Текст книги "Мелкие неприятности супружеской жизни"

Автор книги: Оноре де Бальзак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 40 страниц)

Например, совершенно очевидно, что вы не прогадаете, если:

1) Возьмете в жены девицу, чей темперамент сближает ее с женщинами, рожденными в Луизиане или Каролине.

Чтобы получить точные сведения о темпераменте юной особы, следует обратиться к горничным, пустив в ход те средства, о которых говорит Жиль Блас^[215] и к которым прибегает государственный муж, желая раскрыть заговор или узнать, как провели ночь министры.

2) Выберете барышню, которая, не будучи уродливой, не может быть отнесена и к разряду хорошеньких.

Мы убеждены, что если мужчина желает быть в браке наименее несчастлив, он должен искать в будущей жене два свойства, являющиеся надежным залогом успеха, – великую душевную кротость и умеренную внешнюю непривлекательность.

Но угодно ли вам узнать всю правду? Откройте Руссо, ибо нет такого вопроса общественной морали, решения которого бы он не предугадал. Читайте:

«У народов нравственных девицы податливы, а замужние женщины неприступны. У народов безнравственных дело обстоит противоположным образом»^[216].

Из этой глубокой и правдивой мысли можно сделать вывод, что число несчастливых браков уменьшилось бы, если бы мужчины женились на своих любовницах. Но для этого следовало бы воспитывать французских девушек совсем по-иному. До сих пор французские законы и нравы, вместо того чтобы предупреждать преступления, поощряли их, а обрушивались на проступки. Да что там, оплошность девицы даже и проступком не назовешь в сравнении с грехом замужней женщины. В таком случае разве нельзя утверждать, что куда безопаснее предоставлять свободу девушкам, нежели давать волю мужним женам? Шалопаи посмеются над предложением подвергать девушек на выданье испытанию, но людей степенных предложение это заставит задуматься^[217]. В Германии, Швейцарии, Англии и Соединенных Штатах девушки наделены правами, в которых французы усмотрели бы ниспровержение всех нравственных устоев^[218]; тем не менее очевидно, что в этих странах несчастливых браков куда меньше, чем у нас.

«Если женщина всецело предалась любовнику, значит, она хорошо его узнала. Прежде чем вверить ему свое сердце, она наградила его уважением и доверием»^[219].

Эти правдивые строки, возможно, озарили блеском истины темницу, где Мирабо их сочинил, и хотя плодотворным замечанием, в них содержащимся, мы обязаны неистовейшей из его страстей, они суть ключ к той социальной проблеме, что занимает нас теперь. В самом деле, брак, скрепленный благоговейными наблюдениями, сопутствующими любви, и разочарованием, наступающим вслед за обладанием, – такой брак должен быть нерушимейшим из союзов.

В этом случае жене уже не придется упрекать мужа в том, что она принадлежит ему только по закону. Она уже не сможет, соблазненная софизмами собственного сердца, спрашивать себя двадцать раз на дню, отчего, отдавшись против воли мужчине, которого она не любит, она не вправе отдаться по своей охоте мужчине, которого полюбила, не сможет искать основания для измены в том, что ее покорство мужу – вынужденное. Не сможет жена и жаловаться на природные изъяны мужа: ведь она заранее познакомится с его тиранией, успеет сжиться с его прихотями.

Многие девицы будут обмануты в своих надеждах: не такой воображали они любовь!.. Но разве не бесконечным благом станет для них возможность не связывать себя узами брака с человеком, которого они были бы вправе презирать?

Иные чересчур пугливые люди воскликнут, что подобная перемена в наших нравах породит ужасную распущенность, что законы или главенствующие над законами обычаи не могут, что ни говори, освящать разврат и порок, что если даже в мире существуют бедствия неизбежные, не дело общества – их освящать.

