Текст книги "Коллекция Брэйдинга (ЛП)"

Автор книги: Патриция Вентворт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

ГЛАВА 5

В машине Стейси сказала себе, что вела себя, будто загипнотизированный кролик. Но что она могла сделать? Невозможно продолжать отказываться без объяснения причин. Невозможно что-либо объяснить при наличии настороженных ушей Теодосии Дейл, толстой женщины и трёх детей, пожиравших шоколад. Она спешно заставила себя успокоиться. Гораздо лучше будет продолжать всё в том же духе. Приехать в Уорн-Хаус, спокойно поставить миссис Констэнтайн перед фактом и сесть на утренний поезд. Ничего страшного в том, чтобы провести ночь в доме Льюиса Брэйдинга. Даже не нужно спускаться к ужину. Неизмеримо лучше и достойнее, чем сцена на вокзале. Голос леди Минстрелл прорвался сквозь мысли Стейси:

– Мы учились в школе вместе с Досси. Её отец был директором. У неё есть маленький старый дом в деревне, и она знает всё обо всех. Я попросила её прийти сегодня вечером. Моя мама тоже любит знать обо всём, что творится вокруг.

Стейси не могла сообразить, как тут ответить.

Леди Минстрелл продолжала разливаться соловьём – школьные годы, доброе сердце Досси, острый язык Досси.

– Она действительно лучшая подруга в мире, но, конечно, всегда была до ужаса любопытной[11]11
  В оригинале, по-моему, игра слов: knowing можно перевести не только как «знающий» и «понимающий», но ещё «ловкий» и «хитрый».


[Закрыть]. И никогда не носит ничего, кроме этих толстых пальто и юбок – что зимой, что летом. Я не знаю, как ей это удаётся в такой жаре. Ну вот, мы уже почти в Уорне – там, вниз по склону. Такая красивая деревня. На самом деле жаль, что Досси осталась на чаепитие в Ледстоу – мы могли бы подвезти её, но там есть довольно удобный автобус. Посмотрите – вот и Уорн-Хаус, на полпути вверх по склону на другой стороне среди деревьев. В такую жару путешествовать очень утомительно, согласны? Так что чай нам обеим не помешает.

Стейси чувствовала, что ей понадобится больше, чем чашка чая, чтобы переступить порог Уорн-Хауса. Льюис Брэйдинг был не просто кузеном – он постоянно находился в доме. Стейси и Чарльз летним вечером ехали из Солтингса к нему на ужин, лавируя между деревьями – точно так же, как эта машина сейчас – и, как только они увидели дом, Чарльз снял руку с руля и слегка прикоснулся к её щеке:

– Не унывай, дорогая, завтра будет то же самое. И вообще, в чём дело?

– Я ему не нравлюсь.

Вспыхнула улыбка – мимолётная, шаловливая, обаятельная.

– Он никого не любит – сильно. То, что раньше было его сердцем, полностью забито Коллекцией – и больше там ни для чего нет места.

– Как мрачно…

В ушах звучал смех Чарльза:

– Выше нос! Мир состоит из разных людей.

Сцена промелькнула у неё перед глазами в одно мгновение – они оба были полны теплом и счастьем и жалели Льюиса Брэйдинга, которому приходилось мёрзнуть. Она потрясла её до глубины души, потому что спустя два дня Стейси саму сковал мороз – жестокий мороз, убивающий живое сердце.

– Приехали, – облегчённо выдохнула леди Минстрелл. – Мы пойдём прямо к матери. Она жаждет увидеть вас.

Окна в гостиной миссис Констэнтайн глядели сквозь верхушки деревьев на море, невероятно синее и под абсолютно безоблачным небом. Сама миссис Констэнтайн удобно устроилась у окна в огромном кресле, уместив ноги на вышитой подставке. Красивые ноги, и их хозяйка гордилась «единственной очаровательной чертой, которой я когда-либо обладала, так что не удивляйтесь». Стейси увидела их прежде, чем всё остальное – очаровательные, элегантные ноги в очаровательных, элегантных туфлях. А затем – неуместно бесформенную фигуру и умное, уродливое лицо с уплощёнными чертами лица, большим подбородком, широким ртом и удивительно блестящими глазами.

И этот первый взгляд напомнил ей жабу – большое сгорбленное тело, прямая посадка головы, широкий рот и глаза, пусть и не выпуклые, как у жабы, но чем-то неуловимо похожие…

Внезапно Стейси поняла, что именно вспомнила. Слова пронеслись в её голове:

 
«Подобна мерзкой ядовитой жабе,
Что ценный камень в голове таит». [12] 12
  У. Шекспир. «Как вам это понравится». Акт 2, сцена 1. Перевод Т. Щепкиной-Куперник. Согласно средневековому поверью, в голове жабы находится драгоценный камень, обладающий целебными свойствами. Камни, напоминающие по цвету и форме жабу, считались родственными этому драгоценному камню и употреблялись как талисманы, предохраняющие от всех болезней.


