли поставить Францию в неловкое положение; что касается пресловутой драгоценности (а именно броши), то она была доказательством скандальной связи французского сановника с куртизанкой, подсунутой ему царской тайной полицией. Поэтому и брошь, и письма следовало вернуть. Но сделать это следовало непременно скрытно, не дав России успеть сообразить, что дело вскрылось.

Рюйкур решил в тайне доверить эту деликатную миссию Изабель де Сен-Жиль. И ей удалось успешно ее провернуть под носом у полковника Улисенко, который, как мы наблюдали, преследовал ее вплоть до погони за поездом, увозившим ее в Варшаву.

– Я приду забрать у вас деньги в понедельник, – объявила баронесса.

– Конечно, – в замешательстве сказал Рюйкур. – Но прежде…

– Что?

– Я готов заплатить в понедельник за письма, но брошь не могу принять без проверки.

– Простите?

– Она может оказаться подделкой… Копией…

– Вы шутите?

Изабель де Сен-Жиль побледнела, и в ее янтарных глазах полыхнули молнии.

– Не казните гонца! – принялся защищаться Рюйкур. – Идея не моя! К тому же, у меня пока нет всех денег…

Стоявший в нескольких шагах Огюст, почувствовав, что дела оборачиваются неладно, хотел было подойти ближе. Рюйкур бросил на него косой взгляд; однако баронесса жестом успокоила своего сотоварища и дала ему знак оставаться на месте.

– Вы утверждаете, что требуется экспертиза драгоценности… Кому пришла в голову эта гениальная идея?

– Я не знаю… Приказ сверху. С больших верхов…

Изабель могла бы поклясться, что он лжет. Но отчего?

– Пускай, – сказала она, вновь обретая хладнокровие. – Думаю, вы уже подобрали эксперта.

– Разумеется.

Дипломат полез во внутренний карман костюма и нашел визитную карточку.

– Обратитесь от моего имени к месье Аландрену. Исидор Аландрен, улица Жакоб.

Баронесса приняла карточку, не читая.

– В понедельник я занесу брошь вашему антиквару, – сказала она. – После я зайду к вам, чтобы получить деньги за письма. Ведь вы же не подозреваете, что я написала их сама, не так ли?

– Нет, конечно, – ответил Рюйкур, пытаясь улыбнуться как бы в шутку.

Прозвучал звонок, возвещающий о начале антракта, и почти сразу же в коридоры хлынули первые зрители. Рюйкур и глазом не успел моргнуть, как Изабель де Сен-Жиль с Огюстом исчезли.

* * *

Пока длился антракт, Франсуа Рюйкур старательно изображал беспечность. Он влился в зрительское фойе и, переходя от одной группки в черных костюмах и пышных туалетах к другой, выражал свое почтение, целовал руки одним, пожимал другим, обменивался банальностями, шутил, льстил тем или иным влиятельным персонам. Но голову его занимало совсем другое.

Шел субботний вечер, а в понедельник заявится Изабель де Сен-Жиль, чтобы потребовать то, что ей причиталось в оплату ее услуг в России. Но у Рюйкура этих денег больше не было. Или, по крайней мере, он намеревался в ближайшем будущем использовать их в совершенно других целях. Баронесса слишком рано управилась со своей миссией, и ее неожиданное возвращение заставило дипломата импровизировать. Экспертиза броши была всего-навсего жалкой уверткой, призванной выиграть время. Времени – вот чего ему больше всего не хватало. Времени и денег.

К возобновлению спектакля он вернулся в свою ложу. Зал снова наполнился, свет погас, и оркестр начал увертюру к «Женитьбе Фигаро». Рюйкур почти не слушал. Он несколько раз нервно посмотрел на часы.

– Не меня ждете? – прозвучал рядом голос.

Франсуа Рюйкур вздрогнул и обернулся. В тени ложи сидел человек. Когда Франсуа возвращался, его там не было, и дверь в ложу с того момента оставалась закрытой.

– Я вас напугал?

– Вовсе нет, – солгал он. – Вовсе нет.

– Тогда пересаживайтесь ко мне. Нам будет удобнее разговаривать.

Рюйкур переместился. В глубине ложи стояли два стула, скрытые от чужих взглядов.

– Отлично, – сказал пришелец. – Было бы огорчительно, если бы нас увидели вместе, не правда ли?

Он был высок, худ, очень бледен, и одет в темное – но не в вечерний костюм, как того требовали место и обстоятельства. На плечи его ниспадали светлые волосы, обрамляющие узкое лицо с впалыми щеками, маленькими глазками и тонкими губами. На левом безымянном пальце блестел черный камень перстня-печатки. Ногти у него были длинные, остроконечные и словно бы перламутровые; рядом с ним лежал цилиндр. Он покачивал тростью с ониксовым набалдашником, держа ее между большим и указательным пальцами.

– Нашему делу уже следовало бы разрешиться, господин Рюйкур…

– Я тут ни при чем. Продажу в Друо^[14]14
  Один из респектабельнейших аукционных домов во Франции.


[Закрыть] отложили.

– Почему?

– Спор о наследовании. Насколько мне известно, на один из лотов претендовали со своими правами какие-то наследники.

– Не на тот лот, который нас интересует, надеюсь…

– Нет, нет… И потом, теперь уже всё завершено. Продажа состоится. Скоро. Не позднее понедельника…

– Я, стало быть, рассчитываю, что в понедельник вечером…

– …объект будет у меня, да.

– Объект будет у нас.

– Да, да, – поправился Рюйкур. – Это я и хотел сказать: объект будет у вас… Однако…

Мужчина улыбнулся без малейшей тени сердечности:

– Однако что, господин Рюйкур?

– Ну, боюсь, что суммы, которую вы мне выделили, будет недостаточно. Появились…

– Вы не получите ни сантимом больше. Не злоупотребляйте нашей щедростью. И нужно ли напоминать вам, что сумма, которую мы вам уже передали, была установлена в соответствии с вашими же оценками? Вы ошиблись в расчетах?

– Разумеется, нет… Но один болтун обронил, что тем же лотом, что и я… что и вы… интересуется один богатый коллекционер. Из-за него ставки на аукционе могут подпрыгнуть выше, чем ожидалось.

Человек в черном задумался, почесывая подбородок заостренными ногтями.

– Как зовут этого коллекционера?

– Это старый полковник. Завсегдатай Друо, он располагает состоянием, которое…

– Его имя, господин Рюйкур.

– Полковник Февр-Пюто.

Мужчина надел цилиндр и встал.

– Значит, мы условились на вечер понедельника, да?

– Да, но…

– Доброго вечера, господин Рюйкур. Как следует послужите нам.

Он вышел в дверь ложи, но никто не увидел, чтобы он появился в коридоре.

* * *

На следующий день в вечерних газетах, в разделе экстренных новостей, появилось сообщение о самоубийстве отставного полковника Февр-Пюто. Несчастного утром нашли висящим в его конюшне. Его родственники не смогли объяснить этого отчаянного шага, который ничто не позволяло предугадать. Когда тело обнаружили, глаза полковника были широко открыты и полнились тем, что очевидцы описали как «ужас: безумный, леденящий, невероятный». Однако – по предварительным данным расследования – никаких вещественных доказательств, которые опровергали бы версию самоубийства, не обнаружилось. Полиция не планировала проводить дальнейших расследований.