Текст книги "Мелкие неприятности супружеской жизни"

Автор книги: Оноре де Бальзак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 40 страниц)

В утешение мужьям, не имеющим собственных домов, скажем, что ничто не мешает им благоустроить наемную квартиру согласно изложенным выше принципам, причем у них при этом будет существенное преимущество перед собственниками: наемная квартира куда меньше и потому легче поддается надзору.

Размышление XV

О таможенном досмотре

– О нет, сударыня, нет…

– Право, сударь, в этом было бы нечто настолько непристойное…

– Неужели, сударыня, вы могли подумать, что мы собираемся подвергать гостей, которые входят в ваш дом или крадучись из него уходят, досмотру, как на заставе^[350], дабы убедиться, что они не имеют при себе какой-нибудь драгоценной контрабанды? Да, это было бы отвратительно, но будьте уверены, сударыня, мы ничем не погрешим против пристойности, а следственно, ни в чем не уподобимся таможенным чиновникам.

Из всех ухищрений, о которых идет речь во второй части нашей книги, супружеский таможенный досмотр есть, пожалуй, та мера, которая потребует от вас, сударь, самого большого такта, самой великой хитрости и множества познаний, приобретенных a priori, то есть еще до брака. Дабы ввести свои умения в оборот, муж должен внимательнейшим образом проштудировать книгу Лафатера и проникнуться всеми принципами великого физиогномиста; он должен приучить свой взор и ум мгновенно подмечать и оценивать мельчайшие оттенки внешнего облика, выдающие мысли человека.

Лафатер создал подлинную науку, которая в конце концов заняла свое место в ряду других наук о человеке. Поначалу появление его «Физиогномики» вызвало сомнения и насмешки, но затем прославленный доктор Галль своим прекрасным учением о формах черепа подкрепил систему швейцарца и подвел солидную основу под его тонкие и блистательные наблюдения^[351]. Люди острого ума, дипломаты, женщины – все те, кто принадлежит к числу редких и ревностных учеников этих двух знаменитостей, часто имели случай заметить многие другие несомнительные воплощения человеческой мысли. Жесты, почерк, тембр голоса, манеры не однажды помогали влюбленной женщине, хитрому дипломату, ловкому чиновнику или государю с первого взгляда распознавать в чужих сердцах любовь, измену или скрытые достоинства. Человек, наделенный могучей душой, подобен бедному светлячку, который, cам того не зная, излучает сияние. Он пребывает внутри сверкающей сферы, отзывающейся на всякое его усилие, и, куда бы он ни пошел, повсюду за ним тянется длинный огненный след.

Итак, мы исчислили вам те познания, без которых невозможно осуществлять брачный таможенный досмотр, под досмотром же этим мы разумеем не что иное, как быстрое, но глубокое исследование нравственного и физического состояния всех гостей, уже увидевшихся с вашей женой или еще только собирающихся ее увидеть. Долг мужа – уподобиться пауку, который, притаившись в центре невидимой паутины, определяет по малейшему колебанию нитей, что в его сети попалась глупая мошка, издалека смотрит, слушает, наблюдает и угадывает либо жертву, либо врага.

Говоря короче, поставьте дело таким образом, чтобы вы могли наблюдать гостя-холостяка в двух совершенно различных положениях: перед тем, как он войдет в дом, и после того, как он оттуда выйдет.

О скольких вещах поведает он вам при входе, даже не раскрыв рта!..

