Текст книги "Грани веков (СИ)"

Автор книги: Павел Иванов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 26 страниц)

Чьи-то сильные руки подхватили её и поставили на землю.

– Ну что, царевна, нагулялась? – насмешливо спросил знакомый голос.

Ирина подняла глаза на возвышающегося над ней Беззубцева на коне, с окровавленной саблей в руке.

Переведя взгляд, она увидела Афанасия, с ухмылкой помогающего Ярославу подняться на ноги; два тела, в черных кафтанах распростерлись на земле.

Тело Ферапонта, волочилось по земле вслед за стремительно уносящимся прочь конем – сапоги всадника застряли в стременах.

Ирина почувствовала, как к горлу подкатывает комок, она отвернулась и ее вырвало.

Беззубцев подхватил её и усадил в седло перед собой.

***

– Ярик! – Евстафьев заключил Ярослава в объятия. – Живой! Я знал, я знал, что вы вернетесь! И Ира тоже!

– После, после намилуетесь! – рявкнул Беззубцев, натягивая узду храпящего под ним коня. – Живо по коням и дёру!

– Нужно дождаться Муху, – сказал Ярослав.

– Был бы жив – уже здесь был бы! Замешкаемся – и ему не поможем, и сами пропадем! Ну!

Ярослав вздохнул, признавая справедливость доводов Беззубцева.

– Погодь, Юшка! – вмешался Афоня, вглядываясь в ночную темноту. – Кажись, погоня!

– Тьфу-ты! – выругался Беззубцев. – Дотискались!

Он перехватил саблю поудобнее.

– Вроде один всадник… – пробормотал Афоня.

– Да? Ну, это он зря! – Беззубцев зловеще ухмыльнулся.

Всадник, действительно, был один, и сидел в седле как-то странно, привалившись к шее лошади.

– Муха! – воскликнул Афоня.

Никак, ты, Афонь? – донеслось до них из темноты. Дьяк подъехал ближе, и стало видно его бледное, почти белое лицо и пропитанный кровью рукав. —

– Он же весь в крови! – ахнула Ирина. – Нужно осмотреть и перевязать…

– Не сейчас, царевна, – Муха поморщился. – Сначала убраться отсюда нужно подальше.

Он заметил Беззубцева и слабо усмехнулся. – Что, Юшка, скучно без нас стало?

– Тебе, вона, гляжу, весело! – буркнул Беззубцев. – Хорош лясы точить – едем!

Вопреки опасениям Юшки, погони за ними не было. Спустя полчаса скачки, они решили сделать привал. Съехав с тракта, остановились в небольшой лощине; разводить костёр Беззубцев категорически запретил.

– Береженого Бог бережет, – сказал он.

Дьяк практически сполз с лошади и, с едва слышным стоном, опустился на землю.

С помощью Евстафьева, Ярослав стянул с него кафтан и достал свой фонарик-брелок.

В области левого плеча и ключицы тянулась глубокая рубленая рана, сочащаяся темно-вишневой кровью.

Евстафьев со свистом втянул сквозь зубы воздух.

– Эк тебя! Чем это?

– Опричник, сволочь… Достал саблей-таки, – выдохнул Муха.

Ярослав вывалил содержимое сумки на землю. Ирина, присев рядом, разрывала пачку бинта.

– Промыть надо, – сказала она. – Вода есть?

– Брага, – прохрипел Муха. – Там, в сумке…

Афанасий услужливо подал флягу Ярославу.

Резкий запах сивухи ударил в нос, когда Ярослав полил её содержимым рану.

– Погоди-ка… – Муха поморщился. – Дай-ка, глотну хоть…

Он жадно припал к фляге, дергая острым небритым кадыком.

– Порядок… Теперь валяй…

Он бессильно опустился на землю. Лицо его было совсем белым.

– Ярик, – тихо сказала Ирина, – пульс слабый…

Ярослав кивнул, тампонируя рану марлевым бинтом. Судя по всему, сабля задела плечевую вену, что означало значительный объем кровопотери. Удивительно, как он вообще смог держаться в седле столько времени.

Когда Ярослав коснулся ключицы, дьяк поморщился. Так и есть – перелом!

Это серьезно усложняло дело. Чтобы зафиксировать ключицу, понадобится целая куча бинтов, которой у них не было…

– Набирай анальгин, – бросил он Ирине.