[Закрыть]
 

Глаза Майры Констэнтайн напоминали сказочную драгоценность, полную чёрного огня. Голос был почти так же глубок, как мужской:

– Ну, Милли? – А потом: – Добрый день, мисс Мэйнуоринг. – Она протянула руку, оказавшуюся квадратной и сильной. – Я не встаю, потому что не желаю разыгрывать спектакль. Подойдите, сядьте и посмотрите на меня. Я – старая уродливая чертовка, но, полагаю, вам надоело рисовать смазливые мордашки. Девушки слишком похожи друг на друга, особенно в наши дни – одежда, фигуры и цвет лица планируются, контролируются и производятся серийно. Хет, позвони, пусть несут чай! – Она махнула рукой. – Моя дочь Хестер. – Затем, с гримасой: – Мисс Констэнтайн.

Стейси пожала руку высокой прихрамывающей женщине. Похожа на леди Минстрелл, но не более того – старше, мягче, запуганнее, без цвета и индивидуальности. Стейси взглянула на неё и поняла, что Хестер Констэнтайн нечего надеяться на что-то иное, пока её мать находится в комнате. Даже если бы она носила алое платье, а старая Майра – чёрное, её бы не заметили. Но Майра выставила напоказ свободную куртку из вишнёвого шелка поверх весёлого платья в цветочек. Она пристально посмотрела на Стейси.

– Ну, что скажете? Станете рисовать меня?

Самый подходящий момент, чтобы объяснить – она просто не может остаться, это совершенно невозможно. Майра Констэнтайн в нескольких словах уместила вопрос, не слишком ли она уродлива для портрета, и если Стейси заявит: «Я должна вернуться в город», это будет равносильно утверждению: «И ещё как!» Лживому утверждению. Старая Майра представляла собой просто феноменальный объект для художника – в этой красной куртке, с пышными седыми волосами, обрамлявшими лицо ярмарочного уродца. И художник в Стейси взял верх. Её глаза засияли, когда она наклонилась вперёд и произнесла самым убедительным тоном:

– О, правда? С удовольствием! Вы просто созданы для портрета!

Майра Констэнтайн усмехнулась.

– Вот это дело! А теперь поболтаем. – Она на мгновение повернула голову. – Милли, вы с Хет можете пойти и выпить чаю в гостиной. А мы с мисс Мэйнуоринг поговорим.

Высокая внушительная леди Минстрелл подошла, положила руку на плечо матери и сказала: «Да, мама» голосом послушной маленькой девочки. Принесли чай, и они с сестрой вышли.

Миссис Констэнтайн взяла на себя руководство трапезой. Надо признать, это было основательное чаепитие. Когда она не наливала чай, то с удовольствием ела, и при этом наливала чай и ела, с трудом переводя дыхание.

– Достаточно просто заварить хороший чай. Мне всегда нравился мой чай, и так будет и впредь. «Позабудьте про свои коктейли», – вот что я всем им сказала. «Забирайте их ко всем чертям, и скатертью дорога! – сказала я. – А мне хорошей чашки чая с лихвой хватает». – Она бросила злобный взгляд на Стейси. – Вульгарная старуха, да? Ну, я могу говорить как все люди, и даже хорошо, если захочу. – Голос и манера изменились мгновенно. – Я уверена, вы, должно быть, пережили ужасно жаркое путешествие, мисс Мэйнуоринг. Давайте возьмём по одному из этих маленьких бутербродов и поговорим о погоде. – Она с усмешкой откинулась назад. – Ну вот – я могу говорить точно так же, как Минстреллы, если захочу. Знаете, родственнички Милли прекрасно воспитаны и чертовски скучны. И она под них подстроилась. «Да, мама. Нет, мама. Дорогая мама, пора отдыхать». – Перевоплощение было идеальным.

– Ха! – резко выдохнула Майра Констэнтайн. И добавила: – Ну ладно, она хорошая дочь, как и Хет. Беда в том, что я не выношу скуки.

Пока она осушала чашку чуть ли не кипящего чая, её чёрные глаза были прикованы к лицу Стейси. «Будет ли от тебя какой-либо толк? – спрашивали они. – Собираешься ли ты меня развлечь? Я не знаю, но собираюсь выяснить. Сумею ли я тебя шокировать? И этого не знаю, но увижу».

Она поставила на столик свою чашку и снова наполнила её.

– Ещё не допили?

– Слишком горячий, – ответила Стейси, встречаясь с вопрошающим взглядом, открытым и ясным, с тенью усмешки. Казалось, он приглашает к продолжению разговора.

Так это или нет, но Майра Констэнтайн внезапно выстрелила острым вопросом:

– Ну, что вы знаете обо мне?

– Вы Майра Констэнтайн…

– И что?

– Величайшая эстрадная артистка, которая когда-либо существовала в нашей стране.

Майра кивнула.

– Я всех пришибла, – согласилась она. – Знаете, где я начала? В трущобах. Пьяный отец; измождённая, измученная мать; семеро детей, появившихся один за другим со всей возможной скоростью. Четверни близнецов тогда ещё не изобрели, а то у бедной мамы обязательно бы родилось несколько. Девять человек в подвальной кухне – какое уж тут воспитание? – Она коротко рассмеялась. – Что Милли, что Хет – обе бы остались там. А я вот вышла – протолкнулась в пантомиму. Представляете меня в роли феечки? Вот так я и начала. «Держи эту крошку подальше! Она так уродлива, что взглянешь на неё и начнёшь заикаться», – вот что сказал режиссёр. И они посадили меня в задний ряд, и я корчила рожи детворе, смеявшейся надо мной. Вот так. – Широкий рот раскрылся и как-то изогнулся, демонстрируя замечательные зубы, сильные, белые и острые. Глаза ушли вглубь и дико скосились к носу, уши под причёской огородного пугала чудовищно задрожали.

– До сих пор выходит, – самодовольно заявила Майра Констэнтайн. – После того, как у троих детей случился нервный срыв, они взяли меня за шкирку и спросили, что я натворила, поэтому я снова состроила гримасу. Это увидел старый Сим Пёрселл – он случайно проходил мимо. Он вынул сигару изо рта и буркнул: «Возьми её на роль чертёнка, чтоб её! Ей и грима не надо». Так они и сделали, и у меня появился эдакий танец – «прыг, да скок, да вбок» – главное, не забывать корчить рожи. А чуть погодя он взлетел до небес, не хуже, чем танцы фей. Каждый раз сносил крышу. Вот как я начала, и вот как узнала, что быть уродливым стоит, если ты достаточно уродлив. – Она сделала паузу и добавила глубоким задумчивым тоном – Я была чертовски уродлива. Выпейте ещё чашку чая, дорогая.

В глазах Стейси плескался смех.

– Продолжайте, – протянула она чашку.

– Вы ещё много чего услышите, – проворчала в ответ Майра Констэнтайн. – Я не могу замолчать, даже если захочу, поэтому и не пытаюсь. Только играть следует честно, так что теперь ваша очередь. Почему вы бросили Чарльза Форреста?

Стейси показалось, будто её ударили по лицу. Она выдохнула: «О…» и «Вы знаете!» Одна из тех фраз, идиотизм которых осознаёшь почти сразу. Стейси держала полную чашку в руке. Ей пришлось поставить чашку на стол – так её затрясло.

– Знаю? – переспросила Майра Констэнтайн. – Конечно же, знаю! Вот почему я захотела посмотреть на ваши работы. Я сказала Хет: «Если у девчонки хватило духу бросить Чарльза Форреста, это нечто. И я посмотрю её рисунки», – вот что сказала я. И когда я увидела их, мне понравилось. Там был один старик, похожий на старую злобную дворнягу, рычащую над костью. «Здо́рово, – сразу сказала я Хет, – и я не против, чтобы эта девушка нарисовала меня». И она ответила: «О, мама…» – как и всегда. И я позвонила Милли и приказала ей заняться этим. Хочу отметить: мои девчонки всегда делают то, что им говорят. А теперь вы расскажете мне, почему ушли?

Стейси снова обрела равновесие и подняла свою чашку чая.

– Вы действительно думали, что я расскажу? – спросила она.

Майра усмехнулась.

– Вы никогда не сможете рассказать.

Стейси порозовела. На этот раз – потому, что разозлилась.

– Я никогда бы не приехала, если бы знала, что вы будете в Уорне. Мне бы следовало вернуться прямо в город из Ледстоу.

– Почему же вы не вернулись?

– Там были мисс Дейл и шофёр. Я думала…

Чёрные глаза, казалось, насмехались над ней.

– Да?

– Я хотела приехать и объяснить… вам.

– Но только что вы выразили желание рисовать меня.

– Вы просто захватили меня.

Квадратные уродливые руки захлопали в ладоши, сверкнул большой бриллиант. Широкий рот улыбнулся.

– Вот так я и оказалась там, где оказалась – я хватала встречных и выкидывала. Поверьте, это лучше, чем позволить им сбить вас с пути. Кто-то однажды начал шипеть на меня – мол, сплошное надувательство. Сказать вам, как я поступила? Топнула ногой и заорала: «Кончай чушь молоть! Я намного лучше, чем ты думаешь! Я покажу тебе!» И я им показала! И заставила кричать «браво!» ещё до конца номера. – Она сменила манеру разговора на приветливую. – И что, вы собираетесь позволить им выгнать себя?

– Я не понимаю, как я могу остаться.

Майра пожала плечами.

– Решайте сами. Работа стала бы для вас изрядной рекламой – вам это известно не хуже, чем мне. Если хотите, можете спрятаться в кусты – но ведь у вас имеется такое же право находиться здесь, как и у всех прочих, не так ли?

Стейси снова всё больше захватывало. Она не хотела поддаваться этому влечению, но не могла удержаться. Она пыталась разозлиться, но безрезультатно. Она хотела нарисовать Майру Констэнтайн в вишнёвой куртке – хотела больше, чем чего бы то ни было за последние три года. Она подняла руки и сказала:

– Это нечестно – мне следует уехать. Но я не уеду. Я должна писать вас.

ГЛАВА 6

Они пошли обедать всей компанией и заняли столик у окна. Самый лучший стол – с этого места открывался самый лучший обзор. Можно было бросить взгляд поверх лужайки сквозь щель между стволами деревьев, обрамлявших широкое гиацинтовое море, а можно – осмотреть вытянутую комнату и увидеть всех, кто приходит, уходит или сидит за другими столами, погрузившись в беседу. Ни одного вечернего платья – только лёгкая летняя одежда[13]13
  В то время (пятидесятые годы двадцатого века) в Англии ещё сохранялись отголоски древних традиций – переодеваться к обеду и ужину.


[Закрыть].

Затем к ним присоединилась Теодосия Дейл. Она сняла чёрную фетровую шляпу, но осталась в угольно-сером твиде, который так сочетался с её шевелюрой. Никто не мог назвать его уместным, но каким-то образом этот костюм так неразрывно связывался со своей хозяйкой, что было трудно представить её в чём-либо ещё. То, что она когда-то танцевала в этой комнате в платье из розового тюля – одна из тех невероятных вещей, которые разум отвергает, но многие из присутствовавших хранили воспоминания о том, как ожидалось, что мисс Дейл станет хозяйкой Уорн-Хауса и женой Льюиса Брэйдинга. Здесь Брэйдинг давал бал в её честь, а в обручальном кольце сверкал знаменитый рубин… Всё это было очень и очень давно.

Мисс Дейл вошла в комнату, поздоровалась с гостями небрежным кивком, села на стул, отмахнулась от супа и, просматривая меню, заявила, что ей всё равно, что есть, лишь бы что-то холодное.

– Лобстер под майонезом, – заказала Майра официанту. – Да, всем, кроме мисс Констэнтайн. Ума не приложу, откуда у неё нелады с пищеварением. Слава Богу, я всегда получала удовольствие от еды. В детстве мне её вечно не хватало. Нет ничего лучше, чем обшаривать подвал в поисках хлебных корок, чтобы получить удовольствие от лобстера.

– Мама, дорогая! – только и произнесла леди Минстрелл. И тут Льюис Брэйдинг появился в комнате и подошёл к маленькому столику у стены. Майра помахала рукой. Он посмотрел на них, чопорно поклонился и уселся.

Теодосия Дейл вообще ничего не заметила. Она усердно извлекала лобстера из раковины. Если бы Брэйдинг подошёл к столу, она бы просто бросила: «Привет, Льюис!», не отвлекаясь от своего занятия. Когда живёшь в деревне, поневоле преодолеешь неловкость от встречи с кем-то, за кого некогда рассчитывала выйти замуж.

Стейси не понимала, узнал он её или нет. Он был холоден и скучен – он всегда был холоден и скучен, кроме тех случаев, когда говорил о Коллекции. Он выглядел так, как, вероятно, и все последние двадцать пять лет или около того: худой, прямой, как портновский метр, и явно выделяющийся среди окружающих. Ничуть не похож на Чарльза, но имелось нечто, вынуждавшее Стейси отрицать это отличие каждый раз, когда она смотрела на Брэйдинга. Все Форресты были яркими брюнетами, а его мать принадлежала к этому семейству. Но очарование Форрестов, несомненно, не коснулось его. Он выглядел так, как будто проглотил холодную кочергу – а много ли очарования в кочерге? Его взгляд скользнул по Стейси, как будто её здесь и не было. А чего она ожидала – что он бросится к ней и скажет: «Ах, Стейси, как чудесно!»? Она не могла сдержать быстрый неожиданный смешок.

Майра Констэнтайн оторвала взгляд от салата, который заливала майонезом, и хихикнула.

– Смеётесь, вот как? Подумайте о женщинах всего мира, готовых продать душу за бриллианты и прочую рухлядь, которые он запер за соседней дверью – и если бы он сам мог хоть что-нибудь из этого носить!

– Мама, дорогая! – повторила леди Минстрелл.

Хестер Констэнтайн только дважды подала голос. Она ела, тщательно выбирая кусочки. Один раз она попросила соли и один раз – уксус. На тарелке осталось полно еды.

Теодосия Дейл не умолкала, излагая полный каталог рождений, помолвок, браков и смертей и добавляя истории о том, как кто-то с кем-то не поладил, почему, что и как причастные к этим событиям люди сказали и сделали, и что подумали об этом их друзья.

В двери, расположенные слева, вошла группа из четырёх человек и направилась к пустому столу справа. Две женщины и двое мужчин. Одна из женщин и один из мужчин были незнакомы Стейси. Она увидела рыжие волосы, чёрное платье, жемчужную нить… широкие плечи, обожжённое солнцем лицо, ярко-голубые глаза, добродушную улыбку… А затем – Лилиэс Грей с льняными волосами, уложенными в высокую причёску, хрупким, нежным взглядом… и позади – высокую тёмную уродливую фигуру Чарльза. Лилиэс была в белом. Она выглядела намного лучше, чем три года назад – лучше накрашена, лучше одета, лучше ухожена. Никто бы не догадался, что она на три года старше Чарльза. Её белизна, её незапятнанность и алая нить её губ плясали пятнами перед глазами Стейси. Когда взор прояснился, она увидела Чарльза. Он выглядел точно так же, как и прежде. И это невозможно было вынести.

Он бросил: «Привет, Льюис!», проходя мимо стола, где сидел Льюис Брэйдинг. И тогда Майра Констэнтайн махнула ему рукой, и он подошёл прямо к окну.

Голос Майры разнёсся по всей комнате:

– Как это мило! Но что ты здесь делаешь? Вас уже не заставляют работать в армии?

Чарльз ответил:

– Иногда нас отправляют в отпуск, если нет войны. – Затем чуть повернулся и сказал, вежливо и заурядно: – Привет, Стейси!

Казалось, щёлкнули стальные зубья мышеловки. Но Стейси тут же охватила слишком сильная злость, чтобы испытывать что-то ещё, потому что Майра Констэнтайн устроила ловушку, куда она и попалась, как кролик, чьим именем называла себя сегодня днём. Что ж, если они думают, что увидят, как она сопротивляется, пусть продолжают думать и дальше. Она взглянула на Чарльза и произнесла, тихо и небрежно:

– Привет, Чарльз, как дела? – И всё.

– Набираюсь сил, – ответил он, а затем отошёл и сел рядом с Лилиэс Грей.

– Вот так сюрприз! – выпалила Майра Констэнтайн. Она посмотрела на Теодосию Дейл. – Ты знала, что он здесь, Досси?

Мисс Дейл быстро кивнула.

– Уже два дня. Он в отпуске.

Майра громко обратилась к соседнему столу:

– Где вы остановились, Чарльз?

– На верхнем этаже Солтингса. Оставил себе там квартиру.

– Конечно, – согласилась Майра. – Надо же куда-то девать вещи. – Она повернулась к своим соседкам. – Они понастроили в Солтингсе чудесные квартиры – две комнаты, три, четыре, и кухонька. Платите деньги и выбираете. У мисс Грей трёхкомнатная. – Она снова возвысила голос. – Какая у вас квартира, Чарльз, двух– или трёхкомнатная?

Улыбка, придававшая его уродству бо́льшую привлекательность по сравнению с другими мужчинами, заставила вздрогнуть сердце Стейси. Так было всегда, и она считала, что так и будет всегда. Это не имело ничего общего с любовью, уважением или даже симпатиями – просто физический рефлекс. Просто Чарльз.

Он отозвался:

– Две комнаты. Но довольно роскошные. А также кухня и ванная.

Леди Минстрелл вздохнула:

– Дорогая мама!

ГЛАВА 7

А потом все танцевали в комнате, которая раньше была библиотекой. Там по-прежнему находились книги: большие, изящно переплетённые тома «Истории упадка и разрушения Римской империи» Гиббона[14]14
  Эдуард Гиббон (1737–1794 гг.) – британский историк и мемуарист.


[Закрыть] и «Британской энциклопедии», а рядом с ними сомкнутые ряды викторианских романистов – Скотт[15]15
  Вальтер (Уолтер) Скотт (1771–1832 гг.) – всемирно известный шотландский прозаик, поэт, историк, собиратель древностей, адвокат. Считается основоположником жанра исторического романа.