Значения исполнено все:

приглаживает он волосы или, запустив пальцы в шевелюру, взбивает модный кок;

напевает арию итальянскую или французскую, веселую или грустную, поет тенором или контральто, сопрано или баритоном;

проверяет ли, насколько изящно повязан его галстук – предмет туалета из числа самых выразительных^[352];

приходит в ночной сорочке или в дневной и расправляет ли, перед тем как войти, кружевное жабо;

удостоверяется ли украдкой, хорошо ли сидит парик, и каков этот самый парик – светлый или темный, завитой или гладкий;

бросает ли взгляд на свои ногти, дабы убедиться, что они чисты и аккуратно обстрижены;

холеные ли у него руки, хороши ли на нем перчатки и предпочитает ли он накручивать усы или бакенбарды на палец или же расчесывать их черепаховым гребешком;

наклоняет ли то и дело голову то вправо, то влево, стараясь уткнуть подбородок в самую середку галстука;

ходит ли вразвалку, засунув руки в карманы;

рассматривает ли собственные сапоги, словно говоря: «Да, нога-то, пожалуй, недурна!..»;

приходит ли пешком или приезжает в экипаже и старается ли, перед тем как войти в дом, удалить с обуви малейшие пылинки;

хранит ли невозмутимость и бесстрастность, словно голландец, курящий трубку;

пожирает ли глазами вашу дверь, словно душа, выходящая из чистилища и алчущая узреть святого Петра с ключами от рая;

медлит ли он перед тем, как позвонить, или же дергает за шнурок сразу, быстро, небрежно, развязно, с бесконечной уверенностью в себе;

звонит ли робко, так что звук колокольчика тотчас замирает, словно первый удар колокола, зимним утром сзывающего на молитву монахов-францисканцев, или резко, несколько раз подряд, гневаясь на нерасторопность лакея;

жует ли пастилку, дабы уста его благоухали смолистым соком акации катеху;

берет ли с важным видом понюшку табаку, тщательно сдувая крошки, дабы они не осквернили снежную белизну его белья;

разглядывает ли он лампы, освещающие вход, ковер, перила лестницы с видом знатока, больше подобающим торговцу мебелью или строительному подрядчику;

наконец, молод этот холостяк или стар, жарко ему или холодно, подходит он к дверям медленно, понуро или радостно и проч., и проч.

Одним словом, не успеет гость ступить на порог вашего дома, а вы уже сделаете поразительное множество важных замет.

Даже те слабые наброски, которые мы предложили вашему вниманию, показывают, что характер вашего гостя – настоящий нравственный калейдоскоп, чьи стеклышки могут складываться в миллионы различных картин. А ведь мы нарочно выбрали для примера существо мужского пола: имей мы дело с женщиной, вышло бы, что наблюдениям нашим, и без того весьма пространным, несть числа, словно песчинкам на морском берегу.

Отчего же человек на пороге чужого дома разоблачает себя? Оттого что он чувствует себя перед входной дверью в полном одиночестве и, если ему приходится немного подождать, начинает произносить некий безмолвный монолог, заводит непостижимый разговор с самим собой и выдает всем своим видом и даже походкой свои надежды, желания, намерения, тайны, достоинства, изъяны, добродетели и проч.; одним словом, мужчина на чужом крыльце уподобляется пятнадцатилетней девочке в исповедальне накануне первого причастия.

Вам нужны доказательства?.. Проследите за теми стремительными изменениями, какие претерпят лицо и манеры холостяка, лишь только он переступит порог вашего дома. Рабочий сцены не переменяет так быстро вид театра, а туча или солнце – погоду на улице.

Стоит ноге гостя коснуться первой половицы вашей прихожей, и лицо его, на котором вы сумели прочесть столько мыслей, пока он ожидал перед дверью, становится непроницаемым. Условленные ужимки, предписываемые обществом, укрывают истинное лицо человека густой пеленой, что, однако, не должно мешать проницательному мужу отгадывать с первого взгляда цель прихода любого из гостей и читать в его душе, как в книге.

Следите за тем, как он подходит к вашей жене, как говорит с ней, как смотрит на нее, как прощается и раскланивается… – поле для наблюдений здесь необъятное.