Осушив, насколько смог, рану, он стянул края пластырем, положив сверху сложенный в несколько слоев бинт. Остатки пошли на то, чтобы закрепить ее на теле.

Рубаху Мухи пришлось пустить на лоскуты – получились вполне приличные длинные ленты, которыми Ярослав примотал согнутую в локте руку к груди, вдобавок, соорудив некое подобие бандажа.

Ирина, тем временем, улучив момент, всадила шприц в плечо дьяка. Тот никак не отреагировал.

Ярослав проверил пульс – он был едва ощутим. Ирина, угадав его мысли, достала флакон с физраствором, предусмотрительно положенный в сумку Давидом Аркадьевичем, вместе с внутривенной системой и катетером.

Ярослав кивнул. Конечно, пол-литра раствора – это мизер для такой кровопотери, но все же лучше, чем ничего.

Беззубцев и Афанасий наблюдали за их действиями, переговариваясь вполголоса между собой.

Ирина быстро ввела катетер в вену, прикрепила систему с физраствором и передала ее Евстафьеву, чтобы тот поднял ее выше.

Раствор бодро полился по системе, Ярослав перевел дух.

– Жить-то будет? – негромко спросил Беззубцев.

– Должен, – устало сказал Ярослав. – Но в седле он сейчас сидеть не сможет.

– Зараза! – выругался Беззубцев. – Понесла ж его нелегкая… Одни беды от вас, баламошных! Что ж ему теперь – карету искать?!

– Зачем карету? Телегу можно в селе каком раздобыть, – подал голос Афанасий. – Я могу хоть сейчас съездить, разузнать!

– Тогда уж сразу обоз! – Беззубцев с досадой сплюнул. – Всё из-за тебя, царевна! Кой черт тебя дернул из корчмы бежать?!

– Сам сказал – можешь идти на все четыре стороны! – отпарировала Ирина, смахивая с лица прядь волос. – Откуда я знала, что там настоящий дурдом?

– Дурдом… – протянул Беззубцев, словно пробуя на вкус незнакомое слово.

И фыркнул. – Точно, дурдом и есть!

– Можно носилки сделать, – подал голос Евстафьев. – Пару жердин, веревка и что-нибудь из одежды – двух коней друг за другом запряжем… Или спинку седлу приделать можно.

Беззубцев почесал затылок. – Добро! – сказал он. – Действуй, конюх. Мешкать нам нельзя – завтра к вечеру должны быть у Серпухова!

Глава 39

За окном ординаторской – предрассветная тишина. Из открытого окна начинают доноситься первые робкие трели птиц, предваряющие наступление нового дня.

Коган устало трет воспаленные глаза, отхлебывает остывший кофе из покрытой густым слоем налета кружки. Перед ним пачка историй, которые нужно проверить, отписать дневники, сделать новые назначения… Но мысли заняты совсем другим. Он открывает верхнюю историю, кладет перед собой, и снова застывает, уставившись на мерцающий монитор старого рабочего компьютера. Из коридора доносятся монотонный писк мониторов, сигналы дыхательных аппаратов.

Каждый такой сигнал словно отмеряет еще одну секунду чьей-то жизни.

Сколько еще их, этих секунд, отпущено ей?

– Давид Аркадьевич!

Он вздрагивает, и уже знает, что сейчас услышит.

Ксюша, новая медсестра, недавно закончившая колледж, глядит на него с порога глазами испуганного олененка.

– Там… сатурация падает… И давление…

Он молча поднимается, словно деревянный, передвигает ноги. Кажется, ночная тьма сгустилась сейчас над ним, давя на плечи, забивая глаза, уши, наполняя сердце отчаянием.

Останавливается около реанимационной койки, на которой лежит исхудавшее, бледное тельце, с тянущимися нему щупальцами зондов, катетеров, дыхательных контуров.

Монитор надрывается, показывая критический уровень кислорода в крови и стремительно падающие цифры артериального давления.

Прозрачные пластиковые пакеты с растворами кардиотоников, симпатомиметиков и гормонов наполовину пусты, на инфузоматах выставлены максимальные скорости и объемы.

Пылающим огнем вспыхивает сигнальный индикатор, и плавные росчерки электрокардиограммы переходят в бешеную пляску кривых размашистых загогулин.

– Деф! – бросает он, и Ксюша уже подкатывает столик с реанимационным набором.

