Текст книги "Коллекция Брэйдинга (ЛП)"

Автор книги: Патриция Вентворт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Мэйда обернулась. Все услышали, как она глубоко вздохнула. Затем вернулась к своему месту, плавно переступая – прекрасное, полное жизни существо. Её глаза были зелёными, как изумруды. Она неохотно протянула руки к застёжке, подержала ожерелье в руках, лаская его взором, а затем импульсивным жестом бросила через стол Льюису Брэйдингу.

– О, заберите, заберите! И лучше бы вам поторопиться, иначе я не смогу заставить себя отказаться от него.

Он приветствовал её сумасбродство едва заметной улыбкой.

– Что ж, оно вам к лицу, – согласился он.

Стейси увидела, что их взгляды встретились. Она подумала: «Мэйде не придётся долго ждать, чтобы завладеть ожерельем».

Льюис вернулся к своему повествованию. Но Стейси не могла выбросить ожерелье Форрестов из своих мыслей. Она вернулась на три года назад и пыталась понять, что же тогда натворила.

ГЛАВА 13

Странно было вновь выходить на свет. Они пробыли в пристройке всего час, и на море ещё светило солнце. Чарльз обнаружил, что провожает Мэйду домой. Совершенно неожиданно для себя. Он, конечно, не планировал этого, но случилось именно так. Джек Констебль ненавязчиво составил компанию Лилиэс, а Чарльзу пришлось маневрировать, чтобы уговорить их взять его машину. Всё было проделано очень изящно:

– Чарльз, дорогой, если я лишусь свежего воздуха, то упаду в обморок. И, честное слово, если кто-то не проводит меня домой и не отвлечёт разговором, я вернусь к этим изумрудам, как мотылёк, летящий на пламя свечи, и меня найдут изломанной и изувеченной возле этой ужасающей стальной двери. Представляете, какой удар для бедного Льюиса? И, конечно, нет никакой необходимости ради меня разбивать компанию. Лилиэс, Джек… все остальные… просто это свыше моих сил. Всё было слишком чудесно. Я чувствую себя царицей Савской[52]52
  Царица Савская – легендарная правительница аравийского царства Саба, чей визит в Иерусалим к царю Соломону описан в Библии. Имя этой правительницы в Библии не упоминается.


[Закрыть] – совершенно сошла с ума при виде стольких невероятных драгоценностей. – Она метнулась обратно к Льюису, стоявшему на пороге пристройки, руки её вытянулись, голос стал низким и хриплым. Отрывки того, что она говорила, доносились до Стейси: – Вы ведь понимаете, что я чувствую, правда? – Неясное бормотание, а затем: – Действительно прекрасная возможность. Я разберусь со всем этим. Оставайтесь здесь и убирайте на места свои райские изделия. – И снова бормотание; затем она стремительно рванулась обратно, схватила Чарльза за руку и воскликнула:

– Давайте взлетим в небеса! Это так здорово!

Они ушли вместе.

Льюис отступил назад и закрыл дверь. Стейси отправилась в свою комнату.

Тропинка к Солтингсу пролегает так же, как Стейси видела во сне, но только без высокой стены, отгораживающей её от окружающего мира. Она извивается и поворачивает вдоль обрыва, круто спускаясь к пляжу, порой чуть ли не отвесно, вызывая головокружение. Во время прилива пространство внизу заполнено водой, во время отлива – камнями, но всё равно остаётся берег, который редко поднимается над морем более чем на дюжину футов. Там и сям берег выдаётся в бухту, и в этих местах можно посидеть. Приятная прогулка для летнего вечера.

Чарльза интриговало, с какой целью его отделили от других и увели подальше. Не для того, чтобы заставить Льюиса ревновать, так как Мэйда изо всех сил старалась успокоить его. Он решил, что предоставит ей возможность вести игру по-своему.

Он принялся рассказывать ей какую-то историю, но Мэйда перебила его и сказала:

– Чарльз, я хочу поговорить с тобой.

Драма? Ну что ж, партию разыгрывать ей. Он бы предпочёл… Но у Чарльза не оказалось времени, чтобы додумать до конца, потому что она без обиняков заявила:

– Льюис попросил меня выйти за него замуж.