Тембр голоса, манера себя держать, смущение, улыбка, даже молчание, грусть, предупредительность по отношению к вам – все имеет особый смысл: научитесь же угадывать его быстро и без труда. Пусть даже выводы окажутся самые неблагоприятные, умейте скрыть тревогу за непринужденной светской болтовней. Не имея возможности входить здесь во все бесчисленные подробности рассматриваемой темы, мы всецело полагаемся на мудрость читателя, которому надлежит самостоятельно оценить могущество науки, позволяющей читать мысли не только по глазам, но и по досадливым движениям пальцев ноги, обутой в атласный башмачок или в кожаный сапог^[353].

А уход гостя!.. Если вы не успели подвергнуть пришлеца самому строгому осмотру до его прихода, особенно важно наверстать упущенное, когда он будет уходить; присмотритесь к тем деталям, что мы перечислили, только в обратном порядке.

Особенно важен тот миг, когда враг окончательно покинет вашу территорию и преисполнится уверенности, что вы его уже не видите. Умному человеку довольно бросить на визитера, выходящего из ворот, один-единственный взгляд, чтобы угадать все обстоятельства его визита. Примет в этом случае меньше, но зато как они красноречивы! Уход – развязка драмы, и на лице героя ясно читаются восторг, радость или огорчение.

В уходящем человеке знаменательно все: бросает ли он взгляд на дом или окна квартиры, откуда вышел, идет ли он медленной, ленивой походкой, потирает ли руки с глупым видом, фатовато подпрыгивает или, напротив, невольно застывает, как человек глубоко взволнованный; одним словом, если, глядя, как ваш гость стоит перед дверью, вы могли с четкостью провинциальной академии, учреждающей премию в сто экю за удачное рассуждение, сформулировать интересующие вас вопросы, то, глядя, как ваш гость удаляется, вы можете получить на свои вопросы столь же четкие и ясные ответы. Исчислить многообразные способы, какими люди выдают свои ощущения, – задача поистине непосильная: в этом деле все зависит от такта и чувствительности.

Если вы внимательно наблюдаете за посторонними, сам Бог велел вам подвергнуть тем же наблюдениям собственную жену.

Женатый человек обязан самым тщательным образом изучить лицо своей супруги. Сделать это не составляет труда; изучение происходит постоянно и невольно. В прекрасном лице жены не должно остаться для мужа никаких тайн. Ему надлежит знать, как именно выражает его благоверная свои чувства и под какой маской пытается их скрыть.

Едва дрогнувшие губы, слегка раздувшиеся ноздри, на мгновение потухший или вспыхнувший взгляд, чуть-чуть изменившийся голос, внезапно пробегающие по лицу облачка или освещающий его изнутри огонь – для вас все должно быть исполнено значения.

Увидеть женщину дано всякому, но не всякому дано проникнуть в ее душу. Ваша жена еле заметно поджала губы, чуть-чуть поникла или слегка оживилась, зрачки ее сузились или расширились, потемнели или посветлели, веки дрогнули, брови шевельнулись, по лбу пробежала и тотчас скрылась легкая морщинка, похожая на морскую зыбь, – для вас все эти мелочи должны быть красноречивее любых слов.

Если, уподобившись Сфинксу, вы научитесь разгадывать те мысли жены, какие она скрывает от вас, мужа, тогда, разумеется, таможенный досмотр станет для вас не более чем детской забавой^[354].

Входя в свою спальню или выходя из нее, одним словом пребывая в священной уверенности, что ее никто не видит, женщина забывает об осторожности, становится болтлива как сорока и порой даже говорит сама с собой, высказывая вслух самые заветные свои секреты; при виде вас жена стремительно натянет маску, но вы успеете понять, какой она была в ваше отсутствие, и научитесь читать в ее душе как по нотам. Вдобавок ваша жена также частенько будет застывать на том пороге, где произносятся разоблачительные монологи, а слушать их – отличный способ изучить ее чувства!