Гудение дефибриллятора, набор заряда, «блины» на торчащие под кожей ребра.

– Разряд! Еще!

Писк монитора, кривые загогулины сменяются ровной прямой линией…

– Давид Аркадьевич! Адреналин!

Он качает головой.

– Нет… Отключайте.

Пока Ксюша, с тревогой поглядывая на него, возится с аппаратурой и трубками, он молча стоит рядом.

Потом садится на кровать, вглядываясь в черты родного лица, измененного болезнью до неузнаваемости.

Тонкая, исхудалая ладонь словно тает в его руках.

Кажется, кто-то что-то говорит ему, он безучастно кивает. И снова – тишина. За окнами палаты пробиваются первые лучи восходящего солнца. Его первого дня без неё. Без Настасьи.

***

– Яган!

Коган вздрогнул, выныривая из омута воспоминаний.

Разъяренный Симеон Годунов навис над ним, словно грозовая туча. Глаза, налитые кровью, сверкали молниями, всклокоченная борода мелко тряслась.

– Симеон Никитич… – пробормотал Коган, в недоумении переводя взгляд на высящихся за начальником Тайного приказа стрельцов с каменными физиономиями.

– Ты! – Симеон, казалось, захлебывался гневом. – Вы! Я вас, приблуд окаянных, от пыток избавил, добром и лаской окружил, к царским покоям допустил – и вот чем вы мне отплатили?! Змеиный клубок на груди пригрел!

– Что случилось? – Коган еще ничего не понимал, но сердце кольнуло страхом. – Где царевна?

– Царевна где?! Это ты мне скажи, лукавый знахарь! Где Ксения, и твой волхв, и конюх?!

Коган побледнел. Что могло пойти не так?

Симеон еще несколько секунд буравил его взглядом, потом покосился на испуганно уставившихся на него монахинь, на царя, лежавшего на кровати, и замерших рынд.

– Взять его! – бросил он своим спутникам. – Продолжим беседу в приказе.

Стрельцы шагнули к нему, подхватили под руки, заломили их за спину, и поволокли по коридорам.

Случайные слуги, попадавшиеся им на пути, робко жались к стенам, провожая их испуганными взглядами.

На улице, у дворцовых ворот царило оживление, повсюду сновали стрельцы в черных кафтанах; на площади между соборами выстроилось несколько отрядов стражников.

Знакомые двери, ведущие в Тайный приказ, распахнулись при появлении Симеона, и с глухим стуком захлопнулись за Коганом.

Они снова оказались в подвале, где когда-то (казалось, это было так давно) их впервые допрашивали.

Только сейчас на дыбе, вместо одноглазого, висел натужно хрипящий старик.

Двое заплечных дел мастеров, в кожаных фартуках, почтительно склонились перед Симеоном Никитичем.

Тот подошел к дыбе, и, прищурившись, ткнул указательным пальцем в старика.

– Этого снять! Пока в камеру – пусть в себя придет малость, а опосля еще потолкуем.

Он повернулся к Когану и хищно ухмыльнулся. – Ну что, Яган-жид, сейчас ты мне все расскажешь! И про то, из каких времён, и про волхва своего, и про царевну, и про Юшку Беззубцева и Афоньку Кривого, коих они освободили, и с ними же сбежали!

– Как – сбежали? – растерянно переспросил Коган. – И… Ксения?

Ухмылка Симеона стала еще шире и злее. – Стало быть, знал, что волхв твой с конюхом побег измышляли, а царевна в том помогала им?! Куда они собирались?!

Коган вздохнул. – Я не знаю, – тихо сказал он.

Признаваться в том, что Ярослав собирался освободить Беззубцева, чтобы помочь тому добраться до Путивля, к мятежному самозванцу, означало, практически, подписать себе приговор.

– Не знаешь, – тихо протянул Симеон. – Что ж, мы тебе сейчас поможем вспомнить!

Он сделал знак рукою, и палачи, приступив к Когану, стали стаскивать с него одежду.

Покончив с этим, продели его запястья через кожаные петли, туго затянув их. Один из палачей налег на колесо, которое, со скрипом провернувшись, натянуло ремни так, что руки оказались вздернутыми; плечевые суставы пронзила боль.

– Итак, – вкрадчиво произнес Симеон, – поведай мне еще раз, Яган, для чего царевна с волхвом, егоже Ярославом кличут, беглого разбойника, боярского сына Юшку из моего приказа подкупом и обманом вызволить решили?