Он серьёзно кивнул.

– Кого из вас поздравить?

– Я пока отказала. Пока.

– Тогда, очевидно, я поздравлю его.

Она вспыхнула.

– Как можно быть такой свиньёй? Но ты не заставишь меня выйти из себя!

– Замечательное решение. Позволь мне помочь – я поздравлю вас обоих.

– По поводу?

Его кривые брови поднялись.

– По поводу ваших сомнений, взаимного отвращения и тому подобного.

– Чарльз, ты просто скотина!

– Потому что предположил, что вы, вероятно, сделаете друг друга чертовски несчастными?

– С какой стати?

В его взгляде читался намёк на насмешку.

– Ты не сможешь питаться изумрудами – или сможешь?

– До этого ещё далеко, – ответила Мэйда Робинсон.

– В таком случае это твои похороны.

Слово прозвучала ударом колокола; Мэйда торопливо возразила:

– Он составил завещание в мою пользу.

Чарльз позволил себе улыбнуться.

– Вот теперь я действительно поздравляю тебя.

Она ярко покраснела.

– Я не планировала это – всё случилось из-за мгновенного побуждения. Я сама собиралась составить завещание – у меня был бланк. Я спросила, не будет ли он свидетелем, но когда он обнаружил, что я что-то оставляю ему…

– На редкость художественный штрих!

Она встретила сарказм с бравадой.

– Да, верно, разве не так? Ну вот, а он сказал, что не может, поскольку является заинтересованной стороной, и… и… ну, в конце концов попросил меня выйти за него замуж. И он взял бланк, и заполнил его, оставив всё мне, и сказал, что найдёт свидетелей удостоверить его подпись – где-то за пределами клуба, чтобы обойтись без лишних разговоров.

Чарльз посмотрел на неё с загадочным выражением.

– Но оно ещё не подписано. Странно, что ты не ковала железо, пока горячо.

Её глаза засветились триумфальным блеском.

– О, он всё подпишет. Он от меня без ума. Во всяком случае, пока это только жест. Настоящее завещание будет составлено на следующей неделе, когда он встретится со своими адвокатами – дарственные записи и всё такое прочее. А это – банальный жест на случай попадания под автобус или что-нибудь в этом роде. Для большей верности, понимаешь? – Она наклонила голову и посмотрела на него. – Ну?

– Что – ну?

– Тебе нечего сказать? Тебе всё равно? Ты ничего не собираешься предпринимать?

Он подарил ей очаровательную улыбку.

– Могу столкнуть тебя с утёса – это был бы выход.

Её голос смягчился, её глаза не отрывались от его лица.

– Есть и другие пути…

Чарльз проклял всех рыжеволосых женщин с зелёными глазами. «Les yeux verts vont à l'enfer.»[53]53
  Les yeux vertsvont à l'enfer – Зелёные глаза ведут в ад. (фр.). Цитата из французской детской песенки. Вот её подстрочный перевод:
«Голубые глаза ведут на небеса,Серые глаза ведут в рай,Зелёные глаза ведут в ад,Чёрные глаза ведут в чистилище».

[Закрыть] Он небрежно бросил:

– Ни один не приходит в голову. – Затем, полностью изменив тон: – Послушай, Мэйда, это твоё представление, и я не хочу вмешиваться. Льюис может жениться, на ком пожелает, и может оставить как свои деньги, так и эту проклятую Коллекцию кому угодно. Если ты его любишь, возвращайся и выходи за него замуж. Ты будешь шикарно выглядеть в изумрудах. Но если ты не испытываешь к нему привязанности, советую тебе серьёзно подумать. Я знаю Льюиса много лет, и ты не изменишь его. Когда пройдёт ослепление медового месяца, ты займёшь второе место после Коллекции. Это то, на чём он действительно женат, а любая женщина – просто временное развлечение. Он и раньше увлекался, но всегда возвращался к тому, во что действительно влюблён. Уверяю тебя – я не верю, что он способен любить что бы то ни было ещё. Он останется жить в этом мавзолее со своими мерзкими безделушками, а ты станешь заурядной служительницей. У него есть Джеймс Моберли, бедняга. Но Джеймс не может носить драгоценности, а ты можешь. Один помощник – чтобы ухаживать за изделиями, другая – чтобы демонстрировать их. Припоминаю, что в Древнем Риме женщины-пленницы во время триумфа[54]54
  Триумф в Риме – торжественное вступление в столицу победоносного полководца и его войска. В триумфальной колонне, в частности, шли захваченные пленники, обращённые в рабство, и везли захваченные у противника трофеи.