Есть ли на свете человек, который настолько равнодушен к тайнам любви, что ни разу в жизни не любовался легкой, воздушной, кокетливой походкой женщины, летящей на свидание? Она скользит среди толпы, словно змея в траве. Напрасно выставленные в витринах шедевры портных и белошвеек пытаются пленить ее своим блеском; словно верное животное по невидимым следам хозяина, она идет вперед, не слыша адресованных ей комплиментов, не видя обращенных на нее взоров, не обращая ни малейшего внимания даже на неизбежные в многолюдном Париже столкновения с прохожими. Еще бы! ведь у нее каждая минута на счету! Ее походка, наряд, глаза тысячу раз выдают ее уже тогда, когда она спешит на свидание. Но насколько же восхитительнее для фланера и насколько страшнее для мужа лицо этой счастливицы, когда она возвращается назад из тайного приюта, куда вечно стремится ее душа!.. Блаженство изменницы запечатлено даже в неизъяснимом несовершенстве прически: сломанный гребень холостяка не сумел придать этим волнистым прядям того блеска и той безупречной элегантности, какую сообщает им умелая рука камеристки. А сколько пленительной непринужденности в походке женщины, возвращающейся со свидания! Откуда взять слова, чтобы описать, какой дивный румянец окрашивает ее щеки, какой меланхолии и одновременно веселости, какой невинности и одновременно гордости преисполняется ее взгляд, теряющий всякую самоуверенность!

Если так красноречив облик женщины, чьи приметы по справедливости следовало бы поместить в Размышление, посвященное последним симптомам, женщины, которая стремится скрыть обуревающие ее чувства, то вы без труда поймете, какую обильную жатву для наблюдателя представляет женщина, еще не изменившая своему долгу и по возвращении домой одним своим видом простодушно выдающая мужу свои тайны. Будь моя воля, я бы с большой охотой украсил каждую лестничную площадку розой ветров и флюгером.

В заключение скажу, что способы превратить собственное жилище в некую обсерваторию зависят всецело от места действия и обстоятельств, а потому всякий ревнивец волен исполнять наши предписания так, как ему подскажет собственная сметливость.

Размышление XVI

Брачная хартия ^[355]

Сознаюсь, мне известен в Париже всего один дом, устроенный в соответствии с системой, изложенной в двух предыдущих Размышлениях. Впрочем, должен добавить, что сама система и была выведена из наблюдений за этим домом – восхитительной крепостью, в которой царствует хмельной от любви и ревности молодой докладчик Государственного совета.

Узнав, что есть на свете человек, вознамерившийся усовершенствовать брачные установления во Франции, он великодушно отворил мне двери своего особняка и пригласил осмотреть сей гинекей. Я восхитился изобретательностью, которая позволила ему с помощью элегантной мебели, роскошных ковров и свежепокрашенных стен скрыть следы ревности, достойной восточных деспотов. Я согласился, что изменить супружескому долгу в этих стенах решительно невозможно.

– Сударь, – обратился я к Отелло из Государственного совета, который показался мне не слишком сведущим в вопросах высшей брачной политики, – я не сомневаюсь, что госпожа виконтесса с радостью обитает в вашем маленьком раю; больше того, я уверен, что она безмерно счастлива, особенно если вы часто составляете ей компанию, однако рано или поздно сей райский уголок наскучит вашей супруге, ибо человек, сударь, пресыщается всем, не исключая вещей самых возвышенных. Как же поступите вы, когда госпожа виконтесса, перестав находить в ваших выдумках прежнюю прелесть, откроет ротик и зевнет, а после, чего доброго, напомнит вам о двух неотъемлемых правах женщины, попрание которых лишает ее счастья: о личной свободе, то есть праве гулять где вздумается, по своей собственной воле, и свободе печати, то есть праве отправлять и получать письма, не опасаясь вашей цензуры?..

