Текст книги "Коллекция Брэйдинга (ЛП)"

Автор книги: Патриция Вентворт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

– Я не следила! Я просто смотрела. И, Чарльз… он не мог пройти через дом, потому что дверь заперли после того, как ушёл последний гость. Я знаю, потому что сегодня утром поинтересовалась, как поступить, если я буду ужинать вне дома. Я спросила, могу ли я получить ключ, и они ответили утвердительно, но сказали, что надо предупредить заранее, иначе дверь будет заперта.

– Возможно, он предупредил.

– Нет, не предупреждал, потому что я спросила, не появлялся ли прошлой ночью какой-нибудь поздний гость. Мне ответили: нет, все ушли домой к двенадцати часам.

Чарльз с любопытством посмотрел на неё.

– Решила малость разнюхать, не так ли, моя сладкая?

Она покраснела.

– Да нет, ничуть. Я думала, что просто узнаю о наличии ключа.

– На случай, если я приглашу тебя на свидание! Как предусмотрительно!

– На случай, если я захочу выйти, и… в общем, всё как-то само собой получилось. Чарльз, я не думаю, что кто-то выходил из дома и прошёл через стеклянный проход к пристройке. Совершенно не думаю.

– Твоё мнение?

– Понимаешь, всё расплывчато… просто впечатление. Но я подумала… я действительно думала, что кто-то идёт из прохода в дом.

– Но ты сказала, что видела, как дверь пристройки двигалась, когда включился свет.

Она кивнула.

– Да, я знаю. Но я подумала, что за открытой дверью кто-то дожидался, пока человек войдёт в дом из коридора, а затем закрыл дверь и зажёг свет.

Чарльз пристально посмотрел на неё.

– Но ты не видела, что кто-то так поступает?

– Нет.

– А могло быть наоборот – кто-то вышел из дома, вошёл в пристройку и включил свет при входе?

Её голос дрожал и колебался, когда она ответила:

– Наверное, да.

– В таком случае, вероятно, это был Джеймс Моберли или сам Льюис.

– Тогда почему проход был тёмным? Я имею в виду, если всё в порядке.

– Было ещё светло, когда они подошли к дому, и поэтому забыли включить свет. Льюис тоже человек. Свет не включается из дома. Раньше включался, но, когда Льюис перестроил это место, он всё изменил. Все выключатели находятся со стороны пристройки.

Стейси поднесла руку к щеке. Румянец стал ослабевать.

– Тогда это было так, как я сказала, потому что свет горел, когда я легла в постель. Снаружи ещё не стемнело, но проход был освещён от начала до конца. Только кто-то в пристройке мог выключить свет после того, как я уснула.

Чарльз нахмурился и отвернулся.

– Возможно, Джеймс отсутствовал без разрешения, – коротко буркнул он. Затем, после паузы: – Наверное, в этом ничего нет. Но я скажу Льюису, что свет выключался.

ГЛАВА 11

Позже, когда они уже направлялись в Ледлингтон, Чарльз небрежно бросил:

– Кто этот бедолага?

– Что ты имеешь в виду? – не поняла Стейси.

– Тот, из-за которого ты потребовала у обслуги ключ – твой нынешний дружок, который собирается вытащить тебя из дома, чтобы прошвырнуться.

– Ну, ты сказал, что им окажешься ты.

– О нет, ты потребовала ключ у персонала до того, как я пришёл. Не стоит умалчивать – я весь дружеское внимание. Кто он?

– Почему ты называешь его бедолагой? – спросила Стейси.

И в тот самый момент, когда у неё вылетели эти слова, она поняла, что позволила Чарльзу отыграться. Что он и сделал – легко, лениво, улыбаясь собственному отражению в зеркале заднего вида.

– Мужская солидарность, дорогая.

Стейси прикусила губу. Ей следовало откусить язык, прежде чем она позволила рту открыться.

Неторопливый голос не умолкал:

– Держишь его про запас? Сообщи мне, когда назначишь день. Не лучший стиль – заявиться на вашу свадьбу, но буду расценивать это как возможность сделки. Я получаю для апартаментов серию хороших кастрюль по оптовым ценам. Сами квартиры уже обставлены. Так гораздо выгоднее, и легче избавиться от людей, если они тебе не нравятся. Как насчёт алюминиевого набора с двойной кастрюлей и соответствующими строчками на карточке, прикреплённой серебряной лентой: «Спасибо за память», или что-нибудь ещё в этом роде?

Стейси была слишком зла, чтобы говорить, но не собиралась оставить за Чарльзом последнее слово.

– Это звучит восхитительно. Я буду помнить, когда наступит твоя очередь. Полагаю, ты женишься тогда же?

– Полагаю, так. Но ты не против сказать мне, на ком я собираюсь жениться? Хотелось бы знать.

Стейси посмотрела в сторону. Он смотрел прямо на Ледлингтонскую дорогу, как будто хотел убить её. Чарльз в гневе был Чарльзом в гневе – в высшей степени уродливым, мрачным и волнующим зрелищем. Стейси овладело необузданное веселье. Она заявила:

– Очевидно, на Лилиэс.

Машина вильнула от одной обочины к другой. Чарльз выругался, выпрямился и рассмеялся.

– Ещё одна такая выходка, и мы из-за тебя окажемся в канаве! Лилиэс…

– Нет смысла говорить, что она твоя сестра, потому что это не так. Твоя мать удочерила её, а это совсем другое. Архиепископ Кентерберийский позволит тебе жениться хоть завтра.

– Я так не думаю, дорогая. У него имеются определённые представления о разводе[38]38
  В то время сам развод англиканской церковью, в общем, допускался. Но разведённые супруги больше не имели права венчаться в церкви – во всяком случае до того момента, пока один из «бывших» не скончается, оставив своего экс-благоверного вдовцом или вдовой.


[Закрыть].

– Всё равно – она не твоя сестра.

– Как скажешь. Но в Англии около двадцати миллионов других женщин, которые тоже не являются моими сёстрами. Знаешь, практически любая из них будет более вероятной кандидаткой, чем Лилиэс. Потому что, когда вас воспитывают, как брата и сестру, это, так сказать, въедается в мозг. – Он снова засмеялся. – Свет, что беспощадно озаряет трон[39]39
  Строка из стихотворения Альфреда Теннисона, посвящённого памяти принца-консорта Альберта, мужа королевы Виктории, умершего в 1861 году (это стихотворение предваряет сборник поэм «Королевские идиллии»). Альфред Теннисон (1809–1892 гг.) – английский поэт, наиболее яркий выразитель сентиментально-консервативного мировоззрения викторианской эпохи. Любимый поэт королевы Виктории. И мисс Мод Сильвер.


[Закрыть], – ничто по сравнению со светом, озаряющим детскую. Все ссоры миновали, все выдумки услышаны – какой смысл жениться?

Под шутливым тоном что-то крылось, но Стейси не могла понять, что именно. Она торопливо вставила:

– Я ни разу не лгала тебе.

– У тебя просто не было достаточно времени, дорогая, не так ли? Жизнь полна упущенных возможностей. Не переживай, в море полно хорошей рыбы[40]40
  Непереводимая игра слов. С одной стороны – аналог идиомы «Впереди у тебя имеется масса возможностей». С другой – фраза из комической оперы Гилберта и Салливана «Микадо»; поётся в арии, где утверждается, что на свете есть масса людей, готовых вступить в брак за сущие гроши. Гилберт и Салливан – театральное сотрудничество деятелей культуры викторианской эпохи: либреттиста Уильяма Гилберта и композитора Артура Салливана. В период с 1871 по 1896 год они создали четырнадцать комических опер (оперетт). Гилберт сочинил причудливые сюжеты этих опер, в которых всё «шиворот-навыворот» (англ. topsy-turvy), но каждый абсурд доводится до логического конца: феи вращаются в обществе британских лордов, флирт является преступлением, гондольеры претендуют на монарший престол, а пираты оказываются заблудшими аристократами. Салливан внёс вклад своей музыкой, легко запоминающимися мелодиями, передающими и юмор, и пафос.


[Закрыть].

– Я не лгу!

– Дефект в образовании. Но никогда не поздно исправить.

Он свернул на Рыночную площадь и остановился на парковке под статуей сэра Альберта Доуниша[41]41
  См. другие романы. Житель Ледлингтона, создатель сети Универсальных магазинов быстрой оплаты. Его статуя считается «одним из самых бесспорных скульптурных кошмаров Англии» («Ядовитые письма»).


[Закрыть]. Первый из знаменитых Универсальных магазинов быстрой оплаты располагался в одном из старых домов, в направлении которых сэр Альберт теперь махал пухлой рукой. Говорили, что он одет хуже, чем любая другая статуя в Британии. Сэр Альберт предпочитал наряжаться в свободном стиле, и скульптор передал этот стиль с героическим реализмом. Но Ледлингтон чтит его память, танцует в зале, который он построил, и посылает своих сыновей побороться за стипендии, которые он учредил.

Чарльз запер машину, взял Стейси за локоть и прошёл по булыжнику к «Кошке и Мышке». Заведение нахально обосновалось на этом месте около двадцати лет назад и обзавелось вывеской из кованого железа, где изображался свирепый зеленоглазый кот, изогнувший ужасные когти над маленькой сжавшейся мышью. Во дни Иакова I[42]42
  Яков (Иаков, Джеймс) VI Шотландский, он же Яков I Английский 1566–1625 гг.) – король Шотландии (с 24 июля 1567 года – под опекой регентского совета, с 12 марта 1578 года – единолично) и первый король Англии из династии Стюартов с 24 марта 1603 года (провозглашение королём в Эдинбурге 31 марта 1603 года). Яков I был первым государем, правившим одновременно обоими королевствами Британских островов. Великобритании как единой державы тогда ещё юридически не существовало, Англия и Шотландия представляли собой суверенные государства, имевшие общего монарха.


[Закрыть] в этом доме была лавка торговца тканями. Знатные дамы графства покупали там переливчатые шелка и прекрасный бархат из Лиона. А теперь здесь устроили чайную, разделённую на столько маленьких комнатушек, сколько было совместимо с безопасностью.

Чарльз не преувеличил царивший мрак, но уверенно разрезал его, направляясь к дальней стороне длинной комнаты. Здесь уединение обеспечивали оранжевые занавески и пальмы в кадках. В каждой маленькой экранированной кабинке находились жёсткая деревянная скамья-сундук, стол и два стула. Только стройные и ловкие могли втиснуться между столом и скамьёй. Слабый оранжевый свет мерцал тут и там между чёрными балками старого потолка.

Стейси устроилась на скамье и осталась в одиночестве. Чарльз пробормотал: «Лично выберу булочки» и исчез. Стейси оставалось лишь осознавать, какой же она оказалась дурой, заставив Чарльза задуматься о Лилиэс. Впрочем – может быть, да, а может быть, и нет. Если бы Чарльз страстно любил Лилиэс и собирался незамедлительно жениться на ней, он мог бы поступить именно таким образом. Беззаботное равнодушие – вот основная черта его поведения. Но он свернул вбок и едва не сбросил машину с дороги. Не просто так. Что-то выбило его из колеи, и он чуть не потерял контроль над машиной. А потом засмеялся. Она пыталась в точности вспомнить свои слова.

И продолжала вспоминать, когда с другой стороны колючей пальмы и пыльных оранжевых занавесок донёсся голос:

– О, да, Чарльз сыграет свою роль, если я этого захочу. – И довольный, злобный смешок.

Если бы Стейси пребывала в более нормальном настроении, то вспомнила бы, что Чарльз – одно из самых распространённых английских имён. Но она ни на мгновение не задумывалась – она пришла к выводу. Голос был низким, хриплым, имитировавшим интонации актрис из популярных фильмов, и Стейси показалось, что в нём звучат рыжие нотки. Она решила, что от Мэйды Робинсон её отделяют лишь дешёвая оранжевая занавеска и один-два пальмовых листа, и что Мэйда говорила о Чарльзе Форресте. Стейси призадумалась, не закашляться ли ей и не передвинуть ли стол, но не сделала ни того, ни другого. Что-то неразборчиво прошептал мужчина, а затем в разговор снова вступила женщина.

– Всё будет хорошо. Тебе не нужно беспокоиться – он сыграет… – Половина какого-то другого слова была прервана восклицанием: – Чёрт возьми, вот и он сам! Что нам делать?

На этот раз ответ мужчины прозвучал ясно:

– Мы всего лишь пьём чай. Даже Льюис…

– Заткнись! – прошипела женщина. – Мы уходим. Мы всё равно закончили.

Стейси остававшаяся на своём месте, увидела, как они появляются. Она была совершенно права. Мэйда Робинсон, в белом льняном платье, её волосы блестели медью под оранжевыми огнями. А мужчина – Джек Констебль. Встретив Чарльза на полпути среди маленьких столиков, они весело и торопливо поздоровались и исчезли.

Чарльз подошёл и поставил тарелку с булочками на стол. Стейси размышляла, что бы это могло значить, и держала язык за зубами.

У неё оставалось достаточно времени, чтобы переодеться, прежде чем Тони Коулсфут зашёл за ней. Он к тому же немного опоздал, за что всё время извинялся. Задолго до того, как они достигли Ледлингтона, стало очевидно, что вечер не будет успешным. Зайдя в «Корону и Скипетр», Тони пожаловался на сквозняк из высоких окон столовой, которые открывались сверху и могли быть закрыты только совместными усилиями трёх официантов. Дважды поменяв стол, он сгорбился и нарочито вздрогнул.

Еда оказалась не из лучших, но не такой уж плохой. Тони, ещё немного подрожав, начал рассказывать Стейси о гриппе, перенесённом прошлой зимой, и о том, чем тот грипп отличался от гриппа, которым, по мнению рассказчика, он заболевал сейчас. Коулсфут пришёл к мрачному выводу, что его ждёт гораздо худшее. Он ничего не ел, выпил три чашки чёрного кофе и в двадцать минут девятого объявил, что ему лучше пойти домой спать.

– Тётя сказала, что мне вообще не следовало выходить.

Стейси согласилась с мисс Коулсфут. Она не была готова к тому, чтобы оказаться в роли вампира, выманившего бедного Тони из кровати, но одного взгляда на злобную заботливую леди, открывшую им дверь, оказалось достаточно, чтобы она поняла: такова она и есть на самом деле.

– Ему вообще не следовало выходить! Я говорила ему об этом, но он заявил, что должен пойти на назначенную встречу. Абсолютно бездумно, на мой взгляд. Нет, вы ничего не можете сделать, мисс Мэйнуоринг. Марш в кровать, Тони! Чайник готов, и тебя ожидает горячее питьё и две грелки.

Ни в дальнейших словах, ни в действиях не имелось ни малейшего смысла. Тони кашлял так, что у него тряслась голова, и мисс Коулфут, монументальная и грозная, с удовольствием изжарила бы его спутницу в кипящем масле. Искренне радуясь тому, что такси осталось ждать на улице, Стейси забралась в машину и уехала в Уорн-Хаус.

ГЛАВА 12

Стейси хотела сразу же отправиться спать, но, когда она вошла в зал, там оказалось довольно много людей. Ведомые Льюисом Брэйдингом, они выходили из гостиной и двигались в направлении пристройки. Самого Брэйдинга окутывала аура значительности. Ещё до того, как леди Минстрелл схватила её за руку и заговорила, Стейси догадалась, что сейчас будут демонстрировать Коллекцию.

– Я не знаю, видели ли вы это когда-либо, но зрелище того стоит. Прекрасные вещи, у большинства из которых своя история. И копии всех действительно известных драгоценных камней.

Не успела Стейси ответить, как леди Минстрелл обратилась к Льюису:

– Мисс Мэйнуоринг только что вернулась. Можно ли ей присоединиться к нам?

Он обернулся, и Стейси встретилась с его холодными неприязненными глазами – гораздо более холодными и более неприязненными, чем в то время, когда она была женой Чарльза. Он чуть наклонил голову, проскрипел: «Конечно», и процессия продолжила движение по коридору. Стейси пробормотала что-то о намерении лечь спать, только чтобы услышать, как Майра Констэнтайн, шедшая сзади, отрезала: «Чепуха!»

Она оглянулась и увидела её, совершенно квадратную в малиновой парче, сопровождаемую Джеком Констеблем с одной стороны и дочерью Хестер – с другой. Майра искренне призналась:

– И вы их видели раньше, и я, но я всегда готова любоваться ими снова. Они пробуждают во мне зависть и желание обладать. Действует не хуже тоника.

Дверь в этом конце стеклянного прохода напоминала любую дверь для выхода в сад с боковой стороны дома; верхняя её половина была стеклянной, так что из холла дома просматривался весь коридор. Освещение не включали, поскольку солнце ещё не зашло, но Стейси слышала, как Льюис даёт пояснения:

– Я принимаю меры предосторожности, как видите. На закате мы включаем свет в коридоре… Мы? О, Моберли или я. У меня осталась гостиная с этой стороны дома… Да, эта дверь справа от меня. Это был мой рабочий кабинет, и я сохранил его за собой. Но мы с Моберли спим в пристройке… Нет, окон нет, но всё оснащено кондиционерами.

Они шли по коридору. С руки Брэйдинга свисала тонкая стальная цепочка. Он взял ключ, прикреплённый к ней, и открыл дверь в дальнем конце прохода. Эта дверь сильно отличалась от той, через которую только что прошли: металлическая, окрашенная в зелёный цвет – дверь не дома, а сейфа. За ней находился маленький вестибюль, а затем – вторая дверь, такая же крепкая.

Льюис продолжал объяснять:

– Всё здание защищено от взлома. Это единственный путь внутрь. Стеклянный проход был моей идеей. Любой, пожелавший вломиться в эти двери, будет обнаружен. Управление светом встроено в само здание – к нему нельзя добраться снаружи. По-моему, очень остроумно.

Распахнулась вторая дверь. Брэйдинг дотронулся до выключателя, и все вошли в ярко освещённую комнату, длинную, узкую, задрапированную от потолка до пола чёрными бархатными шторами. По бокам располагались витрины со стеклянными навершиями, а посередине, окружённый стульями, стоял похожий на старомодную лежанку длинный узкий стол, покрытый чёрной бархатной тканью. Обстановка в целом производила жуткое впечатление. Переход от сияния летнего вечера, где синеву моря и неба пронизывал золотой свет, был настолько велик, что вызывал нервное потрясение. В этой странной комнате горел яркий свет, но в его яркости не чувствовалось жизни. Впечатление, произведённое на Стейси три года назад, повторилось. Как и тогда, по спине пробежала дрожь, и возникло детское побуждение убежать прочь. Чьё-то дыхание взволновало волосы Стейси. Голос Чарльза пробормотал ей на ухо:

– Ритуальный зал…

Стейси едва не вскрикнула. Она не слышала, как он вошёл, и не знала, что за ней кто-то стоит. Она сдержала крик, но не смогла остановить дрожь, охватившую всё её тело.

Рука Чарльза опустилась на её плечо. Он снова пробормотал:

– Глупышка. Совершенно незачем выпрыгивать из собственной кожи.

Его рука излучала тепло сквозь тонкий шёлк платья. Прикосновение было мимолётным, но в душе Стейси мгновенно всё перевернулось. Кем бы ни был Чарльз, и что бы он ни совершил, но стоило ему прикоснуться к ней – и прошлое вернулось снова. Мысль промелькнула и исчезла. Стейси заставила себя выбросить её из головы.

Льюис Брэйдинг продолжал вещать, давая объяснения:

– Две двери слева от входа ведут в спальню Моберли и ванную комнату. Та, что по длинной стороне комнаты – в коридор к моим комнатам: спальне и лаборатории. А здесь, – он махнул рукой в направлении витрин, – очень интересная часть Коллекции: копии знаменитых камней. – Он остановился и процитировал, как и всегда в этот момент: – «Ты слишком дорог, чтоб тобой владел я[43]43
  У. Шекспир. Сонет 87. Перевод Н. Рыбалко. В оригинале – «thou art too dear for my possessing», то есть «ты слишком драгоценно/драгоценна/драгоценен для того, чтоб мне владеть тобой». В английском языке в большинстве случаев отсутствует род, поэтому фраза звучит совершенно одинаково, к кому бы ни обращался автор – к человеку или же к неодушевлённому предмету любого рода (в оригинале, естественно, обращение к любимой, так что в переводе, по идее, должен применяться женский род. Но приводимый мной перевод в точности соответствует контексту).


[Закрыть]». – Застенчивые нотки, прозвучавшие в его голосе, превратили поэзию в каламбур.

Все вокруг столпились, чтобы посмотреть, куда указывает Брэйдинг.

– Это, конечно, всего лишь копии, без огня и блеска оригиналов. Звезда Юга, найденная в 1853 году в рудниках Богагана бедной негритянкой[44]44
  Алмаз найден в Бразилии.


[Закрыть]. До огранки он весил двести пятьдесят четыре с половиной карата[45]45
  Карат – внесистемная единица массы, равная 200 мг (0,2 грамма). Применяется в ювелирном деле для выражения массы драгоценных камней и жемчуга.


[Закрыть]. Как видите, он имеет лёгкий розовый оттенок и является одним из самых красивых бриллиантов в мире… Кохинур перед огранкой весил семьсот восемьдесят семь с половиной каратов, по словам Тавернье, который видел алмаз при дворе Аурангзеба[46]46
  Аурангзеб (1618–1707 гг.) – потомок тимурида Захир ад-дин Мухаммад Бабура, падишах Империи Великих Моголов под именем Аламгир I (с персидского «Покоритель Вселенной») в 1658–1707 годах, при котором Могольская империя достигла наибольшей протяжённости и могущества. Имя «Аурангзеб» по-персидски значит «Украшение трона». Жан-Батист Тавернье (1605–1689 гг.) – французский купец, державший в своих руках европейскую торговлю бриллиантами с Индией.


[Закрыть]. Затем он подвергся повторной огранке, и его можно увидеть в королевской короне, которая хранится в Тауэре… Вот копия знаменитого алмаза Раджа Маттана. Он был найден на Борнео и весит триста восемнадцать каратов. И, как видите, имеет форму груши без единой грани.

Он продолжал перечислять алмазы. Низам. Регент, украшавший рукоять государственного меча[47]47
  Государственный меч, меч государства – меч, используемый как часть регалий, символизирующий способность монарха использовать мощь государства против своих врагов и обязанность правителя сохранять таким образом право и мир.


[Закрыть] Наполеона Первого. Санси, потерянный на поле битвы Карлом Смелым[48]48
  Карл Смелый (1433–1477 гг.) – последний герцог Бургундии из династии Валуа, сын герцога Филиппа Доброго.


[Закрыть], найденный швейцарским солдатом и проданный за два франка, а затем извлечённый из трупа верного слуги, который проглотил его, чтобы предотвратить попадание в руки воров. Пиготт. Орлов, по форме напоминающий половину яйца, некогда глаз известного идола. Треугольный Нассак. Знаменитый бриллиант Надежда, синий как сапфир.

Все эти сведения прерывалась вопросами и криками восхищения. Низкий голос Майры Констэнтайн прокомментировал рассказ о Санси:

– Ну, мне бы не хотелось носить вещь, извлечённую из мёртвого тела – не для меня, нет. Во всяком случае, я никогда не сталкивалась с драгоценностями. У меня для них никогда не имелось ни лица, ни фигуры – возможно, поэтому. Что будет со всеми этими красивыми штучками, Льюис?

Он ответил без улыбки:

– Я завещал эту часть моей Коллекции музею Ледлингтона. Она, конечно, представляет большой интерес, но не имеет особой денежной ценности.

На сером лице Брэйдинга ничего не отражалось. Без дальнейших комментариев он перешёл к следующей витрине и начал рассуждать о рубинах. Затем – к сапфирам, изумрудам, топазам, аметистам и к знаменитым гравированным камням.

Стейси уже слышала всё это раньше. У неё появилось ужасное ощущение, что произошёл некий сдвиг во времени – что они с Чарльзом пойманы и возвращены туда, где пребывали три года назад. Конечно, это была абсолютная бессмыслица. Единственное, что никто не может сделать с тобой – заставить тебя снова пережить прошлое. Она повернулась и сказала Чарльзу:

– Я хочу уйти.

Его глаза улыбнулись ей.

– Слишком живые воспоминания?

– Нет. Не хватает воздуха.

Он коротко рассмеялся.

– Льюис будет смертельно обижен – он ужасно гордится своим кондиционером. И ты знаешь, что хочешь увидеть настоящие сокровища. Это произойдёт в ближайшем будущем.

– Я не… не хочу…

– Дорогая, я обещаю поймать тебя, если ты упадёшь в обморок.

Стейси совершенно не выглядела собиравшейся упасть в обморок. Её щеки горели. Она резко отодвинулась от Чарльза, когда Льюис прошёл за бархатную штору и скрылся из виду. Джеймс Моберли последовал за ним. Через мгновение-другое все услышали, как распахнулась невидимая дверь, и вновь появились двое мужчин, неся в руках длинный поднос, покрытый чёрным бархатом и загромождённый драгоценными камнями.

Настал миг, приносивший Льюису Брэйдингу особую радость. Ему нравилось слышать, как у гостей перехватывало дыхание, он любил смотреть, как в женских глазах возникали трепет и жадность. Происходившее, конечно, было очень тщательно рассчитано. У этих ожерелий, браслетов, кулонов и колец имелось своё место на полках внутреннего сейфа, но когда Брэйдинг собирался показать свою Коллекцию, ему доставляло удовольствие произвести эффект тысяча и одной ночи.

Стейси снова ощутила руку Чарльза на своём локте.

– Изображают из себя нубийских рабов? Я всегда чувствую, что Джеймс и Льюис перехватывают через край. Но теперь в разговор вступает султан. Только посмотри!

Её глаза последовали за его взглядом. Джеймс и Льюис поставили сверкающий поднос в центре длинного стола. Взгляд Мэйды Робинсон устремился поверх узкой чёрной бархатной полоски, обрамлявшей поднос. Все последовали её примеру, но именно Мэйда застыла, будто статуя. Её чёрное платье сливалось с темнотой бархата. На этом фоне выделялись руки, шея и ослепительные медные волосы. Она наклонилась вперёд, положив руки на стол, и неотрывно смотрела на все эти блестящие камни. В какой-то момент Стейси почувствовала, что испытывает Мэйда. Ореховые глаза стали зелёными. И сузились. Стейси пришло на ум сравнение с кошкой, выслеживающей птицу. Ощущение прошло практически мгновенно, но вытерпеть его было почти невозможно.

Мэйда тихо рассмеялась, отняла руки от стола и тихо хлопнула в ладоши.

– Ах, как мило! А теперь вы должны нам всё о них рассказать.

Льюис был более чем готов к рассказу.

– Ну, если вы вначале усядетесь – я думаю, что стульев хватит – тогда каждый сможет увидеть, не толпясь у стола.

Мэйда грациозно опустилась на стул, стоявший позади неё, подтянула его ближе и наклонилась вперёд через стол, обнажив до плеч руки без малейшего загорелого пятна, которое могло бы испортить молочную красоту кожи. Некоторые рыжеволосые женщины легко загорают и покрываются веснушками, но есть и такие, на кого солнце не действует. К ним принадлежала и Мэйда. Она могла бы всё лето жариться на пляже, не приобретя ни единой веснушки и ни малейшей смуглости. Поскольку загар был в моде, она иногда наносила соответствующий макияж, но в течение последних нескольких недель предоставила свою кожу природе и получила вознаграждение в виде одобрения Льюиса Брэйдинга. Безусловно, на фоне чёрного бархата и под ярким верхним светом она производила попросту ослепительный эффект. Чарльз, казалось, думал именно так. Он рассеянно бросил: «Потрясающе, правда?» – и отошёл, чтобы занять место рядом с ней. Возможно, его поманил взгляд – Мэйда на мгновение оглянулась.

Стейси села в конце стола. Справа от неё устроилась Хестер Констэнтайн. Рядом с ней – семья Браун, молодые люди среднего возраста, который позволяет участвовать во всём, что затевают дети; затем Чарльз, Мэйда, Джек Констебль, Лилиэс Грей, Майра Констэнтайн и леди Минстрелл. Весь этот блеск не отразился на Лилиэс. Драгоценности, бьющая через край жизненная сила Мэйды придали Лилиэс сухой и бесцветный вид. Уродливая старая Майра выглядела неизмеримо лучше.

Майра произнесла своим низким голосом:

– Давайте, Льюис, мы готовы! Пусть занавес поднимут!

Не то, чтобы она пропела последние слова, но мелодия «Паяцев» послышалась достаточно отчётливо[49]49
  «Паяцы» – опера итальянского композитора Руджеро Леонкавалло (1857–1919 гг.).


[Закрыть].

Льюис повернулся и изобразил лёгкий, но жёсткий поклон.

– Вы уже всё это слышали раньше, – осуждающе процедил он.

Майра весело рассмеялась, прищурив глаза.

– Нет ничего нового под солнцем, как говорится[50]50
  «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем». Экклезиаст, 1:9.


[Закрыть]. Но я не устаю от старых вещей – старых песен, старых друзей, старых времён – так что хватит скромничать. Доставайте товары из-под прилавка!

– Вряд ли из-под прилавка, моя дорогая Майра, – отпарировал Льюис и, погрузив руку в сверкающую кучу перед собой, поднял вверх кольцо. Квадратный изумруд ярко сиял между сверкавшими бриллиантовыми выступами.

Мэйда, охнув, вытянула руки. И перед дюжиной завистливых глаз Льюис опустил кольцо ей на ладонь.

– Наденьте его и посмотрим, как оно выглядит.

Она надела его на средний палец левой руки. Выглядело великолепно. Льюис кивнул в знак одобрения.

– Женщины с вашим цветом всегда должны носить изумруды – они подчёркивают зелёный цвет их глаз.

Мэйда подняла длинные тёмные ресницы.

– Но мои глаза не зелёные. Они ореховые.

Собеседники ни на кого не обращали внимания. Брэйдинг сказал:

– Я видел, что они – зелёные. Если бы вы носили изумруды…

– У меня их нет. – Её глаза снова обратились к кольцу.

Льюис сменил низкий конфиденциальный тон, который только что принял.

– Очень красивый камень, и у него интересная история. Помните убийство Грейстерс? Вы должны, Майра.

Майра Констэнтайн кивнула.

– Ну, раз девушка попросила… – начала она. – Тысяча девятьсот семнадцатый, не так ли? Джонни Грейстерс получил увольнительную, вернулся домой и обнаружил, что его жена спуталась с другим парнем. Пристрелил их обоих и выпрыгнул из окна пятого этажа, когда в дом ворвалась полиция. Я знала Джонни – в нём и на пенни злобы не было, пока эта баба не свела его с ума. Вы хотите сказать…

Льюис Брэйдинг улыбнулся.

– Да, это её обручальное кольцо. Моё последнее приобретение. Так, а теперь кое-что, чего вы ещё не видели! – Он наклонился через стол и стащил кольцо с пальца Мэйды. – Вот этот браслет… – он поднял золотую полосу шириной около двух дюймов, инкрустированную бриллиантами и рубинами, – он связан с Биркенхедом[51]51
  Очевидно, речь идёт о серийном убийце Фредерике Диминге (1853–1892 гг.). В Биркенхеде проживала Марта, сестра Мэри, жены Диминга и одной из его жертв.


[Закрыть]. Я купил его двадцать пять лет назад у внучки женщины, которой он принадлежал. А эта заколка для волос – нет, не красивая и не ценная. Просто небольшая брошка с жемчужной каймой, но она отправила на эшафот отравительницу миссис Мэннинг. Её повесили в одеянии из чёрного атласа, и после этого целое поколение никто не носил одежду из этой ткани.

Хестер Констэнтайн, в изнеможении облокотившись на Стейси, произнесла дрожавшими губами:

– Я бы не прикоснулась ни к одному из этих камней, даже если бы мне заплатили.

Стейси не могла с ней не согласиться. У каждой из драгоценностей, демонстрируемых Льюисом с такой гордостью, была история, и каждая история полна крови и слёз. И нельзя сказать, чтобы он повествовал обо всех этих событиях с каким-либо драматизмом. Убийство, возмездие, ревность, ненависть, месть – сухой голос Брэйдинга низводил эти явления к обыденности, и тем самым они становились ещё ужаснее, потому что все мы живём именно в обыденной обстановке. Великие, всесокрушающие страсти хороши с другой стороны рампы в несуществующих краях драмы и романтики, но когда убийство спускается со сцены, садится рядом с вами на галёрке или в партере, а то и сопровождает вас в респектабельный пригородный дом, то сердце сковывает ледяной, неприкрытый ужас.

Льюис продолжил свой сольный концерт, и Стейси чувствовала, как на сердце у неё становится всё холоднее. Это ожерелье принадлежало обычной девушке из уютного домика. Она застрелила мужчину, потому что он бросил её ради другой женщины… Эта искрящаяся пряжка застёгивала накидку знаменитой куртизанки викторианских времён. Она начала свою жизнь бедной девушкой на мельнице. И закончила её на грязной соломе долговой тюрьмы. А в промежутке между этими двумя событиями она ослепляла глаза и терзала сердца своих бесчисленных товарок…

– Я ненавижу их, – промямлила, дрожа, Хестер Констэнтайн. Льюис Брэйдинг, вероятно, услышал эти слова. И посмотрел на неё с холодным негодованием, что произвело очень неприятное впечатление. Хестер, казалось, ничего и не заметила, но Стейси почувствовала, как она содрогнулась. В Льюисе Брэйдинге было нечто…

Он поднял сверкающую брошь.

– Очень немногие женщины способны ненавидеть ювелирные изделия, – сказал он. – Конечно, бриллианты подходят не всем. – Его взгляд жёстко хлестнул Хестер и вернулся к украшенной драгоценными камнями брошке. – Прекрасно, не правда ли? Брошь Марциали – пять идеально подобранных бриллиантов по четыре карата, укреплённых на планке. Свадебный подарок Джулии Марциали от её мужа в 1817 году. Она носила эту брошь, когда три года спустя муж зарезал и её, и её любовника. Это событие произвело большое впечатление в Риме, но, поскольку граф совершил самоубийство, его не удалось отдать под суд. А сама Джулия была незаурядной красавицей из благородной сардинской семьи. Странно думать, что эти яркие камни заливала её кровь.

– Не надо! – пролепетала Хестер Констэнтайн. Брауны, сидевшие поблизости, не стали заходить так далеко, полагая, что им, в общем-то, наплевать на подобное.

– Очень изящная, и, вероятно, стоила больших денег, – любезно произнёс мистер Браун. – Но я не хотел бы подарить своей жене что-либо, связанное с такими неприятными ассоциациями. – На что миссис Браун с содроганием ответила:

– И я бы не стала носить эти украшения, Томми, если бы ты подарил их мне.

Мэйда искоса взглянула на неё.

– Да ну? – спросила она. Затем бросила взгляд на Льюиса: – Вы собираетесь поверить ей на слово? Лучше не стоит – она может и передумать. И предупреждаю: не рассчитывайте на то, что я откажусь от чего-либо, потому что в этом изделии кто-то был убит. Я обожаю эти прекрасные вещички. – В голосе чувствовалось истинное обожание. Руки Мэйды потянулись к ожерелью, которое Брэйдинг только что поднял с подноса. – О, Льюис, позвольте мне надеть его – пожалуйста, только на мгновение!

Он позволил ей надеть ожерелье и защёлкнуть застёжку. Бриллианты в лёгком переплетённом узоре из роз, плоских и условно изображённых, и каждая с изумрудом в центре. Стейси смотрела на них и не могла отвести взгляд. Она слышала, как Льюис говорил:

– Впрочем, в этом ожерелье никого не убили. Он принадлежал моей прапра– и так далее бабушке Дамарис Форрест, служившей фрейлиной при дворе королевы Анны. Она была прекрасна, она была добродетельна, она дожила до глубокой старости и умерла, оплакиваемая многочисленной семьёй. Все женщины Форрестов отличались красотой и добропорядочностью.

Казалось, Льюис выучил свой текст наизусть. Он повторил слово в слово то, что говорил три года назад, когда принёс ожерелье, чтобы показать ей, и Чарльз застегнул его на её шее. Стейси не собиралась заниматься самообольщением, пытаясь увериться, что ожерелье выглядит на ней так же хорошо, как и на Мэйде Робинсон. Но она побежала к простому высокому зеркалу в конце комнаты и пришла в восторг, увидев своё отражение в белом платье с бриллиантами и изумрудами, радужно сверкавшими под светом. Её глаза сияли ярче, чем камни, а щёки рдели от счастья, и Чарльз выглядел так, словно любил её всем сердцем. Воспоминание вернулось, когда Мэйда вскочила и побежала, как тогда Стейси, к зеркалу, висевшему между двумя бархатными шторами. И затем его стёрла другая картина, та, которую она никогда не могла забыть – спустя два вечера, и Чарльз в пижаме стоял спиной к Стейси перед бюро в своей гардеробной. На потолке горела лишь одна лампа, и Чарльз стоял с этим ожерельем в руке. Полночь. Ни единого звука. Ночная рубашка Стейси спустилась с одного плеча, босые ноги, стоявшие на ковре, замёрзли. И Чарльз – с ожерельем Дамарис Форрест в руке.

Стейси вернулась в реальность с ощущением, что земля уходит у неё из-под ног. Потому что ожерелье было здесь. У Льюиса Брэйдинга. И сверкало, отражаясь вместе с Мэйдой в зеркале, стоявшем в конце комнаты.