Колесо совершило еще пол-оборота, и боль в сухожилиях стала почти нестерпимой – ремни натянулись еще выше, и Коган вытянулся на цыпочках, одновременно пытаясь напрячь мышцы, чтобы хоть немного ослабить нагрузку на суставы.

Симеон внимательно наблюдал за ним; сняв со стены факел, он поднес его к лицу Когана так близко, что жар опалил волосы на бороде.

– Поверь, Яган, – проговорил он, – дальше хуже будет. Все-равно расскажешь всё, что знаешь, и чего не знаешь – тоже.

И Коган сдался.

– В Путивль они идти хотели, – кривясь от боли, выдохнул он, – Ярославу нужен был Юшка, чтобы назад, в свое время вернуться…

Симеон нахмурился. – Это как же? – недоверчиво переспросил он. – Как ему Юшка в том поможет?

– Не ведаю, Симеон Никитич, – Коган потряс головой. – Крест какой-то у Юшки должен быть, с помощью которого во времена наши обратно вернуться можно будет…

– Хм, – Симеон убрал факел. – А Ксения что же? Зачем она с ними бежала? Или, может, и не бежала вовсе?

– Не ведаю, – снова повторил Коган. – Не было такого уговора. Она просто Юшку должна была из тюрьмы спасти…

– Не ведаешь! – со злостью передразнил Симеон Когана, и вдруг ткнул факелом ему в бороду.

Коган вскрикнул, отшатнувшись, ремни со скрипом натянулись, от боли в рвущихся связках потемнело в глазах, в нос ударил запах паленых волос.

– За измену подлую казнить тебя надобно смертью лютою, – донесся до него голос Симеона. – Но пока поживешь, пожалуй. Повисишь немного, может, чего полезного вспомнишь, такого, что поможет тебе шкуру твою паленую спасти, если к тому времени от неё еще что-нибудь останется…

Колесо снова заскрипело, и из груди Когана вырвался надсадный истошный вопль.

***

Он пришел в себя от того, что ледяная вода стекала по его лицу и груди, кожа горела, словно в неё впивались сотни ледяных игл.

– Очухался, кажись, – прогудел стрелец, оттесняя палача с ведром в руках.

Проморгавшись, Коган хотел протереть глаза, но плечи и позвоночник тут же отозвались пронзительной болью.

Второй палач за его спиной положил руки ему на плечи – Коган вскрикнул, когда в суставах что-то щелкнуло.

– Поднимите его! – не глядя бросил Симеон. Он, набычившись, уставился на рослого стрельца, с каменным лицом скрестившего руки на груди.

Двое палачей, подхватив Когана, поставили его на ноги.

– Идти можешь? – спросил его стрелец.

Коган неуверенно кивнул.

– Тогда поторапливайся, – бросил тот, и, кинув на Симеона косой взгляд, двинулся к выходу.

Ему пришлось задержаться у дверей, ожидая, пока Когану помогут одеться.

– Что случилось? – спросил Коган, когда они шли по площади, заполненной отрядами солдат. – Почему меня выпустили?

– Приказ государя, – коротко отвечал стрелец.

Они снова оказались во дворце, Коган едва поспевал за неразговорчивым провожатым, еще двое стрельцов следовали за ними.

У дверей в царскую опочивальню им встретился боярин – кажется, это был Мстиславский. Он метнул на Когана неприязненный взгляд и торопливо зашагал прочь.

У царского ложа, кроме двух монахинь, находился царевич. Завидя Когана, он бросился к нему; лицо его было красным, опухшим от слёз.

– Яган! – воскликнул он. – Батюшке стало хуже!

Взволнованный, Коган склонился над Годуновым. – Кто вытащил катетер и убрал капельницу? – ахнул он.

Царевич глянул на монахинь; старшая с достоинством поклонилась.

– По приказу боярина Мстиславского, государь – он сказал-де, пуповина эта кровь из него сосёт! Да я и сама видела то, – прибавила она, метнув на Когана суровый взгляд.

– Это же просто был обратный ток, – устало выдохнул Коган. – Я не успел перекрыть систему, флакон упал на пол и кровь пошла обратно, но это неопасно…

Он оборвался, и покачал головой.

Сатурация стремительно падала, давление было совсем низким.

Что произошло, пока его не было? Почему царь ухудшился?

Он заглянул в зрачки – один закатился вверх, другой, «плавая», смотрел вниз.

Повторное кровоизлияние? Но почему?!

– Царь приходил в себя? – спросил он, осененный внезапной догадкой.

– Приходил, – монахиня поджала губы. – Когда Евфросинья эти трубки вынимала, изволил глаза открыть.

Коган усилием воли заставил себя посмотреть на девушку, чей образ одновременно пугал его и манил.

– Он говорил что-нибудь?

– Нет, – тихо отозвалась та. – Только слушал, что говорил князь Мстиславский…

Она осеклась, бросив испуганный взгляд на старшую.

– Мстиславский? – переспросил царевич. – Что он говорил батюшке? Отвечай же!

– Я… Я не помню! – пискнула та, не смея поднять глаз на стоявшего перед ней Федора. – Только про то, что царевна опять пропала… И что-то про Кромы…

Коган устало покачал головой. – Что-то взволновало царя, – сказал он. – И, судя по всему, это спровоцировало новый приступ – давление резко поднялось, что привело к рецидиву внутримозгового кровоизлияния…

Заметив, что все смотрят на него, раскрыв рты, он поправился: – Царя снова хватил удар.

– Ты можешь ему помочь, Яган? – взволнованно спросил Федор. – Я все сделаю, чего ни попросишь!

Коган секунду колебался.

То, что у Бориса не было шансов пережить даже этот день, было для него очевидно. Не с таким диагнозом, и не в таких условиях. Однако, озвучивать это царю и возвращаться в казематы…

Он кашлянул. – Я постараюсь, ваше ве… государь. Но я не могу сейчас ничего делать руками после дыбы, мне понадобится помощница….

– Инокини будут помогать тебе, – кивнул царевич. – А с Симеоном я еще поговорю.

– Нет нужды откладывать разговор, – Симеон стоял в дверях, отдуваясь и промакивая платком лоб.

– Напрасно ты, Федор, доверяешь этому лекарю – с его ведома, и при его участии, твоя сестра помогла спастись из тюрьмы разбойнику Юшке, и сама вместе с ним и волхвом бежала из Москвы!

– Это так? – царевич, нахмурившись, посмотрел на Когана.

– Отчасти, государь, – Коган поклонился. – То правда, что Ксения хотела помочь Ярославу, которому Юшка был надобен, чтобы вернуть то, что для него вопрос жизни и смерти. Это было ее решение, и я ничего не мог поделать.

Федор покачал головой. – Сестрица моя бывает своенравной, – заметил он. – Коли она решит чего, никто не может ее переиначить… С этим опосля разберемся. Ныне же об одном прошу – спаси отца. А ты, Симеон, боле препон в том лекарю чинить не смей.

С этими словами он вышел из спальни. Симеон, бросив на Когана многообещающий взгляд, последовал за ним.

Коган вздохнул и перевел дух. Он смог выиграть немного времени. Однако, что будет с ним, когда Годунов умрет?

***

Начальник Тайного приказа Симеон Никитич Годунов стремительно шагал по дворцовым покоям.

Гнев переполнял его, он отшвырнул ударом кулака зазевашегося слугу, не успевшего вовремя убраться с дороги.

Идиот Федор не захотел его даже слушать – мальчишка совсем потерял голову от страха.

Что же будет дальше, когда ему придется взять в руки царский скипетр?

В том, что этот миг настанет со дня на день, Симеон практически не сомневался.

На какое-то время он почти поверил безумным россказням этих лекарей про грядущие времена, но теперь он понимал, что его попросту обвели вокруг пальца – волхв был явно связан с разбойником Юшкой, а Яган им помогал.

Оставалась не до конца ясной роль в этом всем Ксении, но девка и впрямь вела себя странно после того, как ее изловили в лесу. Не иначе как тот же Яган навел на неё волшбу, заставив действовать против своей воли. Затем они все сбежали к самозванцу, сбив со следа егерей, а теперь вот и Яган, хитроумный жид, ускользнул из его рук. Но ничего, он еще доберется до него.

Сейчас его больше беспокоил Шуйский – старый лис непременно прознает о состоянии царя одним из первых. А это означало, что трон под будущим царем окажется весьма шатким, а вместе с ним – и его, Симеона, положение. Он буквально сердцем чуял интригу, затеваемую Шуйским – да и визит Мстиславского к царю был откровенно подозрителен. Все, все они, словно стая волков только того и ждут, чтобы впиться в него клыками!

Но ничего, он еще успеет всех их переиграть; все, что ему сейчас было нужно – это немного времени. Отослать из Москвы войска под Кромы, включив в них людей бояр. Стянуть отряды к Кремлю. Под благовидным предлогом арестовать Шуйского.

Ненадолго он задумался, не взять ли, заодно, и Мстиславского, но, поразмыслив, все же отмел эту мысль – слишком велик был риск того, что поднимется шум среди других бояр, и они заставят Федора отпустить обоих.

Обуреваемый тревожными помыслами, Симеон дошел до своих хором.

– Глашка! Подавай сбитень! – крикнул он, зайдя в трапезную.

Усевшись на лавку, вытянул ноги, позволяя подбежавшему холопу снять сапоги. Сразу стало намного легче.

Шлепая босыми ногами, из кухни появилась Глафира, неся на вытянутых руках дымящуюся ендову, поставила на стол, опасливо глянула в лицо боярина и тишком отступила в сторонку.

Другая девка принесла на подносе ковш, чарку, чаши с медом, орехами и сушеными фруктами, и тут же удалилась.

– Устал, батюшка Симеон Никитич? – робко подала голос Глафира. – Совсем измаялся, лица на тебе нет…

– Измаешься тут… – вздохнул Симеон, разламывая душистую баранку и обмакивая ее в горячий сбитень. – Смутные времена нынче, Глаша, большая беда может быть, бесам на потеху…

Он пожевал, задумчиво устремив взор на икону Богородицы, висящую над входом.

– Да… – проговорил он. – Но мы еще посмотрим, кто кого. Вот что, Глаша, пошли-ка человека за Фролом!

***

– Аз рех, Господи, помилуй мя, исцели душу мою, яко согреших Ти… Врази мои реша мне злая: когда умрет и погибнет имя его?

Князь Шуйский пытался вслушиваться в монотонную скороговорку дьячка, читавшего Псалтырь, но смысл слов ускользал от него; мысли были заняты другим.

Он сидел в золоченом дубовом кресле, обитом бархатом, в маленькой домовой церкви, куда его доставили слуги, чтобы он мог послушать вечернюю службу.

Проклятый палец на правой ноге опять распух и не давал ступить шагу.

Шуйский поморщился. Злая хворь, терзавшая его на протяжение последних лет, сейчас была некстати, как никогда! Положение его было крайне щекотливым. Давешний обыск означал ни больше, ни меньше, ближайшую перспективу ареста. Верные люди донесли, что Борису стало хуже, а окаянный аспид Симеон лютует сильнее, чем когда-либо. А тут еще опять пропала царевна, и теперь он, пожалуй, решит, что у него развязаны руки.

События развивались чересчур быстро, и князь чувствовал, что не поспевает за ними. Им с Мстиславским нужно было еще хотя бы несколько дней… И так некстати куда-то запропастился Муха!

Скрипнула дверь, и Шуйский вздрогнул, но это был Микитка Огурец.

– Боярин, – зашептал он, наклоняясь к его уху, – там, эта – монах тот опять пришел!

– Какой монах? – нахмурился Шуйский.

– Дык, тот, что намедни приходил вечером, – пояснил Огурец. – Ну, лысый такой!

– Ах, вона что. – Шуйского кольнула неясная тревога. – Ну… хорошо, пусть ожидает в светелке.

Он знаком подозвал слуг и велел им вынести его из часовни.

Монах уже ждал его, застыв неподвижной черной тенью посередине комнаты.

Шуйский, кряхтя, пересел с кресла на лавку, дождался, пока слуги унесут кресло и оставят их одних, и знаком пригласил монаха сесть рядом.

– Зачем опять пожаловал? – спросил он, вглядываясь в бесстрастное лицо гостя. – У нас, вроде, был уговор?

Монах в ответ уставился на него светлыми, холодными как сталь глазами.

– Обстоятельства изменились, князь, – голос его был тих, едва слышим.

Он улыбнулся краешками тонких бесцветных губ. – Как и твоё положение…

Шуйский нахмурился, скрывая тревогу. Монах вызывал у него смутное, неясное беспокойство; его присутствие вызывало ощущение покалывания в затылке и бегания мурашек по спине.

– Моё положение – моя печаль, – сказал он грубее, чем собирался. – Ты хотел крест? Ты получил его. Чего тебе еще от меня надо?

– Есть еще одна вещь, которая попала к тебе в руки… случайно, – прошелестел монах. – Она нужна мне.

– Какая вещь? – насторожился Шуйский.

Монах наклонился к нему, и Шуйский подавил желание отшатнуться – казалось, от капюшона монаха веяло могильной сыростью.

– Рукопись… Которую твои люди нашли у человека, которого ты хотел использовать.

Шуйский сглотнул слюну.

– Рукопись?

Монах кивнул.

– Тебе она, поверь, ни к чему. Там нет ничего такого, что могло бы принести тебе пользу… В сложившихся обстоятельствах.

Шуйский поймал себя на том, что, как завороженный, смотрит на покачивающийся на шее монаха медальон с изображением солнца со змеящимися лучами.

– Кто ты? – неожиданно для себя спросил он.

Монах издал звук, похожий на смешок.

– Я – смиренный служитель… церкви.

Шуйский хотел уточнить какой, но что-то в выражении лица монаха заставило его прикусить язык.

Наверняка из этих, как их там, езуитов, или прочих латинян. Избавиться бы от него поскорее…

Однако, кем бы ни был этот монах, не ему диктовать свои условия князю из рода рюриковичей!

Он нахмурил брови.

– У нас был уговор! – сказал он. – Услуга за услугу: вам – крест, мне – защиту от Бориски. Помнится, ты сказывал, что он уже при смерти лежит, третьего дня. А вона, поди ж ты – живехонек! Еще и стрельцов на дом мой навели! Нет, чернец, я тебе боле ничего не должен! Так что…

– Обстоятельства… – тихо напомнил монах.

– Да-да – изменились, я понял! – раздраженно отмахнулся Шуйский. – Мне-то что с того? Теперь каждый сам за себя!

– Не торопись, князь, – монах снова улыбнулся своей странной, безжизненной улыбкой. – Я не сказал, что обстоятельства изменились против тебя.

– Что значит… То есть как? – Шуйский с подозрением уставился на иезуита, пытаясь понять, что скрывается за этой бесстрастной маской. С тем же успехом можно было пытаться сверлить взглядом каменный идол.

– Борис жив, – кивнул монах. – Но обречен. Его родич, Симеон, затевает большую охоту. Ты в числе избранных. Однако… – он сделал паузу. – Длань Господня простерта над служащими Ему и помазаннику Его.

Шуйский насторожился.

– Помазанник… – протянул он и покачал головой. – До неба – высоко, до помазанника – далеко.

– Может статься – ближе, чем ты думаешь, – усмехнулся монах.

Он поднялся, шурша одеяниями.

– Ты хочешь доказательств, князь? Принеси рукопись, и я покажу тебе, так, что ты узришь своими очами.

Какое-то время Шуйский смотрел монаху в глаза, потом отвел взгляд. – Нефёд! – хрипло крикнул он.

В дверь просунулась лохматая голова.

– Да, боярин? – пробасил он.

– Поднимись ко мне в опочивальню, – приказал Шуйский. – Да принеси рукопись, что лежит на аналое, под псалтырью…

В ожидании слуги он барабанил пальцами по столу. – Если этот… помазанник, действительно, таков… – нерешительно начал он. – Какова будет его милость и награда за верное служение?

– Безмерны, – прошептал монах. – На недосягаемую высоту вознесет верных слуг своих…

Шуйский досадливо дернул плечом. Этими обещаниями он мог и сам кормить кого угодно!

– Ты сомневаешься, – монах, казалось, читал его мысли, – но очень скоро убедишься в этом.

Вошел Нефёд, настороженно косясь на гостя, неся в руках рукопись в кожаном переплете.

– Ступай, – махнул рукой Шуйский.

– Ну? – требовательно спросил он, когда они остались одни. – И что ты мне хотел показать?

Вместо ответа, монах осторожно взял рукопись в руки и открыл её. Перелистнул несколько страниц, шевеля губами. Наконец, найдя, по-видимому, нужное место, удовлетворенно кивнул.

– Вот, – прошептал он, подавая рукопись князю. – Прочти это…

Шуйский недоверчиво принял рукопись, и уставился на затейливую вязь строчек.

– Лета седмь тысящ ста тринадесятого, в неделю третию по Пасхе, преставися государь московский и всея Руси, Борис… – прочитал он. – Хм…

– Того же дня бысть ят под стражу болярин лукавый изменник, егоже Васькой Шуйским кличут, – прочитал он, и ошеломленно воззрился на монаха.

– Читай далее, – прошелестел тот.

Шуйский, не веря своим глазам, снова уставился в летопись.

– … и бысть умерщвлен на другой день, после пыток многих, от них же и преставися в день оный, и во всех лукавых деяниих своих сознашася… – дрогнувшим голосом закончил он.

Князь бросил рукопись на стол. – Что это? – прохрипел он. – Шутить со мной вздумал, чернец?!

Он был почти готов броситься на монаха, но тот, казалось, не замечал его гнева.

– Это – то, чему суждено сбыться, князь, – также тихо проговорил он. – В том случае, если не отдашь мне рукопись…

– Что?! – Шуйский не мог понять, шутит тот, или говорит всерьез. – Да как такое вообще возможно?! Признайся, ты сам это написал, чтобы меня задурить?!

Монах качнул головой. – Рукопись была у тебя, князь, – напомнил он. – И то, что в ней сказано – твоя судьба. Если не отдашь мне рукопись – я уйду. И вернусь за ней, когда тебя уже не будет…

Шуйский перекрестился. – Сгинь! – прохрипел он. – Забирай эту дрянную книжонку и пропади пропадом вместе с ней!

– Благодарствую, князь, – монах поклонился. – Ты принял мудрое решение… Тебя ждет большое будущее у престола помазанника.

Он взял со стола рукопись, и та исчезла в складках его одеяний.

– Перед днем воскресным к тебе приедут гости, – проговорил он. – Поможешь им – и будешь избранным в очах его…

С этими словами он еще раз поклонился, и бесшумно направился к двери.

Шуйский, впившись ногтями в столешницу провожал его тревожным взглядом. У него было такое чувство, будто он только что заключил сделку с дьяволом.

***

От стоявшей перед ним на подносе миски с варевом шел ароматный, дразнящий ноздри запах.

Коган еще раз попытался поднять ложку и донести ее до рта, но острая боль в плече заставила руку дрогнуть, и горячая каша упала ему на колени.

Он заморгал, стараясь смахнуть с ресниц выступившие от боли слезы.

Проклятье! Порванные сухожилия будут восстанавливаться еще долго, не говоря уже о микрокровоизлияния в мышцах…

Коган беспомощно уставился на стоящую перед ним такую близкую и, вместе с тем, совершенно недосягаемую еду. Может, попробовать отхлебнуть прямо из миски? Желательно, чтобы ее содержимое не оказалось у него на бороде…

– Дозволь помочь тебе, лекарь, – прозвенел над его головой тихий девичий голос.

Коган поднял глаза, и уставился в лицо юной инокини, сочувственно смотревшей на него большими серыми глазами.

На секунду у него перехватило дыхание. Еще ни разу, за все время ухода ее пребывания здесь, она не оказывалась так близко от него. И сейчас, когда эти глаза смотрели на него в упор, он на какой-то миг потерял ощущение реальности.

Где-то глубоко в подсознании билась мысль: «Это – не она! Это – другое время, другие люди!»

– «Мы все здесь – другие!» – возражал ей иной голос. – «И ты – не Коган, а Яган, и Ирина – царевна Ксения, и даже Сарыч – Симеон Годунов. Так почему не принять эту реальность, раз в ней дается новый шанс?!»

Его взгляд и буря чувств, отразившихся на лице, кажется, испугали её.

– Прости, лекарь, – едва слышно проговорила она, опуская глаза. – Я только хотела…

– Да! – выпалил Коган, не дав ей договорить. – Да, помоги, пожалуйста…

Старшая монахиня, сестра Пелагия, поджала губы, глядя, как Евфросинья кормит с ложки иностранного лекаря-иудея, послушно раскрывающего рот, будто огромный кукушонок, но ничего не сказала.

Сейчас её внимания требовал царь, состояние которого становилось тяжелее с каждой минутой.

Она с тревогой промокнула платком крупные холодные бисерины пота, выступивших на бледном челе царя.

Черты лица его изменились до неузнаваемости – нос заострился, щеки запали, губы, несмотря на частое смачивание, покрылись сухими корками.