Не успел я договорить, как господин виконт де В*** сильно сжал мне руку и вскричал:

– Вот какова женская неблагодарность! Во всем свете неблагодарнее короля только народ, но женщина, сударь, превосходит в неблагодарности их обоих. Замужние женщины – все равно что подданные конституционной монархии: сколько бы правительство ни обеспечивало им прекрасную жизнь в прекрасной стране, сколько бы ни поручало жандармам и чиновникам, парламенту и армии заботиться о том, чтобы народ не умер с голоду, чтобы улицы освещались газом за счет граждан^[356], солнце согревало нашу сорок пятую параллель своими яркими лучами, деньги у граждан отнимали исключительно сборщики налогов, а рабочие худо-бедно мостили дороги – эту прекрасную утопию никто не ценит! Гражданам хочется чего-то иного!.. Они без зазрения совести требуют у правительства права прогуливаться по этим дорогам и права знать, на что расходуются уплаченные ими налоги, а в довершение всего, если поверить болтовне иных писак, выйдет, что король обязан поделиться с каждым из граждан толикой своей власти и проникнуться новомодными трехцветными идеями^[357], с помощью которых ломают комедию так называемые патриоты, а говоря проще – висельники, всегда готовые продать свою совесть за обладание миллионом франков, порядочной женщиной или герцогской короной.

– Господин виконт, – перебил я его, – я совершенно согласен с вами в этом последнем пункте, но что же вы все-таки ответите на справедливые требования вашей супруги?

– Я отвечу, сударь… отвечу то же самое, что отвечают министры, которые вовсе не так глупы, как уверяют своих сторонников депутаты оппозиции. Прежде всего я торжественно пожалую своей жене нечто вроде конституции, гласящей, что моя жена совершенно свободна. Я признаю за ней неотъемлемое и законное право ходить куда ей вздумается, писать кому ей захочется и получать письма, содержание которых останется мне неизвестным. У моей жены будут все права, какими обладает английский парламент: я позволю ей говорить сколько душе угодно, спорить, предлагать сильные и энергические меры, которые она, однако, не сможет приводить в исполнение, а там… там посмотрим!

«Клянусь святым Иосифом!..^[358] – сказал я самому себе. – Вот человек, постигший науку о браке не хуже меня».

– Вы посмóтрите, сударь, – произнес я затем, обращаясь на сей раз к своему собеседнику, ибо желал вызвать его на разговор еще более откровенный, – и однажды утром увидите, что не избегли общей участи и остались в дураках.

– Сударь, – отвечал он очень серьезно, – позвольте мне докончить. Великие политики именуют то, что я изложил, теорией, но они умеют устроить так, чтобы на практике эта теория развеялась как дым; министры лучше любого нормандского стряпчего владеют искусством растворять содержание в форме. Господин фон Меттерних и господин фон Пилат^[359], люди выдающиеся, уже давно задаются вопросом, в уме ли Европа, не грезит ли она наяву, знает ли, куда идет, задумывается ли над своими действиями – умение, заказанное массам, народам и женщинам. Господа фон Меттерних и фон Пилат с ужасом замечают, что наш век помешан на конституциях, как предыдущий был помешан на философии, а век Лютера – на необходимости реформировать погрязшую в злоупотреблениях римскую церковь; ведь поколения воистину похожи на заговорщиков, которые движутся к одной и той же цели, и каждый передает следующему заветный пароль. Но господа фон Меттерних и фон Пилат ужасаются напрасно, и это единственное, в чем я могу их упрекнуть, ибо во всем остальном они правы: они не желают, чтобы им досаждали докучливые буржуа, в назначенный день являющиеся в столицу из всех шести королевств, входящих в империю^[360]. Каким образом люди столь незаурядного ума не разгадали глубокого смысла, который таит в себе конституционная комедия, и не поняли, что высшая политическая мудрость заключается в том, чтобы бросить веку кость?