[Закрыть] были просто усыпаны драгоценностями. Вот это и будет твоим местом в схеме имущества Льюиса.

Мэйда не сводила с Чарльза глаз. На редкость красивых глаз, больших и полных света – ни серых, ни коричневых, ни даже зелёных. Цвет играл и менялся, как в озерце на зелёной лужайке.

– Чарльз, – прошептала она.

Он отвёл глаза. По вискам бежали капли пота.

– Ну, – сказал он, – ты предупреждена.

Они стояли. Солнце уже спустилось очень низко. С моря дул лёгкий прохладный ветерок. Это было приятно. Чарльз снова двинулся вперёд, Мэйда шла рядом с ним.

Вскоре она выпалила голосом обозлившегося ребёнка:

– Что толку предупреждать меня? Я должна что-то получить. Ты не предлагаешь мне ничего иного.

– Я всего лишь наблюдатель. А он видит бо́льшую часть игры, знаешь ли.

– Но сам не играет? – В ласковом голосе прозвучало приглашение.

– О, нет, он не играет, – ответил Чарльз. – Видишь ли, у него своя собственная игра. Не стоит их смешивать.

Она разразилась странным сердитым смехом:

– Тогда я стану тебе двоюродной сестрой, дорогой!

ГЛАВА 14

Стейси поднялась в свою комнату и заперла дверь. И решительность тут же её покинула. Шло время. Затем Стейси подошла к окну и уселась там. Окно выходило на пристройку и на холм, в который она была встроена. Свежий воздух почти не входил в комнату. Стейси хотелось бы почувствовать ветерок, но ничего не выходило.

Внезапно она поняла, что замёрзла. Ей хотелось чувствовать ветерок, но она замёрзла. Стейси схватила пальто и накинула его на себя, но не сумела избавиться от ледяной дрожи. Она разорвала свой брак из-за ожерелья Дамарис Форрест. Потому что Чарльз украл его. И она не могла оставаться женой вора. Но теперь оно снова находилось в руках Льюиса Брэйдинга. Чарльз, должно быть, вернул его. Возможно, Льюис даже не узнал о краже. Но это не имело никакого значения. Значение имело то, что сама она знала о Чарльзе. И Чарльз был вором. С мучительным, медленно нараставшим напряжением она вспомнила слова Лилиэс: «Он всегда поступал так, и никто ничего не замечал. Мы справились – мы возвращали вещи обратно. Это разбило сердце его матери – и моё тоже. Вот почему я не выйду за него замуж. Он вообще не должен был жениться. Я надеялась, что ты никогда не узнаешь». Ей пришлось напрячься, чтобы уловить слова, произнесённые низким, прерывающимся голосом. Ей пришлось напрячься – там, в полутьме, три года назад, когда Лилиэс отвернулась от неё и сказала: «Он всегда поступал так».

Оглядываться назад на молодую, бездумную Стейси – всё равно, что смотреть на кого-то другого. Нельзя жить с вором. Чарльз был вором – она не могла жить с Чарльзом. Она не могла видеть его… сказать ему… говорить с ним о чём бы то ни было. Даже мысль об этом заставляла её стыдиться. Она должна уйти – и немедленно. Единственное, что хотело остаться – её тело. Однако вы можете заставить своё тело делать то, что считаете нужным. Например, заставить свою руку взять лист бумаги и написать на нём: «Я совершила ужасную ошибку. Мне не следовало выходить за тебя замуж. Я не могу об этом говорить. Не пытайся заставить меня вернуться. Я не могу».

Но Чарльз не прекращал попыток. Сначала сердито: «Что это за ерунда?» и тому подобное. Потом: «Послушай, давай встретимся и поговорим об этом». И наконец: «Очень хорошо, как тебе угодно. Я больше не буду докучать тебе вопросами. Развод состоится через три года[55]55
  Один из видов расторжения брака, предусмотренный законом о разводах – «развод по обоюдному согласию после определённого срока раздельного проживания», в данном случае – после трёх лет.


[Закрыть]».

Она скрылась и не ответила ни на одно из писем – на самом деле не ответила на них. Всё, что ей удавалось – снова написать одни и те же первые слова: «Я больше никогда не вернусь». Она отлично осознавала, что не сможет устоять, если окажется лицом к лицу с Чарльзом. Стоило бы ему посмотреть на неё, стоило бы прикоснуться к ней, она бы уступила – и навсегда преисполнилась презрения и к нему, и к себе. Нельзя жить с вором.

Она сидела и вглядывалась в себя, в Чарльза, в Лилиэс… В каждом было нечто вроде стержня, того, что нельзя изменить. У каждого – своё глубинное «я». Ты понимаешь, что это такое, когда живёшь с человеком. Предположим, ты видишь этот стержень, и вдруг понимаешь, что он – не из камня, а из песка. Как у Чарльза… Лилиэс? Неизвестно… Возможно, её «я» – её чувство к Чарльзу, потому что она всегда знала, что он вор, но продолжала любить его. Но Стейси не могла поступить так. Внезапно она почувствовала себя подлой и ничтожной.

Какой смысл думать об этом? Если теперь всё кончено. Она и минуты не задержалась бы здесь, если бы всё не было кончено. Перестань думать, перестань анализировать. Всё прошло, всё миновало, всё умерло. Лицо Чарльза возникло перед ней так явственно, что она чуть не вскрикнула. Его глаза улыбались…

Она ещё долго сидела неподвижно. Когда в комнате стемнело, мысли Стейси спутались, появляясь и исчезая, а затем исчезли почти полностью и погрузили её в сон. Она не знала, что случилось, и как долго оставалась в забытьи, но проснулась, обуреваемая диким страхом. Какое-то мгновение она не понимала, где находится. В комнате царил мрак, Стейси дрожала от холода, несмотря на пальто. Она уснула у окна, и ей приснился страшный сон, но она не могла его вспомнить. При пробуждении вернулся страх, но не память.

Встав со стула, она подошла к окну, и в тот же момент в стеклянном проходе внизу зажёгся свет. Стейси застыла, уставившись на проход. Света не было, когда она проснулась. Везде царил мрак. Если бы свет был включён, она бы увидела его отражение здесь, в своей комнате. Она вернулась к стулу, на котором раньше сидела. Свет из прохода следовал за ней. Он отбрасывал рисунок окна на пол, касался её груди, её рук, её ног. Этого не было, когда она проснулась.

Подумав о том, что кто-то идёт из пристройки в дом, Стейси подошла к двери. Мысль была безрассудной, но всецело овладела разумом. Стейси открыла дверь и увидела тёмный коридор, ведущий к слабо освещённой площадке. Не переставая думать, она направилась к свету. Если кто-то идёт из пристройки, ему придётся пройти по коридору первого этажа как раз перед её глазами. Он должен выйти в холл – если только не повернёт в бильярдную или в кабинет Льюиса Брэйдинга.

Она оказалась на лестничной площадке, прежде чем подумала о кабинете, и вдруг почувствовала, что дурачит себя. Из пристройки могут появиться только Льюис или Джеймс Моберли. У любого из них могла быть причина находиться в кабинете. Стейси, нахмурившись и опираясь на перила, ограждавшие лестничную площадку, смотрела вниз в холл. Там тоже горел свет. Лестница поднималась вверх, делая лёгкий поворот. Если у Джеймса Моберли или Льюиса Брэйдинга были дела в доме, почему свет в стеклянном проходе вначале выключили, а затем снова включили? Напрашивался только один ответ, потому что существовала единственная причина выключения света: человек, воспользовавшийся проходом, не хотел, чтоб его заметили. Но только Льюис или Джеймс могли выключить свет и включить его снова.

И в тот миг, когда Стейси осознала этот факт, она услышала звук снизу. Кто-то прошёл по проходу через стеклянную дверь. Она посмотрела сквозь перила и увидела, что в холле появилась Хестер Констэнтайн. Вначале Стейси не узнала её. Она была в ночной рубашке, в тапочках на босу ногу и с волосами, распущенными по плечам. А в руках держала великолепную вышитую шаль. Яркие птицы и невиданные цветы отражали свет, алая бахрома спускалась на пол.

Стейси не отрывала взгляда, не в силах поверить своим глазам. Шаль, конечно, принадлежала Майре. Но эта женщина с распущенными волосами и мечтательным лицом – неужели действительно Хестер? Она выглядела на десять лет моложе и чуть ли не на двадцать – лучше. И лениво улыбалась, распространяя вокруг себя ауру довольства.

Стейси бросилась в свою комнату и закрыла дверь.

ГЛАВА 15

Наступило утро, ясное и прекрасное – голубое небо, синее море и надвигающаяся жара. Ничто не предвещало, что этот день будет отличаться от любого другого дня – августовская пятница с хорошей погодой и тёплыми выходными. Клубу предстояло наполниться под завязку. Идеальное купание, теннис на твёрдых кортах – обычная рутина места для отдыха в разгар курортного сезона.

Лёжа в кровати, Стейси пребывала между сном и бодрствованием, с потоком праздных мыслей, появлявшихся и исчезавших, словно плывущие водоросли. Изумруды и рыжие волосы Мэйды. Измученный взгляд Лилиэс, подмеченный вчерашним вечером. Чарльз подходит к Мэйде и идёт с ней домой. Льюис, похожий на нечто серое, выползающее из-под камня; Льюис Брэйдинг, который нравится ей не больше, чем она – ему. Хестер Констэнтайн, закутавшаяся в блестящую шаль Майры…

Она с трудом поднялась, села, откинула волосы и принялась думать о миниатюре. Майра назначила сегодняшний сеанс на десять. Вчерашний, казалось, состоялся давным-давно. Стейси пришлось бороться с ощущением, что миниатюра не так важна, как считалось вчера. Желание писать вытеснено, отодвинуто на задний план, сброшено в болото всеми этими людьми и тем, что они думали и чувствовали. В течение трёх лет Стейси не допускала людей в свою жизнь. Полностью отгородилась от них, не заботясь о том, что они говорят или как поступают, и направила все свои мысли, интересы и энергию исключительно на работу. Но преграды рухнули, и всё вернулось. Люди снова обрели значение. А вот работа, казалось, больше значения не имела – Стейси испытывала к ней лишь холодное равнодушие.

Однако значение имело и всё, что произошло в Уорн-Хаусе в ту пятницу. Каждая мелочь, каждая деталь; точный момент, когда все приходили и уходили; что они сделали, сказали, носили; говорили ли они с кем-либо; написали ли они или получили письмо; звонили ли они по телефону – всё это имело значение, вплоть до малейшего оттенка любого слова, вплоть до малейших поворота головы и интонации. Но Стейси этого не знала. И, возможно, никто из остальных тоже ещё не знал, хотя и в этом можно усомниться.

Но нельзя усомниться в том, что Льюис Брэйдинг спустился к входным воротам и сел на автобус в девять тридцать, который идёт в Ледстоу, а через семь миль заезжает в Ледлингтон. В четверть одиннадцатого Брэйдинг вошёл в свой банк, попросил о встрече с управляющим, и в его присутствии и в присутствии клерка поставил свою подпись на бланке завещания, в результате которого Мэйда Робинсон стала его единственной наследницей. Он был очень дружелюбен и постоянно улыбался, посмеивался и сообщал, что в скором времени ожидает поздравлений.

– Но на данный момент это конфиденциально. Просто временная мера на случай каких-то непредвиденных обстоятельств. – Он снова засмеялся. – Я собираюсь навестить своих адвокатов. Музею по-прежнему предстоит получить часть моей Коллекции. Просто… ну, никто не знает, что случится в будущем.

Управляющий проявил ответное дружелюбие, и всё закончилось ко всеобщему удовольствию.

Льюис Брэйдинг вернулся домой следующим автобусом. В половине двенадцатого он находился в своём кабинете с Джеймсом Моберли. Часть их разговора подслушали. В пять минут первого он вышел из пристройки и сделал пару звонков. В час дня он зашёл в столовую на обед, а через полчаса вернулся в пристройку, на мгновение остановившись у стола, за которым в одиночестве обедал Джеймс Моберли: «Лучше возьмите выходной. Я не хочу вас видеть». Это слышали шесть человек, но никто не услышал ответа мистера Моберли. Возможно, он считал, что говорить не о чем. Заметили, что он выглядел уставшим и бледным и едва притронулся к обеду.

Около половины второго он вернулся в пристройку, через несколько минут после Льюиса Брэйдинга. Встретились ли они там и произошло ли между ними что-либо – неизвестно. Джеймс Моберли уверял, что они не виделись, а сам он ненадолго зашёл в пристройку, чтобы взять книгу, и тут же без промедления вернулся в клуб и отправился в кабинет, где и провёл остаток дня.

К тому времени, когда в Уорн-Хаусе заканчивалось время ланча, большая часть персонала была свободна, хотя в бюро[56]56
  Здесь имеется в виду конторка – место, где находится дежурный распорядитель персонала, он же дежурный служитель по клубу. Нечто вроде стойки регистрации в гостинице.


[Закрыть] всё равно кто-то оставался, и можно было вызвать официанта. Жара разыгралась. Мисс Снагге, сидевшая за стойкой, с удовольствием бы поменялась местами с миссис Констэнтайн, которая, как все знали, укладывалась после обеда и спала, как ребёнок. По мнению её дочерей, это было чудесно – единственный шанс, который им выпадал. Леди Минстрелл ушла с книгой в сад и устроилась в старой беседке на холме – на своём любимом месте. Там открывался великолепный вид на море, и с воды дул прохладный ветерок. Белое платье с большими чёрными пятнами вышло из затенённого зала и радостно встретило яркий солнечный свет снаружи. Леди Минстрелл носила одежду высшего качества – выглядевшую скромно, но недоступную тем, кто не может заплатить изрядную сумму.

У Эдны Снагге был приятный и дружелюбный характер. Она не завидовала другим людям, но ей бы хотелось встретиться сегодня вечером со своим парнем как раз в таком платье. Ну разве что в тёмно-синих пятнах, потому что молодость даётся только раз, а чёрный цвет производит унылое впечатление, если тебе всего двадцать два, и ты не носишь траур.

Мистер и миссис Браун прошли через холл с полотенцами и купальными принадлежностями. Мисс Снагге и сама была бы не прочь окунуться – не сразу после ланча, а где-то около половины третьего. Миссис Браун помахала рукой и спросила: «Не хотите ли с нами?» – исключительно для того, чтобы привлечь внимание. Все знали, что за этими словами ничего не кроется, но миссис Браун вовсе не собирается язвить. Просто у неё такая манера – равно как и носить обтягивающее платье, слишком легкомысленное для её возраста. Даже на юной девушке такой розовый наряд был бы достаточно неуместен. Забавно, как люди не понимают, что нельзя злоупотреблять розовым. А вот тёмно-синий…

Её мысли прервались из-за появления миссис Робинсон и майора Констебля, того самого, который остановился в Солтингсе. Красные волосы, пылавшие на солнце – и нетронутая гладкая кремовая кожа. Мэйда вошла в зал, выглядев такой же прохладной и свежей, будто она только что гуляла в тенистом саду, а не вернулась с прогулки из Солтингса по тропинке, вьющейся по раскалённой скале. А вот майор Констебль был явно с жары – так он раскраснелся. Его глаза поражали синевой. Мисс Снагге восхищалась им. Рядом с таким приятно идти. Ни малейшего дуновения, но ему и в голову не придёт освежаться спиртным, как некоторым.

Мэйда Робинсон подошла к открытой передней двери бюро.

– Я иду в пристройку, чтобы увидеть мистера Брэйдинга. Будьте ангелом и позвоните ему на домашний телефон. Я не хочу стоять и жариться в этом стеклянном проходе, пока он соберётся открыть дверь. Мистера Моберли нет, не так ли?

– Я не видела, чтобы он уходил, – ответила Эдна Снагге.

– О, хорошо, тогда просто позвоните мистеру Брэйдингу. – Она повернулась к майору Констеблю. – Что ты будешь делать, Джек? Я не задержусь. Я не знаю, зачем Льюис хотел меня видеть.

Джек Констебль засмеялся.

– Разве он не хочет всегда тебя видеть?

Она скорчила гримасу.

– Не глупи! В общем, я скажу ему, что мы собираемся играть в теннис, а затем пойдём купаться. Его не интересует ни то, ни другое, поэтому жаловаться ему не на что. Я быстренько выясню, что он хочет, и тут же вернусь обратно. Могу обещать, что пообедаю с ним – тогда он сохранит спокойствие.

Они говорили, небрежно игнорируя Эдну Снагге. Она могла быть стулом, или столом, или мухой на стене. Скверные манеры, по её мнению. Но она не стала уподобляться беседующим, а покачала головой, сняла трубку и позвонила в пристройку.

– Ну, пока, – бросила Мэйда Робинсон, и её белое платье скрылось за углом.

Мистер Брэйдинг ответил на звонок. Это означало, что мистер Моберли отсутствовал. Мистер Брэйдинг не стал бы снимать трубку, если бы секретарь был на месте. Эдна Снагге сказала:

– Я говорю из бюро, мистер Брэйдинг. Миссис Робинсон попросила меня позвонить вам. Она только что вошла в пристройку.

Она повесила трубку и выглянула в зал. Майор Констебль взял газету и читал её, стоя. Мисс Снагге подумала: если бы она была Мэйдой Робинсон, с деньгами или без денег, она дала бы мистеру Брэйдингу от ворот поворот, раз вокруг имеются такие парни. Ходят слухи, что он был десантником. То, что им пришлось пережить, ужасно – прыжки из самолётов и всё такое. Стоит подумать об этом, и чувствуешь себя так, будто у тебя внутри пустота. Майор Констебль, очевидно, очень смелый. Да и майор Форрест, конечно. Просто стыд так разводиться – как может девушка пойти на это? Что-то в нём заставляет думать: ты готова сделать всё, о чём бы он тебя ни попросил. Забавно: она приехала сюда и снова называет себя мисс Мэйнуоринг, и они общаются достаточно дружески. С этими разводами вечно какая-то путаница. Хоть что-то, да пойдёт не так.

Майор Констебль отложил газету, прошёл по коридору туда, где дверь кабинета вела в стеклянный проход, а затем вернулся обратно. На этот раз он направился к окну над стойкой и спросил, посмеиваясь:

– Когда вы говорите, что тут же вернётесь, как долго это обычно длится?

– По-разному, – смиренно ответила мисс Снагге.

– То есть?

– Зависит от того, кому я это сказала.

Он снова рассмеялся.

– Ну, предположим, вы разговаривали с мистером Брэйдингом.

В голосе мисс Снагге появился холодок.

– Мистер Брэйдинг не разговаривает с персоналом.

Он взглянул на висевшие у неё над головой часы, одни из тех больших старых настенных часов, которые отличаются на редкость точным ходом.

– Что ж, она ушла семь минут назад. Вполне достаточно, чтобы предупредить, что ты будешь играть в теннис, и вернуться обратно, не так ли?

Он ещё не закончил фразу, и тут Мэйда вышла из-за угла. Она посмотрела на своё запястье и охнула:

– О, Джек, я оставила там сумку. Бегом назад и принеси её! Я позвоню Льюису и скажу ему, что ты придёшь.

Констебль засмеялся, дёрнул плечом и удалился, бросив на прощание:

– Почему женщины вечно где-то оставляют свои сумки?

Мэйда тоже засмеялась.

– Он прав, согласны? – заметила она Эдне Снагге. – Но у нас попросту нет такого количества карманов, которое есть у мужчин. Если бы я была так обклеена всеми этими штучками, как сильный пол, в сумке не возникло бы нужды. – Она хрипло рассмеялась. – О, вообще-то нет. Купальный костюм в карман не уложишь, не так ли? Это испортит фигуру, не говоря уже о том, что вымокнешь с головы до пяток.

Не переставая болтать, она зашла за стойку.

– Я просто хочу поговорить с мистером Брэйдингом. Это внутренний телефон? Как вызвать Льюиса? О, кажется, знаю. Вот так, да?.. Алло, алло!.. Я всё правильно сделала? Никто не отвечает… А, вот и он… Алло, алло! Это ты, Льюис? Послушай, милый, я оставила свою сумку… Да – на столе. Джек пошёл за ней. Просто впусти его… О, уже? Я – что? Как ужасно с моей стороны! Не надо так злиться – я больше не буду… Ну, Льюис, правда!.. Нет, я не думаю, что тебе следует так разговаривать со мной. Любой может ошибиться – наверно, и ты не без греха… Нет, сейчас, возможно, и нет, но когда ты был в моём возрасте… О, Льюис, не надо! Я не это имела в виду. Джек там? Потому что я не думаю, что тебе очень приятно ругать меня, когда он слушает… О, он ушёл? Тогда мне лучше повесить трубку. Всего хорошего, дорогой. Будь умницей. Увидимся вечером.

Она повесила трубку и повернулась к Эдне с выражением комического ужаса на лице.

– Ему не требовалось идти и впускать Джека, потому что я оставила дверь открытой! Я обозлилась, потому что Льюис был занят, и, очевидно, захлопнула эту жалкую перегородку слишком сильно или не так, как полагалось. Боже мой, надеюсь, он забудет об этом к вечеру! Я совершила худшее преступление в мире, видите ли. Вы не слышали, что он говорил? Вы думаете, он сильно разозлился? Если да – у нас будет весёленький вечерок!

Эдна Снагге покачала головой.

– Я не разобрала ни единого слова, только слышала голос.

Мэйда засмеялась и пожала плечами.

– Какая разница? – улыбнулась она. – Мужчины гораздо легче выходят из себя, нежели мы, и даже не собираются это скрывать. Лично я не думаю, что Льюис действительно разозлился. Он просто хочет, чтобы на меня произвела должное впечатление святость Коллекции. Вы видели её?

– Нет, миссис Робинсон.

Мэйда задумчиво протянула:

– Там есть несколько замечательных вещиц. Изумруды – я обожаю изумруды. А какой у вас любимый камень?

Эдна Снагге задумалась.

– Я не знаю… это нужно обдумать – я имею в виду, в зависимости от времени и места, и что тебе к лицу…

Мэйда ухмыльнулась.

– К лицу! Чёрт возьми, как скучно это звучит!

Пока она говорила, появился лениво шагавший майор Констебль с большой белой пластиковой сумкой, свисавшей с его руки.

– Она? – поинтересовался он.

Мэйда расхохоталась.

– Дорогой! Думаешь, она принадлежит Льюису или Джеймсу Моберли? Там мои купальные принадлежности. Пошли уже!

Эдна смотрела, как они выходят на солнечный свет, задержавшись на мгновение, чтобы забрать свои теннисные ракетки с террасы. Она задумалась, какое кольцо у неё будет, если помолвка с Биллом Морденом действительно состоится. Миссис Робинсон может смеяться, пока не лопнет, но если ты помолвлена, то кольцо носишь всё время, и следует думать о том, как оно сочетается с различными предметами твоей одежды. В основном мисс Снагге отдавала предпочтение синему цвету. Она посмотрела на своё аккуратное платье с большими белыми пуговицами. Цвет морской волны, или тёмно-синий, или один из тех симпатичных серо-голубых оттенков – всегда хорошо выглядят, и к ним подходит сапфир. Если бы она обручилась с Биллом, то предпочла бы сапфировое кольцо.