Текст книги "Грани веков (СИ)"

Автор книги: Павел Иванов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 26 страниц)

Глава 43

Князь Шуйский в очередной раз подошел к окну, вглядываясь сквозь мутную слюду в наступающие сумерки.

С тех пор, как у него побывал тот странный монах, его не оставляло ощущение нависшей над ним смертельной угрозы.

Он, прихрамывая, направился к столу, присел, и уставился на шахматную доску с фигурками из оникса и малахита.

Когда-то к этой забаве пристрастился ныне покойный царь Иоанн, потом – Борис, опять-таки – покойный, а теперь вот – и он…

Князь передернул плечами. Последнее время он постоянно мерз, где бы он ни находился – казалось, откуда-то тянуло холодом.

Он нерешительно занес руку над ферзем, и вздрогнул, когда в дверь постучали.

– Что там? – спросил он.

– Гости к тебе, княже, – сообщил появившийся на пороге Огурец. – Трое, по виду – бояре.

– Зови, – скрепя сердце, махнул рукой Шуйский. – Да скажи печнику, чтобы топил жарче – так и сквозит из всех щелей!

Он закутался в беличью шубу, пытаясь скрыть охватившую его тревогу.

Гости… Монах упоминал о них, но не сказал, зачем они придут. Впрочем, он отчасти догадывался и сам. Известие о смерти Симеона одновременно и обрадовало, и напугало его.

С одной стороны, с души свалился пудовый камень, когда нависшая над ним опасность ареста миновала, с другой – если силам, стоящим за езуитом, было под силу убрать Годуновых, то его судьба тем более была в их руках, и осознавать это было крайне неприятно.

Гостей было трое – к облегчению Шуйского, это были не монахи, а знакомые ему бояре.

Старшего из них, опального дьяка Шерефединова, он хорошо помнил по Посольскому и Судному приказам еще со времен государя Иоанна. Позже, во время царствования сына Иоанна, Феодора, дьяк был уличен в подлоге бумаг и махинациях, и был подвергнут опале, не без годуновского, как подозревал Шуйский, участия. Последнее, что он слышал о нем – будто бы тот получил в управление добрятинскую борть и поставлял в Москву мед.

Второй гость имел на Москве худую славу чернокнижника и колдуна – чернявый Михалко Молчанов, одно время бывший в фаворе у Годунова, но потом изгнанный, по настоянию патриарха.

Третьего он помнил смутно – какой-то захудалый род, из тех бояр, что получали воеводства на далеких заставах и редко бывали в Москве.

– Здрав буди, Василий Иваныч, – степенно проговорил Шерефединов, чинно крестясь на образа, и оглаживая бороду.

– И тебе, Андрей Василич, – отозвался Шуйский, пытаясь по выражениям лиц посетителей понять, с чем те пожаловали.

– Молчанова, ты, поди помнишь, – продолжал дьяк. – А вот и тезка твой – Василий Михайлович, князь Рубец-Мосальский, воевода путивльский, и верный слуга государев.

По тому, как старик выделил последние слова, Шуйский понял, о ком идет речь.

– Стало быть, – проговорил он, – слухи правдивы? И впрямь чудесным образом спасенный царевич Димитрий ныне законный трон себе вернуть желает?

– Истинно так, – ответил Мосальский.

У него был низкий грубый голос, а в облике сквозило что-то звериное – низкий покатый лоб, густые сросшиеся брови, выдающаяся вперед нижняя челюсть.

– Кому же, как не тебе, князь, знать это, – вмешался Молчанов, едва заметно ухмыляясь. – Ты же, в свое время, в Углич ездил и своими глазами все видел.

Вон оно что! Шуйский усмехнулся про себя. Стало быть – Углич!

– Я на своем веку много чего видел, – осторожно сказал он. – Всего, иной раз, и не упомнить.

– А ты уж постарайся, – понимающе усмехнулся в ответ Шерефединов. – От слов уважаемого человека порой многое зависеть может.

Он опустился на лавку напротив князя, кивнул на доску.

– Тоже балуешься?

Шуйский пожал плечами. – А какой тут грех? Мозгами пошевелить полезно бывает. Но ты, Андрей Василич, ко мне ведь не за бирюльки разговоры вести пожаловал?

Шерефединов оскалил в улыбке желтые зубы. – Это, Василий Иваныч, как посмотреть. Может, и партейку с тобой сыграем – нынче ведь вся Москва, почитай, одна большая доска. И у кого фигур больше – тот и в выигрыше!

– Фигуры – они, конечно, много значат, – согласился Шуйский. – Токмо без пешек особо тоже не повоюешь… А пешек у московского царя поболе будет.

Дьяк наклонился к Шуйскому, сощурив и без того раскосые глаза.

– Стареешь, Василий Иваныч. Раньше, помню, до тебя первого на Москве вести доходили.

– Ты о чем? – насторожился Шуйский.

– О том, что третьего дня под Кромами войско борисово присягнуло на верность царевичу Димитрию, и теперь все города на его пути перед ним открывают врата! Ныне он на Тулу путь держит, а затем – на Москву.

Шуйский недоверчиво покачал головой. – Быть не может! А что же Телятевский?

Шерефединов перекрестился. – Зашибся насмерть, когда с коня упал.

– А Голицыны, Басманов, Ростовский?

– Братья с Петром теперь первейшие помощники царевича, – подал голос Мосальский. – А Мишаня Катырев-Ростовский с перепугу такого дера дал, что пятки сверкали.

– Тебе теперь решать, Василий Иваныч, – с нажимом сказал Шерефединов. – За чьей стороной доски быть.

Князь давно для себя уже все решил.

– Чего хотите? – спросил он дьяка.

Шерефединов кивнул. – Деловой разговор! Князь Мосальский привез слово к народу московскому от царевича Димитрия. Стало быть, завтра на Соборной площади и объявим его. Ты же, Василий Иваныч, не подведи – поведай, как на духу, что в Угличе пятнадцать лет тому назад произошло, да узнают люди правду о царевиче спасенном. Да, и позаботься о том, чтобы люди твои были поблизости при оружии. Мало ли, что может случиться, когда народ узнает правду…

При этих словах дьяка по лицу Молчанова расплылась довольная ухмылка, а Мосальский хищно раздул ноздри и в глазах его вспыхнул алчный огонек.

Шуйский, внутренне содрогнувшись, обвел глазами гостей. Ему вдруг снова стало зябко – несмотря на шубу, по спине сквозил холодок. Он встретился взглядом с Шерефединовым.

– Ладно, – хрипло сказал он. – Будь по-вашему!

***

Успенский собор Кремля был полон народа.

От обилия золота на иконостасах, одеждах священников и свисавших паникадил слепило глаза.

Солнечные блики сверкающими россыпями играли на усыпанной драгоценными камнями шапке Мономаха в руках высокого худого старца в белом патриаршем клобуке, стоявшем на солее напротив юного царя.

Федор выглядел сосредоточенным и взволнованным – он не сводил глаз с патриарха, внимая его речи.

Коган вздохнул и отер пот со лба, украдкой бросив взгляд на Настасью, стоявшую вместе с Пелагией и другими женщинами на другой стороне храма.

Приглашение на торжественное богослужение и церемонию коронации было знаком особого царского расположения, однако, Коган чувствовал себя неуютно. От него не укрылись косые взгляды бояр и перешептывание за его спиной. Жидовин… Басурманин…

Ладно, пусть их думают и говорят, что хотят. Скорее бы уже это все закончилось и можно будет вернуться к делам. А дел было много – у Когана были обширные планы на модернизацию жизни семнадцатого века. Повысить среднюю продолжительность жизни. Наладить промышленное производство лекарств. Создать научные школы, внедрить программы обучения, дать импульс развитию наук – химии, физики, биологии, медицины. Укрепить военную мощь государства.

Все эти начинания сейчас зависели от молодого царя, вступавшего сегодня в полноправное владение великой державой. Когану нравился Федор. Несмотря на юный возраст и статус царевича, юноша был открыт и любознателен, обладал пытливым умом и искренней тягой к знаниям – он с гордостью продемонстрировал Когану составленную им самим карту Московии, трактаты по движению небесных светил и даже cвои стихи. Определенно, в нем был потенциал, и Коган верил, что вместе они смогут превратить средневековую Русь в развивающуюся державу, перепрыгнув через два, а, возможно – и три столетия за какой-нибудь десяток лет.

Из размышлений о судьбах страны его вывел шум, возникший в притворе храма.

Патриарх оборвался на полуслове, и, нахмурив брови, устремил возмущенный взгляд в глубину храма.

Обернувшись, Коган увидел, как группа людей прокладывает себе дорогу через толпу.

Он узнал среди них рыжебородого Шуйского в беличьей шубе; рядом с ним был какой-то старик важного вида, и смазливый тип, смахивавший на цыгана; за их спинами маячил коренастый мужик с угрюмым выражением лица. За ними теснился набивающийся с улицы народ. Кое-где в толпе мелькали кафтаны стрельцов, но было непохоже, чтобы они пытались наводить порядок.

Федор также повернулся в сторону появившейся делегации, и уставился на вошедших с удивлением и настороженностью.

– Князь Шуйский! Что это значит? – гневно вопросил он.

– Сие значит, что пришло время поведать народу правду! – ответил вместо Шуйского старик, гордо вскидывая подбородок.

– А ты кто таков? – Федор вгляделся в лицо боярина. – И как посмели вы ворваться в храм божий с оружием?!

– Мы – посланники истинного государя! – надменно произнес старик. – И ныне поведаем всему народу православному, что настоящий царь Димитрий Иоаннович к Москве грядет, чтобы занять законный трон и покарать изменников, обманом и лихостью его захвативших!

Федор потемнел лицом. – Измена! – осипшим голосом проговорил он.

Патриарх шагнул вперед, отстраняя его.

– Безумные словеса глаголешь ты, Шерефединов, – тихо, но отчетливо произнес он, и во внезапно наступившей тишине его голос неожиданно обрел звучность и был слышен по всему храму. – Федор Борисович есть единый законный государь и правитель, а самозванец расстрига Гришка Отрепьев – тать и разбойник!

– Лжешь! – выкрикнул тип, похожий на цыгана. Его лицо перекосилось от злобы, когда он выступил вперед, глядя на патриарха. – Ты, Иов, потому Годуновых прикрываешь, что тебе они патриарший клобук пожаловали!

Патриарх смерил его взглядом.

– А ты, Михалко Молчанов, известный плут и чернокнижник – по царю, стало быть, и свита!

– Православные! – возвысил он голос, поднимая над головой шапку Мономаха. – Сей венец я возлагаю на главу истинного государя – сына Бориса Годунова, Федора! Не слушайте волков сих хищных в овечьих шкурах – лжи и клеветы исполнены уста их! Аз, грешный, свидетельствую, что Божиим судом царевич Димитрий в Угличе пятнадцать лет тому назад от падучей скончался! И князю Шуйскому о том лучше прочих известно – кого, как не его царь Борис в Углич посылал, дабы расследовать все случившееся по совести и по закону! А теперь, князь, ты вместе со смутьянами и изменниками народ мутить вздумал?

Шуйский нервно сглотнул.

– Я… Меня заставили! – хрипло сказал он. – Борис, лукавый душегубец, угрозами и лестью уговорил меня прибегнуть к обману! Ныне в том каюсь перед всем православным людом, и свидетельствую, как на духу – царевич Димитрий жив! Он спасся от убийц годуновских и скрывался до срока в землях ляшьих! Ныне же время пришло ему вернуться по предсказанному – воссесть на трон отца своего! Покайтесь, православные! За грехи годуновские земля наша расплачивается гладом и неурожаем!

– Стража! – выкрикнул Федор. – Хватайте бунтовщиков! В темницу их всех!

Несколько стрельцов двинулись по направлению к группе, но остановились, когда в руках окружавших ее толпы появились кистени, ножи и даже пистолеты.

– Оружие в доме господнем! Одумайтесь! – голос патриарха теперь гремел под сводами собора. – Аще кровь прольете здесь – на главы ляжет каждого из вас и всех родов ваших, до седьмого колена! Не прикасайтесь к помазанным моим – глаголет Господь! Се – ныне я объявляю Федора Борисовича законным царем вашим и помазанником Божиим, а тем, кто посмеет присягнуть самозванцу и пойти против законного государя – анафема!

Коган затаил дыхание. В словах этого тщедушного старика звучала такая сила, что, на какое-то мгновение, ему показалось, что толпа сейчас отпрянет, падет на колени и единодушно покается.

По лицу Шуйского и Шерефединова было видно, что на них также подействовала речь патриарха – они переглянулись.

Внезапно, вперед выступил Молчанов – он выхватил из рук патриарха шапку Мономаха, которую тот уже опускал на голову Федора.

– Не бывать годуновскому щенку царем! – крикнул он. – Хотим царя Димитрия Иоанновича!

С этими словами он бросил шапку Шерефединову, который подхватил ее и поднял на вытянутых руках. – Димитрия Иоанновича! – срывающимся фальцетом крикнул он.

– Димитрия! – подхватили в толпе. – Хотим Димитрия!

Коган с нарастающим страхом, понимал, что Федор утрачивает контроль за ситуацией. По сути, единственной преградой между ним и бунтовщиками оставался патриарх.

Похоже, Иов также понимал это. Он что-то сказал Федору, и тот, вместе с царицей, в плотном окружении стрельцов, двинулся к выходу из собора, потеснив Шерефединова с Шуйским.

Это было похоже на стремительное бегство – вслед ним неслось улюлюканье и свист.

Коган, протиснувшись сквозь толпу к Настасье, ухватил ее за рукав. – Уходим! Скорее! – выдохнул он. Та кинула на него испуганный взгляд, но кивнула и последовала за ним.

– Пусть уходят! – крикнул, перекрывая шум, Шерефединов. – Мы не тати – не прольем крови христианской в храме божием! Василий, – обратился он к своему угрюмому спутнику, – дуй на колокольню – бей в набат! Сейчас всю Москву подымем!

– Анафема! – прогремел голос Иова. – Всем вам, ворам и святотатцам – анафема!

Молчанов вцепился в клобук и сорвал его с патриарха. – Ты не патриарх больше! – торжествующе крикнул он. – За то, что служил обманщику Годунову – разжалуем тебя! Отныне на Москве будет другой патриарх – честный!

– Тебе ли говорить о чести, – отвечал старик.

– Проводите монаха Иова в его покои, – распорядился Шерефединов, кивая двоим рослым мужикам рядом с ним. – А теперь, – голос его дрогнул, – во дворец!

***

Глава 44

***

Мелкий холодный дождь поливал вторые сутки.

Ярославу казалось, что на нем не осталось ни одной сухой нитки, тело болело от непрерывной тряски на коне, живот сводило от прелых яблок и размякших корок хлеба.

Настроение тоже было подмоченным, впору затянутым тучами небу и раскисшей грязи на дороге.

Михалыч так и не объявился – не то решил остаться в Серпухове, не то отстал от них и потерял след. С Ириной они почти не разговаривали – та была не в духе, и постоянно огрызалась.

Они остановились на очередной привал (последний перед Тулой, со слов Беззубцева) в придорожной корчме, где, к величайшей радости, в зале был огромный, пышущий жаром каменный очаг.

Пока они ждали еду, Ярослав присел на корточки перед огнем, вытянув руки, наслаждаясь теплом. От мокрой одежды валил пар.

Беззубцев о чем-то переговаривался с Афоней; Ирина, сбросив тулуп, прислонилась спиной к бревенчатой стене и прикрыла глаза.

Трактирщик принес поднос с двумя дымящимися куриными тушками и запотевшую глиняную корчагу, к которой сразу с жадностью припал Беззубцев.

– Эй, Яр! – позвал он, оторвавшись. – Хватит там бока поджаривать – иди к нам, выпей!

Глаза его довольно блестели. – Добрые вести! – сообщил он, понизив голос, когда Ярослав сел рядом. – Сказывают, под Кромами Димитрий третьего дня разбил царское войско, и сейчас движется к Москве!

– Значит, нам не нужно будет ехать в Путивль? – с облегчением спросил Ярослав.

Беззубцев хохотнул. – Если слухи верны, то в аккурат под Тулой с ним встретимся! Он довольно огладил усы. – Скоро, брат, будем на месте!

Ярослав кивнул и потянулся к ароматно пахнущей курице.

– Юшка! – раздался голос за его спиной. – Ты?!

Беззубцев сощурился, и рука его потянулась к эфесу сабли, однако, секунду спустя, он вытаращив глаза, вскочил на ноги.

– Ваня?!

Ярослав с удивлением наблюдал, как Беззубцев и какой-то рослый казак стискивают друг друга в объятиях.

Ирина толкнула его локтем в бок. – Это же Ворон! – прошептала она.

– Точно! – выдохнул Ярослав.

Человеком, узнавшим Беззубцева оказался тот самый предводитель разбойников, которого они встретили тогда, в лесу, на поляне.

– Атаман! – ахнул Афоня. – Живой!

– Садись с нами, выпьем! – Беззубцев от души хлопнул атамана по спине.

Тот, ухмыляясь, собирался было что-то сказать, но бросил взгляд на Ирину и замер с открытым ртом.

– Ты! – неверяще воскликнул он.

Беззубцев растерянно переводил взгляд с одного на другого. – А ты откуда ее знаешь? – удивился он.

– Да уж, встречались, – криво усмехнулся атаман. – И ты здесь! – прибавил он, глядя на Ярослава. – Знаешь ли ты, Юшка, кто они?!

– Шш-ш! – оборвал его Беззубцев, быстро оглядываясь по сторонам. – Не шуми на весь трактир! Знаю! Они со мной в Путивль к государю Димитрию едут.

– К государю? – переспросил Ворон, недоверчиво косясь на Ирину. – Ну-ну… Только зачем же вам его в Путивле искать, когда он еще днем в Тулу пожаловал?

– Ну? – изумился Беззубцев, и в восторге хватил себя кулаками по бокам. – Вот удача! Стало быть, сегодня засветло у него будем!

Ворон усмехнулся. – К нему нынче так легко не попасть, – сказал он. – После Кром много народу к нам пришло, теперь у него своя свита, и охрана. Но я к нему вхож, так что могу проводить.

– Ничего, меня в любое время пустят, – хитро подмигнул Беззубцев. – Но, коли составишь компанию – будем рады!

Судя по выражению лица Ирины, лично она особой радости по этому поводу не испытывала.

– Добро! – кивнул Ворон. – Стало быть, заканчивайте трапезу – и выдвигаемся!

***

– Вот это сила! – восхищенно выдохнул Беззубцев, глядя с высоты холма на расстилающуюся перед ними панораму.

Вокруг погруженного в темноту города, причудливыми созвездиями, горели сотни походных костров, раскинулись тысячи шатров. Десятки тысяч людей, казалось, сливались в единый огромный муравейник, в котором кипела жизнь – до них доносился запах дым, лязг металла, отзвуки голосов, и ржание лошадей.

– Со всех концов к Димитрию люди идут, – хвастливо отозвался Ворон. – Москва сама перед ним ворота откроет и челом бить будет!

Несмотря на поздний час, городские ворота были открыты, никто не препятствовал движению людей в город и обратно.

На улицах было шумно и многолюдно – здесь были и царские стрельцы, и шумные казаки, и напыщенные польские солдаты в сверкающих доспехах.

Отовсюду доносились взрывы хохота, крики, хмельные песни и визги, словно в городе царил какой-то безумный праздник.

Резиденция Димитрия располагалась в самом центре Тулы, в высоком тереме, служившим, по словам Ворона, ранее домом местного воеводы.

Перед крыльцом, за сдвинутыми бочками расположились несколько поляков и казаков. Судя по их раскрасневшимся лицам и массивным деревянным кружкам в руках, они тоже принимали живейшее участие во всеобщем ликовании. Рядом с ними, прямо на улице, горел огромный костер; двое холопов крутили вертел со свиной тушей.

Один из казаков, при их приближении, поднялся на ноги и, пошатывающейся походкой, направился к ним.

– Кто идёт? – заплетающимся языком вопросил он, кладя руку на эфес сабли.

– Свои, Сивый! – ответил Беззубцев, ухмыляясь.

Казак старательно нахмурил брови, вглядываясь в гостей.

– Атаман? – неуверенно вопросил он.

– Ну!

– Юшка! – ахнул казак. – Братва! – завопил он, поворачиваясь, и взмахивая рукой. – Юшка Беззубцев вернулся!

Казаки отозвались нестройным гулом.

– После, после, ребята! – отмахнулся Беззубцев в ответ на приглашения выпить по случаю возвращения. – Не до того сейчас! Дело у меня срочное к государю!

Оставив Афанасия снаружи, они миновали широкие сени, потом большую горницу, где их шумно встретили очередные казаки; поднялись по деревянной лестнице, и оказались в горнице, где за широким столом сидела довольно пёстрая компания.

Ярослав во все глаза смотрел на человека, сидевшего во главе стола.

Очевидно, это и был тот самый царевич-самозванец, ради которого они проделали весь этот долгий путь. Невысокого роста, гладко выбритый, с рыжеватыми волосами и двумя крупными родинками на лбу и щеке, в небрежно накинутой собольей шубе, он широко улыбался, держа в унизанной перстнями руке золотой кубок.

При виде Беззубцева на его лице появилось изумление, тут же сменившееся радостным восторгом.

– Юшка! – воскликнул он, поднимаясь. – Беззубцев! Живой!

Беззубцев довольно осклабился. – Меня так просто не похоронишь! Здравствуй, государь!

Димитрий вышел из-за стола, стремительно подошел к нему и порывисто обнял.

– Вернулся, стало быть, – проговорил он. – Как все прошло?

– Удачно, государь, – подмигнул Беззубцев и, склонив голову, снял с шеи крест, переданный ему Шуйским.

– Прими, государь, – произнес он, с поклоном передавая крест Димитрию. – Се, крест твой крестильный, который мать твоя у себя хранила, а после передала князю Шуйскому, как залог твоего возвращения!

Димитрий замер. С благоговением приняв крест из рук Беззубцева, поднес его к губам, и торжественно надел на шею.

– Благодарю тебя, Юшка, – с чувством прошептал он.

– Многая лета государю! – крикнул в ответ Беззубцев.

Сидящие за столом поддержали его нестройными возгласами.

– А это кто с тобой? – спросил Димитрий, поворачиваясь к Ярославу и Ирине.

Беззубцев ухмыльнулся.

– Это – Ярослав, лекарь, искусством волхвования владеющий! Спутник мой и товарищ – изрядно помогал мне крест сей тебе доставить.

Димитрий благосклонно кивнул.

– А это, государь, – Беззубцев выдержал паузу, – дочь Бориса Годунова, царевна Ксения!

Гул в зале стих, взоры всех устремились на Ирину.

Димитрий отступил на шаг, воззрившись на Ирину в изумлении.

– Прибегла к тебе, как законному государю и наследнику трона, в поисках защиты и покровительства, – продолжал Беззубцев. – Неспокойно ныне на Москве, государь! Народ ждет настоящего царя, и не хочет Годуновых на троне!

Ярослав бросил тревожный взгляд на Ирину, ожидая вспышки гнева, но та смотрела на Димитрия, казалось, с не меньшим изумлением, чем он на неё.

– Царевна Ксения! – Димитрий опомнился первым. – Хотя этот титул не принадлежит тебе по праву, я все-равно почитаю визит твой за честь, и готов оказать тебе всемерную поддержку и покровительство! Обещаю, ты ни в чем не будешь иметь стеснения, или недостатка!

Он поклонился Ирине и добавил, обращаясь к слугам: – Отведите царевну в баню, и принесите лучшие одежды – пусть займет достойное место на моем пиру!

Казалось, Ирина собиралась что-то сказать в ответ, но (редкий случай!) промолчала, и лишь кивнула, не сводя с Димитрия глаз.

Ярослав проводил ее задумчивым взглядом. Реакция Ирины его озадачила.

– Ну, а теперь – за стол! – распорядился Димитрий. – Будем пировать!

***

– Государь! – Коган поклонился Федору, стоявшему у окна, прижавшись лбом к слюдяному стеклу. – Нужно укрепиться во дворце, перекрыть все доступы и вооружить всех верных людей! Мятежники скоро будут здесь!

Федор устало покачал головой. – Я не собираюсь позволить им загнать себя в нору, словно барсука! – бросил он. – Они сомневаются в праве моей крови на престол – что ж, пусть приходят и убедятся лично!

– Они убедятся лишь в том, что кровь Годуновых можно пустить точно также, как любую другую, – тихо сказал Коган. – Прошу, государь… Не нужно рисковать! Мы сможем изменить ситуацию в свою пользу – у меня есть… мощное оружие, которое образумит их. Но нам нужно время…

– Я – законный царь! – отчеканил Федор. – Патриарх благословил меня на царство, совершил священный обряд. Если эти безумцы посмеют обратить против меня оружие – их всех ждет анафема! Они не дерзнут.

Коган вздохнул. – Позволь хотя бы вооружить верных стрельцов, – проговорил он. – И поставить их охранять твои покои…

Федор вздохнул. – Будь по-твоему.

– Приведи ко мне начальника охраны, – обратился он к стрельцу, стоявшему у дверей залы с бердышом в руке.

Тот кивнул и удалился.

– Федор! – в зал торопливо вошла царица. Она тяжело дышала, в глазах ее плескался страх. – Они идут сюда! Толпа, которую ведут Шерефединов и Шуйский!

Лицо царя помрачнело. – Значит, все-таки, решились, – глухо вымолвил он. – Что ж… – он проверил, как вынимается из ножен меч.

– Нужно уходить, – скороговоркой заговорила царица, – пока есть время – бежать отсюда, в Лавру! Там монахи и святой Сергий, там мы будем в безопасности и сможем собрать верный народ…

– Какой верный народ? – с тоской в голосе ответил Федор. – Все ненавидят нас! Самозванец уже под Тулой, наше войско почти полностью переметнулось к нему, люди винят отца в голоде, смерти сына Годунова и бог весть в чем еще… Нет, мать, никто не заступится за нас. Или ты забыла, кто мой дед и твой отец?

Царица побледнела и перекрестилась. – Что же делать? – прошептала она.

– Выход есть! – вмешался Коган. – Мы сможем дать отпор бунтовщикам, я обещаю! Мне нужен только десяток стрельцов – и мы сможем отразить любой натиск!

– Будут тебе стрельцы, Яган, – грустно улыбнулся Федор. – Вот и они!

Действительно, в залу, в сопровождении солдат, уже входил воевода, имени которого Коган не помнил – его назначили совсем недавно.

– Вот, Яган, – сказал Федор. – Это – воевода Василий Голицын…

Воевода ухмыльнулся и сделал шаг навстречу царю.

– Здрав будь, государь! – сказал он.

В ту же секунду Коган насторожился – он услышал шум, доносящийся из коридора.

– Государь! – позвал он, но, в следующий миг, удар кулака отшвырнул его от двери.

– Вот они! – прокричал над ним чей-то голос.

Приподнявшись на локтях, Коган увидел, как в залу врываются вооруженные люди, среди которых был старик, виденный им сегодня в соборе, и двое его спутников – цыган и бандит.

– Измена?! – воскликнул Федор, выхватывая из ножен меч. – Ко мне, верные слуги!

Рынды шагнули вперед, с бердышами наперевес, заслоняя собой царя, но прогремели выстрелы, и они рухнули, распластавшись на полу. Темно багровые пятна расплывались на белых с золотом одеждах.

Федор зарычал и бросился с мечом на Шерефединова.

С неожиданным для своего возраста проворством, старик отскочил, вместо него на царя накинулись Молчанов и Рубец-Мосальский.

Истошно завопила царица, но вопль тут же оборвался, перейдя в надсадный хрип.

– Мама! – Федор обернулся, и в этот миг Молчанов бросился на него, и обхватил, прижимая руки к телу.

Выросший за спиной Федора Шерефединов накинул на шею царя кушак и затянул его.

Федор захрипел, хватаясь за кушак, пытаясь сбросить с горла удавку, но ему мешал Молчанов.

Лицо его побагровело, глаза вылезали из орбит.

Коган, парализованный ужасом, словно в кошмарном сне смотрел, как руки Федора бессильно поникли, колени подкосились, и юный монарх, проносивший царский венец всего лишь день, рухнул на пол. Его застывший взор, казалось, немым укором уставился на Когана.

Шерефединов переступил через тело царя, поддел его ногой. По лицу его промелькнула довольная злая улыбка. – Вот и поквитались, Борис, – пробормотал он.

Затем склонился над все еще хрипевшей царицей, покачал головой, и, выхватив из ножен кинжал, всадил его с размаху в неё.

Выпрямился, обвел взглядом распростертые на полу трупы и ухмыльнулся.

– Наша взяла! – сказал он.

Молчанов, Мосальский, Голицын и стрельцы разразились торжествующими воплями.

Коган, воспользовавшись всеобщим ликованием, начал медленно, ползком продвигаться к дверям. Сердце его лихорадочно колотилось. Медленно выпрямившись по стенке, он сделал шаг, и уже был на пороге, когда сзади раздался окрик: – Стой, жидовин!

Коган бросился бежать, не разбирая дороги. Следом раздался топот сапог.

Он знал эту часть дворца, и сейчас молился про себя, чтобы на пути ему не встретились захватчики. Но, видимо, дворец подвергся разграблению – там, где обычно стояли посты стражи, сейчас никого не было.

Он промчался по коридору, свернул на лестницу и оказался на своем этаже, где располагались выделенные ему комнаты, включая кельи для монахинь и «лабораторию».

На какую-то секунду он заколебался. Настасья…

Нет, слишком рискованно, на счету каждая секунда. Он бросился в лабораторию.

…и застыл на пороге.

Столы с реактивам были опрокинуты, инструменты и посуда разбросаны по полу.

Тело Иоганна Шварца, словно сломанная кукла, в неестественной позе лежало в луже крови посреди комнаты, по которой сновали стрельцы, переворачивая вверх дном все то, что еще не было перевернуто.

Один из них обернулся и хищно осклабился при виде Когана.

– Эва! Главный жид пожаловал! – гоготнул он. – А ну, подь сюда! Да не боись – не будешь мучаться, коли сразу расскажешь, где золото прячешь!

Коган затряс головой, отступая, и тут до него донесся пронзительный женский крик.

Настасья! Он застонал. Не успел! – билась мысль в висках.

Стрелец направился к нему, скаля кривые зубы.

Коган бросился к келье, распахнул дверь и едва не споткнулся о распростертое тело старой монахини. Пелагия…

Рослый стрелец обернулся к нему, лицо его было расцарапано, по рыжей бороде текла кровь.

Настасья, в разодранной одежде, пыталась вырваться из его хватки.

– Ты еще кто? – прорычал стрелец.

– Жид он, – хохотнул другой, появляясь за спиной Когана, и хватая его за шиворот. – Вишь, Мить, ты на его зазнобу, видать, глаз положил!

– Отпустите её, – хрипло сказал Коган. – Я… я покажу вам, где золото, много золота. Только отпустите!

– Ишь, как заговорил, – протянул тот, что держал его. – Слышал, Мить? Ну как, поверим жиду?

– Пусть сначала золото покажет! – отозвался другой, в глазах которого загорелся алчный блеск. – Тогда и с девкой решим! – он встряхнул Настасью и щелкнул языком. – Показывай!

Подталкиваемый в спину ножом, Коган направился в лабораторию.

Нужный ему ящик стоял у окна – он был раскрыт, пропитанные составом болванки были разбросаны по полу.

Он едва сдержал стон. Даже если успеть подобрать, нужно где-то добыть огонь…

Секунду спустя, его взгляд остановился на небольшой металлической колбе с привинченной крышкой, чудом уцелевшей среди погрома. Она была в двух шагах от него – в ней они со Шварцем проводили первые опыты, и, по идее, там должно было оставаться некоторое количество нитроглицерина… По крайней мере, достаточное для того, чтобы запустить реакцию.

– Ну?! – сердито рявкнул стрелец. – Где золото-то?

– Оно… оно спрятано… там… – Коган кивнул в сторону окна.

– Где – там? – подозрительно переспросил стрелец. Мы с ребятами там все обыскали!

– Вон те чурбачки, – Коган показал на сделанные им со Шварцем шашки. – Золото внутри них, мы специально его спрятали…

– Да? – стрелец сощурился. – Щас проверим! Смотри, жид, лучше бы ему там быть!

– Держи бабу! – велел он рыжему и направился к окну. Остальные стрельцы наперебой бросились собирать шашки.

Коган затаил дыхание. Он считал шаги. Один, два, три… Пора!

Он бросился в комнату, подхватил металлическую колбу, и метнулся назад. Стрельцы, кажется, что-то кричали, но он ничего не слышал, из-за стучащей в висках крови. Размахнувшись, он бросил колбу в стену у окна и тут же с силой налег на дверь.

Секунду спустя, его швырнуло на пол вместе с дверью. Дворец содрогнулся до основания, от грохота заложило уши.

Что-то упало на него сверху, он закашлялся и приподнялся, задыхаясь от кружащейся в воздухе пыли.

Взрывом снесло половину комнаты – стены с окном больше не было, вместо них высилась груда обломков, за которой виднелось небо.