Я отношусь к законной власти совершенно так же, как и они. Власть – нравственное существо, в котором инстинкт самосохранения развит столь же сильно, сколь и в человеке. Инстинкт самосохранения зиждется на главном принципе, сводящемся к трем словам: «Ничего не потерять». Чтобы ничего не потерять, власть должна либо возрастать, либо оставаться безграничной, ибо власть, стоящая на месте, никчемна. Если же она отступает, она перестает быть властью и покоряется какой-то другой силе. Подобно этим господам, я знаю, в каком ложном положении оказывается безграничная власть, пошедшая на уступку: ведь она тем самым способствует зарождению другой власти, чья мощь со временем будет только усиливаться. Эта вторая власть непременно уничтожит первую, ибо всякое существо неизбежно стремится к наибольшему развитию своих сил. Следственно, если даже власть пошла на уступки, она старается немедленно взять их назад. Эта борьба между двумя властями, составляющая сущность нашего конституционного правления, напрасно пугает патриарха австрийской дипломатии, ибо если уж ломать комедию, то безопаснее и веселее всего делать это на английский и французский манер. Англия и Франция сказали своим народам: «Вы свободны!» – и тем весьма им потрафили; народ исполняет при тамошних правительствах роль того ряда нулей, что сообщает величие единице. Но стоит народу начать вольничать сверх меры, как тотчас разыгрывается сцена обеда Санчо Пансы – оруженосца, ставшего губернатором сухопутного острова и пожелавшего подкрепить силы трапезой^[361]. Каждый из нас, мужчин, обязан пародировать эту великолепную сцену в кругу семьи. Иначе говоря, жена моя имеет полное право идти куда ей вздумается, но перед уходом она непременно сообщит мне, куда, зачем и почему она идет и когда вернется. Вместо того чтобы требовать у нее эти сведения с грубостью наших полицейских, которые, впрочем, рано или поздно обязательно исправятся, я стараюсь придать моим расспросам форму самую изысканную. Уста мои, глаза и весь вид обличают то любопытство, то равнодушие, то серьезность, то веселость, то страсть прекословить, то безграничную любовь. Разыгрывать подобные семейные сценки, остроумные, тонкие и изящные, донельзя приятно. В тот день, когда я снял с головы жены венок из флердоранжа, я понял, что мы, подобно придворным, участвующим в короновании короля, начали ломать комедию, которая продлится еще очень долго.

У меня есть собственные жандармы!.. У меня – вообразите только, у меня! – есть собственная королевская гвардия, собственные генеральные прокуроры! – продолжал он, охваченный неким восторгом. – Неужели я допущу, чтобы моя жена гуляла по городу без ливрейного лакея? Ведь иметь лакеев – признак хорошего тона, да вдобавок это позволяет моей супруге гордо объявлять всем и каждому: «Это мои люди…» Впрочем, для пущей надежности всякий раз, когда жена моя отправляется в город, у меня тоже обнаруживаются там неотложные дела; за два года мне удалось убедить ее, что эти совместные прогулки для меня – неисчерпаемый источник наслаждения. Если погода плохая и не подходит для пеших прогулок, я даю жене уроки верховой езды, но можете не сомневаться: я стараюсь, чтобы она усвоила эту премудрость не слишком скоро, а для того выбираю самую норовистую лошадь!.. Если случайно или сознательно жена решит вырваться на волю без паспорта, то есть в своей собственной карете и без меня, разве не могу я положиться на кучера, гайдука, грума^[362]? Пусть едет куда хочет, она везет с собой целую sainte hermandad^[363], а следственно, мне беспокоиться не о чем… Ах, сударь, разве мало у нас способов даровать жене брачную хартию в теории и тотчас отобрать ее на практике, приискав для всех параграфов соответствующее истолкование! Я заметил, что нравы высшего общества прививают женщине любовь к фланированию, которое незаметно для самой красавицы съедает половину ее жизни. Итак, я решил уподобиться Мюссону, который забавы ради привел некоего простака с улицы Сен-Дени в Пьерфит, не дав ему даже заподозрить, что он покинул священную сень колокольни Сен-Лё^[364], – точно так же я решил довести свою жену до сорокалетия, не дав ей даже задуматься об адюльтере.