На это легко возразить, что предлагаемая система как раз и ставит своею целью предупредить бедствия, до сих пор почитавшиеся неизбежными; как ни приблизительны наши статистические выкладки, они неопровержимо свидетельствуют о вопиющих размерах социальной язвы; выходит, моралисты наши готовы предпочесть большее зло меньшему, разрушение устоев всего общества гадательной вольности девичьих нравов, распутство матери семейства, подтачивающее самые основы общественного воспитания и причиняющее горе по меньшей мере четверым, распутству девицы, которая компрометирует лишь самое себя и в крайнем случае своего ребенка. Да погибнет добродетель десяти дев, лишь бы пребыл незапятнанным священный венец матери семейства! В зрелище юной девы, брошенной соблазнителем, есть нечто величественное и трогательное: мы видим попранные клятвы, преданное доверие, невинность, льющую слезы на обломках нестойких добродетелей и сомневающуюся в любви отца к его дитяти, а значит – во всем на свете. Бедняжка еще невинна; она еще может стать верной женой и заботливой матерью, и если прошлое ее омрачено тучами, то будущее чисто, как безоблачное небо. Отыщем ли мы эти нежные краски в мрачных картинах беззаконной страсти? В первом случае женщина – жертва, во втором – преступница. На что надеяться жене, изменившей мужу? Пусть даже Господь простит ей ее вину, на этом свете самое безупречное поведение не уничтожит живых плодов ее разврата. Если Яков I – сын Риччо, значит, грех Марии жил столько времени, сколько жила несчастная династия Стюартов, и утрата ими власти – не что иное, как справедливая кара Небес^[220].

Положа руку на сердце, признайтесь: разве эмансипация девушек чревата таким уж большим числом опасностей?

Нетрудно обвинить юную особу в неумении противиться коварному желанию, побуждающему ее во что бы то ни стало проститься с девичьей невинностью; однако обвинение это имеет силу лишь в наших нынешних обстоятельствах. Нынче юная особа ничего не знает ни о соблазнах, ни о ловушках; опорой ей служит лишь собственная слабость, снисходительные правила светской жизни поминутно распаляют ее желания, а обманчивое воображение служит ей поводырем тем более ненадежным, что дева юная нечасто посвящает в тайну своей первой любви…

Будь она свободна, воспитание, избавленное от предрассудков, научило бы ее не доверять любви первого встречного. Всякому человеку легче сопротивляться опасности известной, нежели такой, о которой он ничего не знает. Вдобавок разве свобода, предоставленная дочери, помешает матери бдительно за нею присматривать? А разве мало значат целомудрие и пугливость, которыми природа щедро одаряет душу юной девы, дабы она убереглась от несчастья и не отдавалась мужчине, который ее не любит? Наконец, разве существуют на свете такие нерасчетливые девицы, которые даже не догадываются, что самому развращенному мужчине хочется иметь жену с твердыми нравственными устоями, подобно тому как хозяевам хочется иметь безупречных слуг, а коли так, значит, добродетель – самый богатый и выгодный товар, какой может предложить жениху невеста?

В конце концов, в чем, собственно, дело? О ком мы толкуем? Всего-навсего о пяти-шести сотнях тысяч девственниц; вооруженные природной брезгливостью и очень высоко ценящие свою невинность, они так же хорошо умеют за себя постоять, как и себя продать. Восемнадцать миллионов существ, которых мы исключили из нашего рассмотрения, почти поголовно вступают в брак, руководствуясь именно теми правилами, благотворность которых мы стремимся доказать; что же до промежуточных сословий, отделяющих наших бедных двуруких от избранников судьбы, шествующих во главе нации, то, если верить г-ну Бенуатону де Шатонёфу, одному из мужественнейших исследователей, посвятивших себя неблагодарным, но полезным статистическим разысканиям, с тех пор как Франция перестала воевать, число несчастных подкидышей в этих полуобеспеченных сословиях постоянно возрастает^[221]. О том, какую глубокую рану мы вызвались залечить, можно судить по данным статистики, свидетельствующим об обилии незаконнорожденных детей в средних классах и, по нашим подсчетам, наводящим на мысль о частоте измен в высшем свете! Впрочем, преимущества, которые принесла бы эмансипация девушек, столь многообразны, что исчислить их на этих страницах все до единого было бы затруднительно. Когда мы дойдем до исследования обстоятельств, сопутствующих браку, каким он сложился в нашем обществе, здравомыслящие умы смогут оценить по достоинству систему свободного воспитания, которого мы домогаемся для девиц во имя разума и природы. Требование, чтобы девицы шли к алтарю невинными, – глупейший из сохранившихся во Франции предрассудков. На Востоке мужчины выбирают жен, нимало не заботясь об их прошлом, и запирают в сераль, дабы быть уверенными в их будущем; французы же помещают в некие серали, охраняемые матерями, предрассудками и религиозными верованиями, юных девушек, а женам предоставляют полную свободу, выказывая таким образом куда большую заботу о прошлом своих спутниц, нежели об их будущем. Следственно, необходимо просто-напросто вывернуть наши нравы наизнанку. Тогда, быть может, нам удастся сообщить супружеской верности ту привлекательность и остроту, какую нынешние женщины находят в супружеских изменах.

Однако мы слишком сильно отклонились бы от главного предмета нашего разговора, если бы принялись обсуждать во всех подробностях это великое усовершенствование нравов, которое непременно произойдет во Франции, но, скорее всего, не раньше двадцатого столетия – ведь нравы преображаются так медленно! Разве даже для самой незначительной перемены не требуется, чтобы дерзновеннейшая из идей прошедшего века сделалась банальнейшей из идей века нынешнего? Поэтому можно сказать, что мы затронули этот вопрос из чистого кокетства – ради того, чтобы показать, что он не ускользнул от нашего внимания, или же ради того, чтобы оставить в наследство потомкам еще один предмет, достойный исследования. Это – третий пункт нашего завещания; в двух первых дело шло о значении куртизанок и физиологии наслаждения:

Дойдем до десяти, а там поставим крест^[222].

Нынешние наши нравы и наша несовершенная цивилизация ставят перед нами задачу, сегодня не разрешимую и лишающую смысла всякие рассуждения об искусстве выбирать жену; решение этой задачи – как и всех прочих – мы предоставляем философам.

Задача

До сих пор не выяснено, что сильнее толкает женщину на измену: страх, что ей не удастся согрешить в будущем, или сознание, что она вольна сделать это, когда ей заблагорассудится.

Вдобавок положение человека только что женившегося, который и является теперь предметом нашего внимания, сильно осложняется, если ему попалась женщина, наделенная сангвиническим темпераментом, живым воображением, нервической раздражительностью и непокорным нравом.

Еще большая опасность грозит мужу, если супруга его не пьет ничего, кроме воды (см. Размышление под названием «Гигиена брака»); если же она неплохо поет или легко простужается, покой ему заказан, ибо общепризнано, что певицы – особы по меньшей мере столь же страстные, сколь и женщины, подверженные заболеваниям слизистой оболочки.

Наконец, дело совсем безнадежно, если ваша жена моложе семнадцати лет или если лицо у нее бледное, бескровное: такие женщины чаще всего хитры и коварны.

Не станем, однако, перечислять все дурные приметы, которые могут испугать мужа, решившегося исследовать характер своей жены. Мы и без того слишком далеко отклонились от разговора о пансионах, где куется столько несчастий, где воспитываются девицы, не способные оценить тяжкие жертвы, ценою которых разбогател порядочный человек, делающий им честь предложением руки и сердца, девицы, нетерпеливо рвущиеся к роскоши, не знающие ни наших законов, ни наших нравов, жадно хватающиеся за власть, какую дает им их красота, и готовые променять истинное чувство на россказни льстеца.

Пусть же это Размышление навсегда поселит в памяти тех, кто его прочел, даже если они взялись за нашу книгу лишь для виду или от скуки, глубочайшее отвращение к воспитанницам пансионов – уже одним этим сочинение наше окажет обществу величайшую услугу.

Размышление VII

О медовом месяце

Если первые наши размышления доказывают, что замужней женщине во Франции почти невозможно остаться добродетельной, то подсчет холостяков и обреченных супругов, замечания касательно воспитания девиц и беглый обзор трудностей, встающих на пути мужчины при выборе невесты, отчасти объясняют причины столь бедственного состояния национальной нравственности. Открыто назвав ту тайную болезнь, что подтачивает устои общества, мы указали на ее истоки, среди которых – несовершенство законов, непоследовательность нравов, негибкость умов, противоречивость привычек. Теперь нам предстоит взглянуть на развитие болезни.

Начнем мы с тех серьезных вопросов, которые ставит перед наблюдателем медовый месяц – пора, предрешающая все течение дальнейшей супружеской жизни и призванная стать для нас той нитью, на которую мы нанижем все наши замечания, аксиомы, задачи – колечки, с умыслом рассыпанные по нашим празднословным Размышлениям, разом и мудрым, и сумасбродным. Медовый месяц станет, так сказать, апогеем анализа, который мы обязаны довести до конца, прежде чем столкнем двух наших воображаемых бойцов.

Выражение «медовый месяц», рожденное в Англии^[223], приживется во всех языках, ибо оно превосходно передает мимолетное очарование брачной поры, когда жизнь оборачивается к нам лишь своей сладостной и восхитительной стороной; ему суждено долголетие, каким отличаются иллюзии и заблуждения: ведь оно не что иное, как отвратительнейший обман. Медовый месяц предстает нам нимфой, увенчанной цветами, обольстительной, как сирена, однако на деле он не что иное, как самое настоящее несчастье, а несчастье чаще всего приходит с шаловливой улыбкой.

Супругам, которым суждено любить друг друга всю жизнь, медовый месяц неведом; для них он не существует или, вернее сказать, длится вечно; они подобны тем бессмертным созданиям, что не понимают слова «смерть». Однако не об этих счастливцах ведем мы речь. Нас интересуют обстоятельства, при которых на смену медовому месяцу постепенно приходит месяц ледовый. Этот последний кончается переворотом, который окончательно решает судьбу брака: если ледовый месяц полностью вступает в свои права, то это уже навсегда.

Могут ли два существа, не созданные друг для друга, испытать радости медового месяца?

Если этот месяц для них все-таки начинается, то как он заканчивается?

Всякая ли пара начинает совместную жизнь с медового месяца?

Ответим по порядку.

Превосходное воспитание, которое получают наши девицы, и мудрые обычаи, которым следуют мужчины, вступая в брак, приносят во время медового месяца изобильные плоды. Рассмотрим обстоятельства, при которых заключаются наименее несчастливые из браков.

Девушки любопытны от природы, нравы наши обостряют это любопытство, по вине же французских матерей, которые умудряются ежедневно распалять своих дочерей, но не дают им обжечься, оно становится поистине беспредельным.

Полнейшее незнание тайн брака избавляет юную особу, столь же простодушную, сколь и хитроумную, от предчувствия опасностей, какими чревато замужество, и, поскольку жизнь после свадьбы сулит ей власть и свободу, наслаждения и господство, желания ее с каждым днем делаются все острее: выйти замуж для нее значит удовлетворить все потребности, восстать из мертвых, пробудиться к жизни.

Если она ждет счастья, то ожидать его может только от вас: об этом твердят ей в один голос религия и мораль, законы и мать.

Послушание для нее – если и не добродетель, то необходимость, ибо всех возможных благ она ожидает от вас: общество освящает рабскую зависимость женщины, а она поначалу и сама не мечтает о свободе, ибо чувствует себя слабой, робкой и невежественной.

Если только ей не помешает какая-то досадная случайность или отвращение, о причине которого вы обязаны догадаться, она непременно постарается вам понравиться: ведь она вас не знает.

Наконец, вы одержите блистательную победу с особенной легкостью оттого, что предстанете перед невестой как раз в ту пору, когда сама природа заставляет ее алкать радостей, которые вы способны ей подарить. Для нее вы – святой Петр, владеющий ключами от рая.

Итак, я спрашиваю у всякого создания, наделенного разумом: может ли демон, поклявшийся погубить ангела, так деятельно толкать его в бездну, как наши добрые нравы толкают в бездну любого мужчину, задумавшегося жениться?.. Разве не похожи вы, жених, на короля, окруженного льстецами?

А девушка, пребывающая во власти желания, но не ведающая, как его удовлетворить, девушка, отданная в жены мужчине, который, будь даже он в нее влюблен, не может и не должен знать ее заветные тайны, – разве не останется эта девушка постыдно пассивной, покорной и податливой до тех пор, пока не иссякнет сила ее юного воображения, каждый вечер внушающего ей, что наслаждение и блаженство придут к ней на заре завтрашнего дня – дня, который, однако, так никогда и не наступает?

В этой странной борьбе общественных законов с законами природы юная новобрачная повинуется, смиряется, страдает и молчит ради своей собственной выгоды. Повиновение ее – плод расчетливости, податливость – плод надежды, смирение – природная склонность, из которой вы извлекаете пользу, а молчание – следствие великодушия. Молодая жена будет покорствовать вашим прихотям до тех пор, пока не постигнет их смысла; она будет страдать от изъянов вашего характера до тех пор, пока его не изучит; она будет жертвовать собой, не любя, до тех пор, пока будет верить в подобие страсти, которую вы выказали в первые минуты обладания; она будет молчать до тех пор, пока не поймет бесполезности своих жертв.

Но рано или поздно настанет утро, когда все нелепости, легшие в основание вашего брачного союза, дадут себя знать: так ветви, придавленные тяжелым грузом, начинают распрямляться, лишь только их от груза освобождают. Вы принимали за любовь неведение юной особы, которая не жила, но ожидала жизни и счастья, которая исполняла ваши желания в надежде, что вы ответите ей тем же, и не дерзала жаловаться на свои тайные горести, ибо винила в них самое себя. Какого мужчину не введет в заблуждение молодая женщина, невольно обманывающая и его, и себя, соучастница и жертва разом? Только сам Господь Бог устоял бы перед тем искушением, каким дразнят вас природа и общество. В самом деле, разве ловушки не подстерегают вас повсюду: и внутри, и снаружи? Ведь для того чтобы стать счастливым, вам следовало бы заглушить властный зов вашей плоти! Женщина, которой вы хотите понравиться, но которая вам еще не принадлежит, без труда воздвигает своей легкой ручкой непроходимую преграду между собой и вами… но откуда взять эту преграду вашей законной жене? Выходит, вы выводили свои войска на парад перед пустыми окнами; вы устроили фейерверк, который погас в ту самую минуту, когда дорогой гость наконец пришел им полюбоваться. Радости брака были для вашей жены все равно что опера для могиканина: лишь только дикарь начал входить во вкус, наставнику его все наскучило.

LVI^[224]

В супружеской жизни пора, когда два сердца могут понять друг друга, пролетает мгновенно и уже не возвращается назад.

Этот первый опыт совместной жизни, когда женщину вдохновляют надежда на счастье и желание нравиться, когда ей еще не приелись супружеские обязанности, а голос добродетели, обручающий честь с любовью, звучит столь убедительно, называется медовым месяцем. Долго ли могут наслаждаться им два существа, которые навсегда соединили свои жизни, толком не узнав друг друга? Если чему и можно удивляться, так это тому, что не все супруги по причине прискорбной бессмыслицы наших брачных обычаев прониклись друг к другу жгучей ненавистью!..

Существуют нравственные правила, которые всем известны, но которых тем не менее никто не соблюдает: в самом деле, кто не знает, что жизнь мудреца – тихий ручеек, а жизнь мота – бурный поток; что ребенок, оборвавший неосторожной рукой все розы вдоль дороги, найдет на обратном пути одни лишь шипы; что человек, безрассудно растративший в юности целый миллион, не сможет до конца дней получать ежегодный доход в сорок тысяч ливров, которые имел бы, вложи он этот миллион в ценные бумаги, – кого, однако, эти знания удержали от ошибок? Все приведенные нами примеры суть правдивые изображения всех медовых месяцев, излагающие, хоть и не объясняющие, их историю.

Но если люди прекрасно образованные и, следственно, умеющие мыслить, люди, привыкшие глубоко продумывать свои поступки, дабы блистать в политике или литературе, в искусстве, торговле или частной жизни, – если эти люди, женившись в надежде стать счастливыми и подчинить жену своей власти либо любовью, либо силой, попадаются в одну ту же ловушку и, насладившись в течение недолгого времени непрочным счастьем, остаются в дураках, значит, искать разгадку этой загадки следует не в физических обстоятельствах, которыми мы попытались было объяснить некоторые из подобных явлений, но в неизведанных глубинах человеческой души. Тот, кто, презрев опасности, пустится на поиски тайных законов, которые все мужчины, сами того не сознавая, преступают в начале супружеской жизни, покроет себя славой, даже если не добьется успеха. Итак, рискнем.

Что бы ни толковали глупцы о невозможности объяснить, что такое любовь, чувство это повинуется законам не менее непреложным, чем законы геометрии, однако, поскольку каждый характер приноравливает эти законы к себе, мы обвиняем любовь в прихотях, виной которым – многообразие наших душевных складов. Если бы мы наблюдали разнообразные световые эффекты, ничего не зная о природе света, многие из нас отказались бы поверить, что источником всех этих эффектов является солнце. Пусть же слепцы кричат, что им вздумается; подобно Сократу, хотя и не надеясь сравняться с ним в мудрости, я горжусь тем, что не знаю ничего, кроме любви^[225], и постараюсь вывести несколько ее правил, которые должны избавить мужчин, уже женившихся или готовящихся это сделать, от необходимости ломать голову – скорее всего, пустую.

Все наши предшествующие замечания сводятся к одной-единственной мысли, которая может рассматриваться как вершина – или, если угодно, основание – той тайной теории любви, что в конце концов наскучит вам, если мы поскорее не завершим ее изложение. Итак, вот вывод, к которому мы пришли:

LVII

Продолжительность страсти, связующей два существа, способные любить, прямо пропорциональна силе первоначального сопротивления женщины либо серьезности препятствия, которое воздвигают перед обоими превратности общественной жизни.

Если вы добьетесь взаимности за один день, любовь ваша не проживет больше трех ночей. Отчего? Не знаю. Оглянитесь вокруг, и вы увидите многочисленные подтверждения этого правила: в мире природы тем растениям, которые дольше всего созревают, суждена самая долгая жизнь; в мире нравственном книги, написанные вчера, назавтра уже умирают; в мире физическом женщина, не доносившая плод до положенного срока, рождает мертвое дитя. Повсюду залогом долголетия является длительная подготовка. Чем богаче прошлое, тем длиннее будущее. Если любовь – дитя, то страсть – зрелый муж. Именно этот общий закон, подчиняющий себе природу, людей и чувства, нарушают, как мы показали, наши браки. Напротив, все средневековые легенды о любви чтут этот закон; постоянство героев этих фаблио: Амадиса, Ланселота и Тристана – по праву зовется легендарным. Принявшись подражать греческой литературе, мы умертвили в самом цвету нашу национальную мифологию, а ведь эти пленительные создания, нарисованные воображением труверов, воплощали бесспорную истину^[226].

LVIII

Мы привязываемся надолго лишь к тому, что стоило нам забот, трудов и мечтаний.

Что же до оснований, на которых зиждется этот главный закон любви, мы изложили их в следующей аксиоме, описывающей разом и его принцип, и его следствие:

LIX

Какую сферу жизни ни возьми, мы всегда получаем ровно столько, сколько отдаем.

Утверждение это до такой степени самоочевидно, что мы не станем его доказывать и добавим к нему лишь одно-единственное замечание, на наш взгляд довольно существенное. Человек, изрекший: «Все – правда, и все – ложь»^[227], высказал истину, которую ум человеческий, от природы большой софист, истолковал на свой лад, ибо кажется, что в самом деле у вещей столько граней, сколько найдется умов, их рассматривающих. Между тем истина заключается вот в чем:

В мире нет закона, который не уравновешивался бы законом противоположным: вся жизнь – не что иное, как плод равновесия двух соперничающих сил. Следовательно, в любви тот, кто дает слишком много, получает недостаточно. Мать, выказывающая детям всю свою нежность, взращивает в них неблагодарность – проистекающую, возможно, из неспособности ответить на материнскую любовь любовью столь же сильной и деятельной. Женщина, любящая своего избранника сильнее, чем он ее, непременно станет его рабой. Долгая жизнь суждена лишь той любви, что вечно удерживает силы любящих в равновесии. Известен и способ установить это равновесие: пусть тот из двоих, кто любит больше, выказывает ровно столько же страсти, сколько тот, кто любит меньше. В конце концов, это самая сладостная жертва, какую может принести любящая душа, коль скоро любовь допускает подобное неравенство.

Каким восторгом преисполняется душа философа в миг, когда он открывает, что мир, возможно, зиждется на одном-единственном принципе, подобно тому как нами повелевает один-единственный Бог, а наши идеи и чувства подчиняются тем же законам, по каким встает солнце, расцветают цветы и существует вселенная!..

Пожалуй, именно на этой метафизике любви основывается следующее утверждение, проливающее яркий свет на соотношение месяцев медового и ледового.

Теорема

Человек движется от отвращения к любви; но если он начал с любви и дошел до отвращения, он уже никогда не возвращается назад.

Есть люди, у которых чувства страдают неполнотой, точно так же как у людей с бесплодным воображением неполнотой отличаются мысли. Как иные умы легко улавливают отношения между вещами, но не умеют сделать выводы из своих наблюдений, без труда подмечают каждую сторону явления отдельно, но не могут соединить их вместе, способны только смотреть, сравнивать и описывать, – так иные души не вполне умеют чувствовать. В любви же, как и во всяком другом искусстве, истинный талант отличается совершенством как замысла, так и исполнения. На свете множество людей, которые распевают песенки без начала и без конца, у которых в голове бродят четвертинки мыслей, а в душе зреют четвертинки чувств и которые не умеют управлять ни тем, ни другим, – одним словом, людей, которые являются таковыми лишь наполовину. Соедините ясный ум с умом вялым – и вы обречете обоих на страдания: ведь во всем необходимо равновесие.

Предоставим философам из будуаров и мудрецам из лавок исследовать тысячи способов, с помощью которых темперамент, ум, общественное положение и состояние кошелька нарушают равновесие в браке; нам же предстоит рассмотреть последнюю причину, по которой медовый месяц сменяется ледовым.

В жизни есть принцип более могущественный, чем сама жизнь. Это – движение, порождаемое силой, нам неведомой. Человек так же мало знает о причинах этого движения, как мало знает Земля о причинах, заставляющих ее вращаться вокруг Солнца. Это загадочное движение, которое я охотно назвал бы течением жизни, уносит самые дорогие из наших мыслей, растрачивает волю большинства из нас и помимо нашего желания увлекает всех нас с собой. Так, негоциант, никогда не забывающий заплатить по векселям, человек здравомыслящий, который мог бы избежать смерти или болезни (опасности, пожалуй, даже более страшной), если бы соблюдал – но соблюдал ежедневно! – простейшие меры предосторожности, благополучно отправляется в мир иной, потому что много дней подряд восклицал перед сном: «Ну уж завтра-то я не забуду принять лепешки!» Чем объяснить эту странную забывчивость, проявления которой мы видим повсеместно? Недостатком ли энергии? Но забывчивости этой подвержены люди, наделенные самой могучей волей! Недостатком ли памяти? Но забывчивостью этой страдают люди, обычно ничего не забывающие.

Изъян, о котором мы говорим и который каждый мог заметить в характере своего соседа, как раз и обрекает многих мужчин на прощание с радостями медового месяца. Мудрейший из людей, благополучно обогнувший все рифы, описанные нами выше, иной раз попадается, таким образом, в свои собственные сети.

По моим наблюдениям, мужчины относятся к браку и опасностям, которыми он чреват, как к парикам, и, быть может, формула всей человеческой жизни заключена в перечне тех изменений, какие претерпевает отношение мужчин к сей принадлежности туалета.

Первый период. Неужели я когда-нибудь поседею?

Второй период. Даже если я поседею, ни за что не стану носить парик. Это такая гадость!

Однажды утром юный голосок, который гораздо чаще трепетал от любви, чем замолкал от нее, восклицает: «Как?! У тебя седой волос!..»

Третий период. Отчего бы, собственно, не надеть парик, если он будет выглядеть совсем как настоящие волосы? Приятно одурачить друзей и знакомых; вдобавок парик согревает голову, уберегает от простуд и проч.

Четвертый период. Парик сделан превосходно и вводит в заблуждение всех, кто вас не знает.

Он занимает все ваши мысли, и каждое утро вы уделяете ему столько же времени, сколько искуснейший из парикмахеров.

Пятый период. Парик заброшен. Господи! Как это скучно: снимать его каждый вечер и напяливать каждое утро!

Шестой период. Сквозь парик пробиваются седые волоски, он неплотно прилегает к голове и из-под темных искусственных волос, приподнятых воротником вашего фрака, выглядывает резко отличающаяся от них белоснежная полоска.

Седьмой период. Парик стал похож на пырей, а впрочем, вам на него – простите мне это выражение! – глубоко наплевать!

– Сударь! – окликает меня одна из умнейших женщин, изволивших пролить свет на самые сложные проблемы, которые вставали передо мной при написании этой книги. – Что вы имеете в виду, когда толкуете про этот парик?..^[228]

– Сударыня, – отвечаю я, – если мужчина перестает обращать внимание на свой парик, значит, он… он… он страдает недостатками, какими не страдает ваш муж.

– Но мой муж не… не слишком любезен; он не… не слишком здоров; он не… не всегда в хорошем настроении… он не…

– В таком случае, сударыня, он не обращает внимания на свой парик.

Мы взглянули друг на друга, она – с искусно разыгранной чопорностью, я – с едва заметной улыбкой.

– Я вижу, – сказал я, – что нужно особенно бережно относиться к слуху слабого пола, ибо из всех его чувств целомудренно только это^[229].