[Закрыть], Троллоп[16]16
  Энтони Троллоп (1815–1882 гг.) – английский писатель, один из наиболее успешных и талантливых романистов Викторианской эпохи.


[Закрыть], Чарльз Рид[17]17
  Чарльз Рид (1814–1884 гг.) – английский романист и драматург, чрезвычайно популярный в третьей четверти XIX века как в Англии, так и в России, основательно забытый к началу XX века.


[Закрыть], Диккенс[18]18
  Чарльз Диккенс (1812–1870 гг.) – английский писатель, романист и очеркист. Классик мировой литературы, один из крупнейших прозаиков XIX века.


[Закрыть], Теккерей[19]19
  Уильям Мейкпис Теккерей (1811–1863 гг.) – английский писатель-сатирик и публицист, мастер реалистического романа.


[Закрыть] и другие. На них не было пыли – в Уорн-Хаусе соблюдался неукоснительный порядок – но, вероятно, прошло лет пятьдесят с тех пор, как кто-либо брал один из томов, чтобы прочитать его.

Стейси, намереваясь ускользнуть наверх, вдруг обнаружила, что поддерживает Майру Констэнтайн с одной стороны, а леди Минстрелл – с другой. А Хестер Констэнтайн удалось ускользнуть. Майра весила пятнадцать стоунов[20]20
  1 стоун – британская единица измерения массы, равная 14 фунтам или 6,35029318 килограммам. 1 унция – 20–28 граммов.


[Закрыть], и ни унцией меньше. Не то, чтобы она хромала, но, как сама выражалась, была малость слаба в коленках. Она медленно прошлась по террасе, после чего выразила намерение отправиться смотреть танцы.

По обеим сторонам комнаты находились окна, ютившиеся между полками и обставленные удобными сиденьями. Женщины почти достигли ниши, выбранной миссис Констэнтайн, и тут Майра приветствовала приблизившегося к ним человека:

– Моберли! Я так хотела вас увидеть! Куда это вы собрались?

Худощавый и слегка сутулый мужчина, темноволосый, впалые щёки. Черты лица симпатичны, но морщины вокруг глаз и рта слишком глубоко прорисованы для его возраста – тридцать, тридцать пять или, может быть, ещё на пять лет больше. Мужчина не должен так выглядеть в сорок. Когда он заговорил, что-то в его голосе подсказало, что мистеру Моберли, вероятно, пришлось обучаться ведению разговора в любезной манере.

– Чем я могу помочь вам, миссис Констэнтайн?

– Я сломаю руку мисс Мэйнуоринг. Вы можете подвести меня к креслу и с грохотом швырнуть на него. Когда-нибудь я разрушу один из этих диванов. Ну вот, так-то лучше. Милли к этому привыкла, а мисс Мэйнуоринг – нет, и с фактом не поспоришь.

Мистер Моберли умело исполнил свою роль. Возможно, не впервые. Когда он выпрямился, Майра схватила его за рукав.

– Вы танцуете?

– Форрест попросил меня присоединиться к ним, но мне требовалось кое-что закончить для мистера Брэйдинга, а теперь я вижу, что у них уже есть четвёртый.

– Прибыл в последний момент – друг Чарльза, его зовут Констебль. Их столик был рядом с нашим – вот откуда я знаю. И нечего дуться – его не ожидали до завтра.

– Уверяю вас, миссис Констэнтайн…

Она добродушно рассмеялась:

– В этом тоже нет необходимости. А если вам нужна партнёрша – вот мисс Мэйнуоринг.

Стейси мило улыбнулась:

– Извините, я не танцую.

С таким же успехом она могла держать язык за зубами. Майра отмахнулась:

– Конечно же, танцуете! Что толку весь вечер сидеть и болтать с толстой старухой? Мы с Милли вполне устраиваем друг дружку, будучи дамами без кавалеров.

– Мама, дорогая…

Майра продолжала, ни на что не обращая внимания:

– И нечего отговариваться, что вас не представили должным образом. Это мистер Джеймс Моберли, секретарь Льюиса Брэйдинга. Он собаку съел на бриллиантах, изумрудах, рубинах, сапфирах и жемчугах. Слюнки текут от одной мысли, да? Значит – вперёд и танцевать!

– Если я буду иметь удовольствие… – начал Джеймс Моберли.

Он вряд ли мог сделать меньше, и, с учётом разыгравшейся сцены, выбор у Стейси был весьма невелик. Её одновременно разрывали дикая ярость и желание рассмеяться. В надежде обнаружить, что её чувства взаимны, она подняла глаза и встретила вежливый и обеспокоенный взгляд.

– Вы остаётесь у миссис Констэнтайн, мисс Мэйнуоринг?

– Я приехала, чтобы нарисовать её. Я пишу миниатюры.

– Это должно быть очень интересно.

Мистер Моберли был добросовестным танцором – не более того. В его обществе не удавалось легко парить в воздухе. Чарльз и Лилиэс, танцевавшие вместе, определённо парили. «И я танцую лучше, чем Лилиэс. Намного лучше», – вкрадчиво-злобно сообщила Стейси самой себе. А вслух спросила о Коллекции и узнала, что к ней добавили несколько интересных экземпляров.

Чарльз и Лилиэс вновь миновали Стейси и мистера Моберли. Они смеялись над тем, что только что сказал Чарльз. И вместе уплыли вдаль, в тёплой и весёлой атмосфере.

Стейси чуть ли не засыпала от скуки. Какое ей дело до того, что Льюис Брэйдинг обнаружил недостающие звенья, изъятые из ожерелья Олбани во время кражи в 1868 году? Джеймс Моберли рассказывал ей эту историю серьёзным тоном, и во время рассказа его танец переставал быть добросовестным.

– Вот так они и оказались среди всяческого хлама в деревенской ювелирной лавке страны с надписью: «Всё на этом подносе за шиллинг и шесть пенсов». Небольшая дужка и парочка звеньев. Ожерелье, как вам известно, украшено узором из настоящих «узелков любви»[21]21
  Ювелирные изделия «Узелки любви» относятся к викторианской эпохе. Как правило, выполнялись они из золота или были позолочены. Их изготавливали в виде причудливо завязанных узлов, как символов бесконечной любви.


[Закрыть]. Моё внимание привлекла форма дужки. Я вошёл и спросил, можно ли взглянуть на поднос. За прилавком стояла пожилая женщина, и, конечно, я сразу понял, что она вообще ничего не знала. Магазин принадлежал её отцу, который совсем недавно умер. А на подносе лежал мусор, раздобытый покойным на последней распродаже – масса всякой ерунды вместе с часами, за которыми он и охотился. Дочь сказала, что на распродажах всегда попадались хорошие часы. Естественно, я купил дужку, и когда я вернулся и показал её мистеру Брэйдингу – знаете, я в жизни не видел его таким взволнованным. «Ожерелье Олбани!» – тут же заявил он. И когда я вытащил его, так и оказалось – несомненно, я приобрёл отсутствующий фрагмент. – Он сбился с шага, наступил Стейси на ногу, извинился, после чего продолжил говорить о Коллекции.

Но даже самый длинный танец подходит к концу. К сожалению, лёд был сломан, и мистер Моберли не желал расставаться со своей аудиторией. Стейси почувствовала, что её терпение на пределе, и как раз в этот момент к ним подошёл Чарльз Форрест.

– Привет, Моберли! – усмехнулся он. – Итак, ты здесь. Я вижу, Стейси сжалилась над тобой. Думаю, не помешают перемены. Отправляйся и пригласи Лилиэс на следующий танец. Джек Констебль, кажется, сбежал с Мэйдой. – Он повернулся к Стейси. – Это рыжая девушка. Её зовут Мэйда Робинсон. Она новая жиличка в Солтингсе. У неё квартира рядом с Лилиэс. Какая-то вдова, но соломенная или настоящая, я не разобрал. Тебе лучше воспользоваться шансом, пока Джека Констебля нет рядом, Джеймс.

Джеймс Моберли терпеливо удалился. Чарльз некоторое время понаблюдал за ним, пробормотал: «Настал любви и радости черёд. Танцуйте же!»[22]22
  Дж. Г. Байрон. «Паломничество Чайльд-Гарольда». Перевод В. Левика.


[Закрыть], а затем обернулся:

– Потанцуешь со мной, Стейси?

То, что компанию, будто колоду карт, перетасовали именно с этой целью, было очевидно. Стейси ощутила приятное волнение, отвечая:

– Не думаю.

Его брови приподнялись.

– Сильно хромаешь? Я видел, как он чуть не раздавил тебя. Давай! Только подумай, как развеселится публика! И делись со всеми счастьем, мимо проходя![23]23
  «Делись со всеми счастьем» – песня из английской музыкальной комедии «Мистер Синдерс», увидевшей свет в 1929 году. Авторы – композитор Вивиан Эллис и поэт Клиффорд Грей.


[Закрыть] Не думаю, что у нас получится хуже, чем всегда.

Когда пластинка заиграла, его рука уже лежала на её талии. Они ритмично заскользили по полу. Да, они с Чарльзом плыли вместе, как обычно. Стейси услышала его глубокий вздох.

– Два ума – и одна мысль. Ты всё ещё танцуешь в унисон со мной.

Она бросила на него тяжёлый взгляд:

– Ты говоришь это всем, с кем танцуешь, так?

Уголок его рта дёрнулся. Чарльз сказал:

– С вариациями. Только в твоём случае это правда.

– Это один из вариантов, я полагаю.

Он покачал головой.

– О нет, дорогая, это как раз правда. Всем остальным я просто угождаю. Первейшая общественная обязанность гражданина. Я считаю, что у меня выходит довольно хорошо.

– О, да, – согласилась Стейси с тем же серьёзным взглядом.

Они проплыли по всей комнате, прежде чем он спросил:

– Что ты здесь делаешь?

Она покраснела. От злости, потому что в мире не нашлось бы иной причины. И приступила к объяснениям – как она надеялась, скучающим голосом:

– Я пишу миниатюру миссис Констэнтайн. И, конечно же, думала, что она живёт в Бёрдоне. Я уже собиралась выходить из поезда в Ледлингтоне, когда появилась леди Минстрелл и сообщила, что её мать внезапно решила отправиться в Уорн.

Чарльз кивнул.

– Она часто гостит здесь. Кажется, ей принадлежит основная часть акций клуба. Здесь очень прилично – намного лучше, чем в Бёрдоне, где не найдёшь современный персонал. Так что всё будет в порядке.

– Я бы не приехала, если бы знала, и я не хотела оставаться, но не могла объяснить в поезде в присутствии чужих. А потом, когда увидела миссис Констэнтайн, то почувствовала, что готова практически на всё, чтобы нарисовать её.

– Это для тебя первоклассная реклама – или я слишком приземлённо рассуждаю?

Стейси не могла сдержать ответный смешок. Всего лишь блеснувший в глазах, но, конечно, Чарльз уловил его. Она сказала с упрёком:

– Довольно-таки. Это невероятная удача – получить подобную натуру. – Затем, после наименьшей возможной паузы – Я не знала, что вы появишься здесь.

– Можешь расценивать меня как бонус. Повезло, не так ли? Что ж, теперь, когда и ты здесь, и я здесь, думаю, нам стоит поговорить о делах.

– Нам не о чем говорить.

– Возможно, тебе – но не мне. Назначаю тебе тайное свидание. Как насчёт чая завтра в Ледлингтоне? Там есть кафе, где интерьер шестнадцатого века погружён почти в полный мрак, и булочки совсем неплохи. Если ты сядешь на автобус в четверть третьего и выйдешь на следующей остановке за станцией Ледстоу, я тебя подвезу. Разумеется, можно поступить гораздо проще – пренебречь тайной свидания и позволить мне забрать тебя прямо отсюда, что, конечно, неизмеримо зауряднее.

Стейси почувствовала, что к лицу приливает кровь.

– Нет, я не буду.

Его причудливо изогнутая бровь приподнялась.

– Хочешь избежать даже намёка на скандал? Хорошо, дорогая, ты высказалась предельно ясно. Первая остановка за Ледстоу.

Румянец Стейси поблёк.

– Не думаю. Нам нечего сказать друг другу.

– Моя сладкая, мы же непрерывно болтаем. Лично я мог бы продолжать, не повторяясь, целую вечность. Тебе не нужно соревноваться со мной. Разве Соломон не говорил, что молчаливая женщина подобна золотому яблоку в серебряной оправе?

– Нет! – негодующе возразила Стейси. – Это сказал ты[24]24
  Парафраз библейского изречения: «Золотые яблоки в серебряных прозрачных сосудах (другой перевод – в серебряной оправе) – слово, сказанное прилично (уместно, верно)». Книга притч Соломоновых, 25:11


[Закрыть]!

– Может быть. Но ведь как верно! И как очаровательно просто. Я буду говорить, а ты – сидеть и есть булочки.

– Нет!

– Ну, я думаю, тебе же будет лучше. Мне действительно есть что сказать. Я буду ждать на первой остановке.

Музыка умолкла. Стейси почувствовала себя ограбленной. Они должны были танцевать, а не говорить. Между их шагами не стоял развод. Плавный, скользящий ритм мог заставить их забыться хотя бы на несколько минут. Но она не будет танцевать с Чарльзом снова. Стейси отрезала:

– Я немедленно ухожу. Я больше не хочу танцевать.

Чарльз продолжал держать её за руку.

– О, но ты должна протанцевать с Джеком Констеблем. Он не имеет права монополизировать Мэйду. Я хочу увидеть себя со стороны. Я вечно влюбляюсь в рыжеволосых, особенно если у них зелёные глаза. Привлекательна, не так ли? Что я не могу понять, так это нынешний статус Робинсона – то ли бестелесный, то ли призрачный, то ли опустившийся до простого поставщика алиментов. Вырви Джека из её рук и дай мне шанс узнать. Кстати, как ты себя называешь? Я слышал, что Майра говорила: «Мисс Мэйнуоринг»?