– Как! – перебил я своего собеседника. – Неужели вы своим умом дошли до тех восхитительных рассуждений, которым я собирался посвятить Размышление под названием «О способах подмешивать в жизнь смерть!..» Увы! я полагал, что первым открыл сию премудрость. Лаконическим названием Размышления я обязан рассказу одного юного врача о неизданном сочинении Крабба. В этом восхитительном сочинении английский поэт изображает фантастическое существо по имени Жизнь в Смерти^[365]. Существо это плавает по морям и океанам, пытаясь поймать оживший скелет, именуемый Смерть в Жизни. Помню, мало кто из гостей элегантного переводчика английской поэзии проник в таинственный смысл этой басни, столь же правдивой, сколь и фантастической. Быть может, один лишь я, погрузившись в тупое молчание, задумался о тех поколениях, которые, увлекаемые течением жизни, покидают сей мир, так и не успев пожить. Мысленному взору моему являлись тысячи, миллиарды ушедших из жизни женщин; все они проливали слезы отчаяния при воспоминании о времени, которое потеряли в пору глупой юности. Язвительное Размышление зрело в моем уме, до слуха моего уже доносились раскаты сатанинского смеха, а вы одним словом убили этот замысел… Но вернемся к вашей идее; поведайте мне не мешкая, каким образом вы собираетесь помочь вашей жене промотать те скоротечные мгновения, которые она проводит в расцвете своей красоты и во власти своих желаний… Быть может, обнаружатся еще какие-нибудь уловки и хитрости, которые я смогу описать…

Посмеявшись над моими сочинительскими заботами, виконт с довольным видом сказал:

– Жена моя, подобно всем юным особам нашего благословенного века, три или четыре года подряд терзала своими пальчиками клавиши безответного фортепиано. Она разбирала Бетховена, напевала ариетты Россини и разыгрывала Крамеровы гаммы^[366]. Так вот, я не преминул уверить ее, что она превосходная музыкантша: ради этого я рукоплескал ее игре, слушал, подавляя зевоту, скучнейшие в мире сонаты и смирился с необходимостью нанять ложу в Итальянском театре. Благодаря этому три вечера в неделю я, слава богу, могу быть совершенно спокоен. Я знаю наперечет все музыкальные дома. В Париже есть гостиные, точь-в-точь похожие на немецкие табакерки или никогда не замолкающие компониумы^[367]: там меня постоянно травят гармонической дрянью, которую моя жена именует концертами. Но зато дни напролет она разбирает партитуры…

– Ах, сударь, неужели вам неизвестно, насколько опасно развивать в женщине вкус к пению, обрекая ее при этом на жизнь в четырех стенах?.. Недостает только, чтобы вы кормили ее бараниной и поили водой!

– Моя жена питается исключительно белым мясом птицы, что же до ее времяпрепровождения, то будьте покойны: за концертом следует бал, за представлением в Итальянском театре – раут! Благодаря этому целых полгода супруга моя ложится спать не раньше двух часов ночи. Ах, сударь, какие неисчислимые выгоды таят в себе эти поздние возвращения домой! Ведь каждое из подобных увеселений имеет вид уступки, которую я делаю жене, и по видимости я только тем и занят, что исполняю ее волю. В результате мне удается, не говоря ни слова, убедить ее, что с шести вечера, когда мы обедаем и она наряжается, чтобы ехать на бал или в театр, до одиннадцати утра, когда мы встаем, жизнь ее – сплошная цепь забав и удовольствий.

– Ах, сударь, как, должно быть, благодарна она вам за столь наполненное существование!..

– Опасность для меня могут представлять лишь оставшиеся три часа; но ведь ей нужно разучить сонату, повторить арию!.. А разве не могу я предложить ей поехать на прогулку в Булонский лес, опробовать новую коляску, отдать визит и прочее? И это еще не все. Прекраснейшее украшение женщины – изысканная опрятность, и, сколько бы времени ни уделяла она своей внешности, старания ее не могут показаться ни излишними, ни смешными; итак, прекраснейшие мгновения дня улетают, пока жена моя занимается своим туалетом.

– Я открою вам один секрет! Вы это заслужили! – вскричал я. – Так вот, сударь, вы сумеете занять ее в течение еще четырех часов ежедневно, если обучите искусству, неведомому изысканнейшим из нынешних модниц… Исчислите госпоже де В*** изумительные предосторожности, изобретенные роскошной восточной фантазией римских дам, назовите ей хотя бы рабынь, к услугам которых прибегала в бане императрица Поппея^[368]: Unctores, Fricatores, Alipilarili, Dropacistae, Paratiltriae, Picatrices, Tractatrices^[369], наконец, те, что вытирают тело лебединым пухом, да мало ли еще кто!.. Расскажите ей об этой толпе невольниц, перечень которых приводит Мирабо в своей «Erotika Biblion». Пока она будет искать им замену, вы сможете оставаться совершенно покойны относительно ее времяпрепровождения, а заодно не без приятности узрите восхитительные плоды, какие приносит следование системе прославленных римлянок, чьи волосы все до единого были мастерски уложены и восхитительно благоухали, а кровь в венах, кажется, обновлялась едва ли не ежедневно благодаря мирре и льну, благовониям, волнам и цветам, причем совершались все эти церемонии под музыку, исполненную бесконечного сладострастия.

– Да-да, сударь, – подхватил счастливый супруг, все больше и больше распаляясь, – а что вы скажете насчет заботы о здоровье? Я дорожу здоровьем жены, тревожусь о нем – это дает мне полное право запретить ей выходить из дома в дурную погоду; значит, добрую четверть года я могу чувствовать себя в безопасности. Вдобавок с моей легкой руки у нас завелся прекрасный обычай: тот, кто уходит из дома, должен непременно зайти к тому, кто остается, нежно поцеловать его и уведомить: «Ангел мой, я ухожу!» Наконец, я позаботился о том, чтобы и в будущем моя жена оставалась вечно прикована к дому, как часовой к будке!.. Я внушил ей безмерное почтение к священному долгу материнства.

– Переча ей? – осведомился я.

– Совершенно верно, – согласился он со смехом. – Я стал убеждать ее, что женщина не способна выезжать в свет, вести дом, следовать всем прихотям моды и любимого мужа и в придачу ко всему этому воспитывать детей… Она отвечала, что, по примеру Катона, который помогал кормилице пеленать великого Помпея^[370], она никому не доверит кропотливые попечения о податливых умах и нежных тельцах крохотных существ, воспитание которых следует начинать с самого нежного возраста. Вы без труда поймете, сударь, что моя брачная дипломатия не принесла бы больших успехов, если бы, можно сказать, заперев жену в темницу, я не прибегал к невинным ухищрениям макиавеллизма, а именно не напоминал ей поминутно о том, что она вольна поступать как ей вздумается, и не спрашивал всегда и обо всем ее мнения. Поскольку жена моя – женщина неглупая, мне стоит немалого труда убедить ее, будто она – самая свободная женщина в Париже; заметьте, что, навевая ей эту иллюзию, я тщательно стараюсь избежать тех политических нелепостей, какие так часто вырываются из уст наших министров.

– Я понимаю, что вы имеете в виду, – сказал я. – Желая отобрать у вашей жены какое-либо из прав, дарованных ей хартией, вы принимаете вид кроткий и степенный, прячете кинжал среди роз и, аккуратно вонзая его в сердце, спрашиваете самым дружеским тоном: «Ангел мой, тебе не больно?» А она, точь-в-точь как вежливый человек, которому только что отдавили ногу, отвечает: «Нет-нет, что ты!»

Собеседник мой не смог сдержать улыбки и сказал: