Текст книги "Мелкие неприятности супружеской жизни"

Автор книги: Оноре де Бальзак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 40 страниц)

У света, милый друг, есть странностей немало^[655].

Ты, Матильда, счастливица; ты не знаешь, что такое эта мелкая неприятность; ты женщина хорошего рода. Ты многое можешь для меня сделать. Подумай об этом. Я осмеливаюсь написать тебе то, чего не смела сказать. Твои визиты для меня большое благо, навещай почаще свою бедную Каролину.

– Ну что, – спросил я у писца, – понимаете ли вы, чем стало это письмо для покойного Бургареля?

– Нет.

– Письмом заемным.

Ни писец, ни его патрон меня не поняли. Но вы-то понимаете?

Cтрадания простой души

«Да, моя дорогая, в браке с вами случатся вещи, о которых вы не подозреваете; но случатся и другие, о которых вы подозреваете еще меньше. Например…»

Автору (можно ли его назвать хитроумным?), который castigat ridendo mores^[656] и взялся за написание «Мелких неприятностей супружеской жизни», нет нужды подчеркивать, что здесь, осторожности ради, он предоставляет слово женщине хорошего тона^[657] и не несет никакой ответственности за рассказ об этой мелкой неприятности, хотя очаровательная особа, от которой он его услышал, вызывает у него самое искреннее восхищение.

– Например… – сказала она.

Тут автор чувствует себя обязанным сообщить, что эта особа – не госпожа Фуллепуэнт, не госпожа де Фиштаминель и не госпожа Дешар.

Госпожа Дешар слишком большая ханжа, госпожа де Фуллепуэнт слишком самодержавно царит в своем семействе и знает это; впрочем, чего только она не знает; она учтива, бывает в хорошем обществе, везде и во всем выбирает лучшее; ей прощают живость ее острот, как прощали при Людовике XIV язвительные словечки госпоже Корнуэл^[658]. Ей вообще многое прощают: есть женщины, которых можно назвать избалованными любимицами общества.

Что же касается госпожи де Фиштаминель, которая, как скоро выяснится, всему виной, она чуждается каких бы то ни было упреков и обвиняет не словами, а делами.

Мы предоставляем каждому читателю право думать, что рассказ ведет Каролина – но не глупенькая юная Каролина, а та, что превратилась в тридцатилетнюю женщину^[659].

– Например, вы, с Божьей помощью, родите детей…

– Сударыня, – сказал я ей, – не будем вмешивать Бога в эти дела, если, конечно, это не намек…

– Вы наглец, – отвечала она, – перебивать женщину неприлично…

– Неприлично, когда она занята детьми, это я знаю; но, сударыня, не следует злоупотреблять невинностью юных особ. Мадемуазель выйдет замуж, и если она будет полагаться на вмешательство Верховного Существа, это введет ее в глубочайшее заблуждение. Мы не должны обманывать нашу молодежь. Мадемуазель уже не в тех летах, когда юных особ уверяют, что новорожденного брата нашли в капусте.

– Вы хотите заставить меня говорить глупости, – продолжала она, улыбаясь и показывая прекраснейшие в мире зубки, – у меня нет сил бороться с вами, прошу вас, позвольте мне говорить с Жозефиной. Что бишь я говорила?

– Что, если я выйду замуж, у меня родятся дети, – отвечала юная особа.

– Так вот, не хочу тебя пугать, но очень вероятно, что каждый ребенок будет стоить тебе одного зуба. С рождением каждого ребенка я теряла один зуб.

– К счастью, – возразил я, – эта неприятность была не мелкой, а мельчайшей (выпавшие зубы находились в глубине рта). Но заметьте, мадемуазель, что далеко не все мелкие неприятности таковы. Неприятность зависит от состояния и местоположения зуба. Если благодаря рождению ребенка у вас выпадет больной зуб, гнилой зуб, дырявый зуб, вам повезет: у вас будет одним ребенком больше и одним скверным зубом меньше. Итак, не будем выдавать удачи за неприятности. Другое дело, если бы вы лишились одной из передних жемчужин… Не говоря уже о том, что не одна женщина, пожалуй, согласилась бы обменять самый великолепный передний зуб на здорового пухлого младенца!

– Так вот, – продолжала она, оживляясь, – рискуя рассеять твои иллюзии, бедное дитя, я все-таки расскажу тебе о мелкой неприятности, которая на самом деле совсем не мелочь! О, как это ужасно! Мне придется говорить о тряпках, а ведь этот господин полагает, что мы ни на что другое не годны…

Я сделал протестующий жест.

– Я была замужем около двух лет и любила своего мужа; я излечилась от своего заблуждения и повела себя иначе, ради его и своего счастья; могу похвастать тем, что нынче мы одна из самых счастливых супружеских пар в Париже. Скажу коротко, моя дорогая, я любила это чудовище, только его одного и видела в целом свете. Муж мой уже несколько раз говорил мне: «Детка, юные особы не умеют одеваться, твоя мать одевала тебя кое-как, у нее были на это свои резоны. Послушай моего совета, бери пример с госпожи де Фиштаминель, у нее хороший вкус». А я, простая душа, принимала это за чистую монету. Однажды мы вернулись со званого вечера, и он спрашивает меня: «Ты видела, как была одета госпожа де Фиштаминель?» – «Да, недурно». А сама думаю: «Он мне все время толкует про госпожу де Фиштаминель, надо мне одеться точь-в-точь как она». Я хорошо запомнила и ткань, и фасон платья, и форму всех украшений. И вот я вне себя от счастья мечусь, суечусь, ставлю все вверх дном, лишь бы раздобыть себе такие же ткани. Я позвала к себе ее портниху. «Вы шьете на госпожу де Фиштаминель?» – «Да, сударыня». – «Прекрасно! теперь будете шить на меня, я нанимаю вас, но с одним условием: видите, я отыскала такую же ткань, как у нее, и хочу, чтобы вы сшили мне такое же платье». Признаюсь, в тот момент я не обратила внимания на довольно-таки лукавую улыбку портнихи, хотя и заметила ее; поняла я ее много позже. «Такое же, – повторила я, – точную копию».

– Да! – вдруг воскликнула рассказчица и посмотрела мне в глаза. – По вашей милости мы уподобляемся паукам в центре паутины, мы учимся все видеть, не показывая виду, отыскивать смысл повсюду, изучать слова, жесты, взгляды! Вы говорите: женщины очень хитры! Скажите лучше: мужчины очень лживы!

Сколько хлопот, просьб и трудов мне потребовалось, чтобы сделаться точным двойником госпожи де Фиштаминель!.. Таковы, дитя мое, наши битвы, – обратилась она к мадемуазель Жозефине. – Мне никак не удавалось найти одну вышитую шейную косынку – прелесть что такое! В конце концов я выяснила, что она была сделана на заказ. Я отыскиваю работницу, прошу сделать мне косынку как у госпожи де Фиштаминель. Безделица! сто пятьдесят франков^[660]. Ее заказал один господин для подарка госпоже де Фиштаминель. Все мои сбережения ушли на эту косынку. Ведь в том, что касается нарядов, нас, парижанок, держат очень строго. Мужчина может иметь сто тысяч ливров^[661] годового дохода и тратить за зиму десять тысяч франков на вист, но при этом твердо знать, что жена его мотовка и весь вред от ее тряпок! Коли так, я потрачу свои собственные деньги, твердила я себе. У меня была своя маленькая гордость: я не хотела говорить ему об этом наряде, я, глупая гусыня, хотела сделать ему сюрприз! О, как жестоко вы лишаете нас наших святых иллюзий!..

Этот упрек был обращен ко мне, хотя я ровно ничего не лишал эту даму, ни зуба, ни любой другой вещи, которой можно лишить женщину, – как изъяснимой, так и неизъяснимой.

– А надо тебе сказать, моя дорогая, что он возил меня к госпоже де Фиштаминель, и я даже довольно часто у нее обедала. И слышала, как эта женщина говорит: «Да у вас премиленькая женушка!» Она говорила со мной немного свысока, покровительственным тоном, и я это терпела; ведь муж желал мне призанять у этой женщины ее острого ума и влияния в свете. Одним словом, я взяла за образец сего феникса среди женщин, я изучала ее повадки, я с огромным трудом пыталась не быть самой собой… О, это целая поэма, которую можем понять только мы, женщины! Наконец настал день моего триумфа. Вообрази, сердце у меня колотилось от радости, я вела себя как ребенок – так, как ведут себя в двадцать два года. Муж собирался повезти меня на прогулку в сад Тюильри; он входит, я смотрю на него, сияя от гордости, он ничего не замечает… Что ж! сегодня я могу признаться, то была одна из чудовищных катастроф, которые… Нет, я ничего не скажу, этот господин станет надо мной насмехаться.

Я снова сделал протестующий жест.

– То был, – продолжала она (женщина никогда не выполняет намерения чего-то не рассказать), – волшебный замок, рухнувший у меня на глазах. Сюрприз не удался. Мы садимся в коляску. Адольф замечает, что мне не по себе, и спрашивает, что случилось; я отвечаю так, как мы всегда отвечаем, когда нам досаждают мелкие неприятности: «Ничего». А он берет лорнет и рассматривает прохожих: мы поехали кататься на Елисейские Поля, прежде чем отправиться в сад Тюильри. В конце концов терпение у меня иссякло, я начала дрожать как в лихорадке, а когда мы вернулись домой, заставила себя улыбнуться и спрашиваю: «Ты ничего не сказал о моем наряде? – Да, в самом деле, у тебя платье почти такое, как у госпожи де Фиштаминель». Сказал, повернулся и ушел. Назавтра я, конечно, немного дулась. Мы как раз заканчивали завтракать у меня в спальне, подле камина, и тут – никогда этого не забуду – приходит работница получить плату за косынку; я даю ей деньги, а она кланяется моему мужу, как будто с ним знакома. Я выхожу вместе с ней, якобы для того чтобы получить расписку в получении денег, и спрашиваю: «А за косынку для госпожи де Фиштаминель вы с него взяли меньше?» – «Клянусь, сударыня, ровно столько, господин вовсе не торговался». Я вернулась в спальню и нашла, что у мужа моего вид очень глупый, как…

Она помедлила, а потом договорила: «Как у павлина в вороньих перьях». – «Я понимаю, друг мой, что мне никогда не достичь полного сходства с госпожой де Фиштаминель». – «Я вижу, ты намекаешь на эту косынку! Ну, да, да, я ей ее подарил – ко дню ее ангела. Но что ж тут такого? мы прежде были очень дружны… Неужели прежде вы были связаны еще более тесными узами, чем теперь?» Не ответив на вопрос, он говорит: «Но эта дружба чисто духовная». После чего берет шляпу и уходит, предоставив мне размышлять над этой превосходной декларацией прав мужчины. К обеду он не приехал, а вечером вернулся домой очень поздно. Уверяю вас, я весь день проливала у себя в спальне горючие слезы. Можете поднять меня на смех, – сказала она, глядя мне в глаза, – но я оплакивала мои девичьи иллюзии, я плакала от досады, потому что меня обвели вокруг пальца. Я вспоминала улыбку портнихи! О, эта улыбка привела мне на память улыбки многих дам, которые смеялись надо мной – девчонкой в салоне госпожи де Фиштаминель; я не могла сдержать слез. До этого я могла верить во множество качеств, которых нет у моего мужа, но которые молодые женщины охотно приписывают своим супругам. Сколько крупных неприятностей таила в себе эта неприятность, с виду такая мелкая! Вы все очень грубы! Всякая женщина достаточно деликатна, чтоб соткать из очаровательных обманов покров для своего прошлого, а вы… Но я отомстила.

– Сударыня, – возразил я, – вы рискуете снабдить мадемуазель чересчур глубокими познаниями.

– Вы правы, – согласилась она, – я расскажу вам окончание этой истории как-нибудь в другой раз.

– Итак, мадемуазель, – сказал я, – как видите, порой вы думаете, что покупаете шейную косынку, а на самом деле навязываете себе на шею мелкую неприятность, тогда как если вы получаете косынку в подарок…

– Неприятность становится крупной, – продолжила женщина хорошего тона. – На том и порешим.

Мораль сей басни заключается в том, что свою косынку надо нести без особых раздумий. Уже древние пророки называли сей мир юдолью скорби. А между тем в древние времена на Востоке мужчины, с разрешения законных властей, заводили себе, помимо жен, еще и хорошеньких рабынь. Как же назвать долину Сены – ту юдоль, которая простирается между Крестом и Шарантоном^[662] и в которой законом разрешено иметь всего лишь одну жену!

Амадис-омнибус

Нетрудно догадаться, что я принялся жевать кончик своей трости, изучать карниз, любоваться на огонь в камине, разглядывать ножку Каролины в ожидании той минуты, когда барышня на выданье нас покинет.

– Простите меня, – сказал я Каролине, – я остался у вас, быть может, вопреки вашей воле; но ваша месть много потеряла бы, расскажи вы о ней не сейчас, а позже, и если для вашего мужа она составила мелкую неприятность, я, по причине, о которой мы еще поговорим, горю величайшим желанием узнать о ней…

– Меня особенно задела фраза: «Но эта дружба чисто духовная», приведенная в качестве оправдания. Велико утешение – знать, что я для него просто вещь, мебель; что я занимаю место между кухонной утварью, туалетным столиком и рецептами врача; что супружеская любовь приравнивается к пилюлям для улучшения пищеварения, к сиропу из телячьего легкого, к белой горчице^[663]; что душа моего мужа принадлежит госпоже де Фиштаминель, что он восхищается этой дамой, что она чарует его ум, а я для него просто способ удовлетворения потребности сугубо физической! Что вы скажете о женщине, унизившейся до того, чтобы согласиться быть чем-то вроде супа или вареной говядины, разумеется очень пресной? Так вот, в тот вечер я составила целую катилинарию…

– Скажите лучше: филиппику^[664].

– Все, что вам будет угодно, потому что я была в ярости; чего я только не выкрикивала в пустыне моей спальни. Разве подобное мнение мужей о женах, разве роль, какую они нам отводят, не принадлежат к числу довольно досадных неприятностей? А наши женские мелкие неприятности всегда чреваты неприятностями куда более крупными. Одним словом, Адольф нуждался в уроке. Вы знаете виконта де Люстрака, безудержного любителя женщин, музыки и вкусной еды, одного из тех бывших красавцев времен Империи, которые живут былыми победами и тщательно заботятся о своем здоровье в надежде на их повторение?

– Да, – подтвердил я, – это один из тех жеманных, игривых, затянутых в корсет шестидесятилетних господ, которые хвастают тонкостью своей талии и могут поспорить в этом отношении с юными денди.

– Господин де Люстрак, – продолжала она, – в эгоизме не уступит королю, но любвеобилен и, несмотря на черный как смоль парик, претендует на взаимность.

– Он и бакенбарды тоже красит.

– По вечерам бывает в десяти салонах; порхает, как мотылек.

– Дает превосходные обеды, устраивает концерты и покровительствует молоденьким певицам…

– Не пропускает ни одной забавы и трудится без устали, чтобы себя развлечь.

– Путает движение с удовольствием.

– Да, но зато стоит показаться на горизонте малейшему огорчению, он спасается сломя голову. Если вы в трауре, он вас избегает. Если вы рожаете, он дождется, когда после родов вы впервые побываете в церкви и устроите прием по этому случаю: какая честность в светских связях, какая отвага в общественных сношениях!

– Но разве не нужна отвага для того, чтобы быть самим собой? – спросил я.

– Так вот, – продолжила она свой рассказ, после того как мы обменялись наблюдениями касательно его героя, – сей молодой старик, сей Амадис-омнибус^[665], которого мы называли за глаза шевалье Жив курилка^[666], сделался предметом моего восхищения.

– И неудивительно! человек, ставший творцом собственной фигуры и собственных побед!

– Я сделала ему кое-какие их тех авансов, которые не могут компрометировать женщину, я хвалила его жилеты и трости, свидетельствующие о крайне изысканном вкусе, а он уверял, что я крайне любезна. Я, со своей стороны, уверяла, что он крайне молод; он приехал ко мне с визитом; я принялась жеманничать, намекнула, что несчастлива в браке, что у меня есть причины для печали. Вы знаете, на что намекает женщина, когда упоминает о своих печалях, жалуется на то, что ее не понимают. Старый павиан отвечал мне со страстью юноши; я с огромным трудом удерживалась от смеха. «Ах, вот каковы мужья, они выбирают самую дурную политику, они почитают свою жену, а всякая женщина рано или поздно приходит в ярость оттого, что ее почитают, вместо того чтобы поделиться с ней тайной премудростью, на которую она имеет полное право. Если вы вышли замуж, вы не должны жить как юная пансионерка» и проч. Он извивался, он склонялся, он был омерзителен; он напоминал деревянную нюрнбергскую куклу: придвигал ко мне лицо, придвигал стул, придвигал руку… Наконец, после многочисленных подходов, отходов и признаний в ангельских чувствах…

– Неужели?

– Да, Жив курилка променял классицизм своей юности на модный нынче романтизм: он толковал о душе и духе, об ангеле, о поклонении и обожании, он сам становился цвета небесной лазури. Он приглашал меня в Оперу и сам подсаживал в экипаж. Сей престарелый юноша ездил туда, куда ездила я, он менял жилеты еще чаще, чем прежде, утягивал живот и пускал коня галопом, чтобы догнать мою карету в Лесу^[667]; он компрометировал меня с грацией лицеиста, он слыл влюбленным в меня до безумия; я держалась неприступно, но опиралась на его руку и принимала его букеты. О нас заговорили. Я была в восторге! Скоро мне удалось устроить так, что муж застиг нас с виконтом в моем будуаре: мой обожатель сжимал мне руки, а я слушала его с показным восхищением. Чего только не стерпишь из жажды мести! Я сделала вид, что смущена появлением мужа, и после ухода виконта он устроил мне сцену. «Уверяю вас, сударь, – сказала я, выслушав его упреки, – что наша дружба чисто духовная». Муж все понял и больше не ездил к госпоже де Фиштаминель. А я больше не принимала господина де Люстрака.

– Между прочим, – сказал я ей, – Люстрак, которого вы, подобно многим, принимаете за холостяка, бездетный вдовец.

– Неужели?

– Ни один муж не похоронил жену так глубоко; сам Господь на Страшном суде ее не разыщет. Женился он еще до революции, и ваша чисто духовная дружба привела мне на память одно его словцо, которое я не могу вам не пересказать. Наполеон назначил Люстрака на важный пост в одну из покоренных стран: госпожа де Люстрак, забытая ради административного долга, завела себе для личных нужд – разумеется, чисто духовных – личного секретаря; однако она имела неосторожность завести его, не посоветовавшись с мужем. Люстрак застал этого секретаря в спальне своей жены в очень раннюю пору, тот был весьма взволнован, ибо принимал участие в весьма жаркой схватке. Город с радостью посмеялся над своим правителем, и весь этот эпизод получил такую огласку, что Люстрак сам попросил императора об отставке. Наполеон заботился о нравственности своих представителей и был убежден, что одураченный муж недостоин уважения. Известно, что в число несчастных страстей императора входила привычка читать мораль своему двору и правительству. Посему Люстрак в самом деле был отставлен, причем без вознаграждения. Вернувшись в Париж, он вновь поселился с женой в своем особняке и принялся вывозить ее в свет, что, разумеется, соответствовало самым возвышенным аристократическим традициям, однако не давало покоя любителям совать свой нос в чужие дела. В свете стали доискиваться причин столь рыцарского поведения. «Вы, значит, примирились с женой, – сказали Люстраку в фойе театра Императрицы, – вы ей все простили. Как это прекрасно». – «О, – отвечал он с довольным видом, – я получил доказательства…» – «Ее невинности? Тогда вы совершенно в своем праве». – «Нет, я получил доказательства, что то была связь чисто физическая».

Каролина улыбнулась.

– Вердикт вашего поклонника превращает эту крупную неприятность, как и в вашем случае, в совсем мелкую.

– Мелкую! – вскричала она. – А докучная необходимость кокетничать с господином де Люстраком, который вдобавок сделался теперь моим врагом! Полноте! Женщины зачастую платят очень высокую цену за букеты, которые им дарят, и заботы, которыми их окружают. Господин де Люстрак сказал обо мне господину де Бургарелю^[668]: «Не советую тебе волочиться за этой женщиной, она обходится слишком дорого…»

Без дела

Госпожа графиня де Сирюс-Карола, урожденная Вермини, в Ментон (Сардинское королевство)^[669]

Париж, 183…

Вы спрашиваете, дорогая маменька, счастлива ли я с мужем? Конечно, господин де Фиштаминель не был мужчиной моей мечты. Я, вы прекрасно это знаете, подчинилась вашей воле. Богатство – слишком весомый аргумент, и я не могла к нему не прислушаться. Не унижаться до брака с мещанином, выйти за господина графа де Фиштаминеля, имеющего тридцать тысяч годового дохода, и остаться жить в Париже – с помощью этих доводов вам было нетрудно убедить вашу бедную дочь. Вдобавок господин де Фиштаминель в свои тридцать шесть лет неплохо сохранился; он получил награду на поле битвы из рук Наполеона, дослужился до полковника^[670], и если бы не эпоха Реставрации, когда его уволили с половинным жалованьем, стал бы генералом: все это смягчающие обстоятельства.

Многие женщины находят, что я вышла замуж очень удачно, и я согласна, что все признаки счастья в нашем браке налицо… для света. Но ведь если бы вы знали заранее о возвращении дядюшки де Сирюса и о его намерении оставить мне свое состояние, вы бы позволили мне выбрать мужа самостоятельно, правда?

Я не могу сказать о господине де Фиштаминеле ничего плохого; он не игрок, не волокита, не любит вина и не имеет никаких разорительных страстей; он, как вы и говорили, может похвастать тем отсутствием недостатков, какое делает мужа сносным; в чем же дело? Вот в чем, милая маменька: он ничем не занят. Мы проводим вместе целые дни с утра до вечера!.. Поверите ли, что только ночью, когда мы ближе всего друг к другу, я могу от него отдохнуть. Меня спасает его сон, моя свобода наступает, после того как он засыпает. Право, он доведет меня до болезни. Я никогда не остаюсь одна. Добро бы еще господин де Фиштаминель был ревнив. Тогда можно было бы бороться, ломать комедию; но каким образом ядовитый цветок ревности сумел бы пустить корни в душе моего супруга? Ведь со дня нашей свадьбы он ни на минуту со мной не расстался. Он без зазрения совести укладывается на диван и проводит там часы напролет.

Два каторжника, скованных одной цепью, не скучают, они обдумывают свой побег; но у нас с мужем нет ни единой темы для беседы, мы уже давно все обсудили. В конце концов недавно он дошел до того, что заговорил о политике. Но затем политические темы тоже исчерпались, поскольку, на мою беду, Наполеон скончался на Святой Елене.

Господин де Фиштаминель ненавидит чтение. Стоит ему завидеть меня с книгой в руках, как он принимается спрашивать каждые пять минут: «Нина, красавица моя, ты уже дочитала?»

Я надеялась убедить этого невинного палача, что ему следует каждый день кататься верхом, и приводила довод, неопровержимый для всех сорокалетних мужчин: пользу для здоровья! Но он ответил, что провел в седле двенадцать лет и нуждается в покое.

Мой муж, дорогая маменька, – человек, который поглощает всякого, кто оказывается с ним рядом, он пожирает жизненный флюид своего соседа, его скука ненасытна, ему надобно, чтобы гости, приходящие к нам, его забавляли; поэтому после пяти лет совместной жизни мы не видим у себя никого, кроме людей, чьи намерения явно враждебны чести хозяина: они пытаются – впрочем, безуспешно – позабавить его, чтобы заслужить право наводить скуку на его жену.

Господин де Фиштаминель, дорогая маменька, пять-шесть раз в час открывает дверь в мою спальню или любую другую комнату, где я пытаюсь укрыться, и встревоженно вопрошает: «А что ты тут делаешь, моя красавица?» (словцо из времен Империи), не замечая, что этот многократно повторенный вопрос производит на меня то же действие, какое производила на пытаемого пинта воды^[671], которую палач вливал ему в глотку.

Другая пытка: мы больше не можем гулять вместе. Прогулка без разговора не имеет интереса, не имеет смысла. Муж мой прогуливается со мной для моциона, как если бы он гулял в одиночестве. Усталость есть, а радости никакой.

Утром, от пробуждения до завтрака, я занята своим туалетом, хозяйственными заботами, и эту часть дня я еще могу переносить, но вот время от завтрака до обеда – это бесплодная равнина, безжизненная пустыня. Праздность моего мужа не дает мне ни минуты покоя, он убивает меня своей бесполезностью, его безделье меня изнуряет. С утра до вечера он смотрит на меня во все глаза, так что мне приходится глаза опускать.

А чего стоят его бесконечные и однообразные вопросы:

– Который час, красавица моя?

– А что ты там делаешь?

– О чем ты задумалась?

– Что ты собираешься делать?

– Куда мы поедем нынче вечером?

– Что нового?

– Какая нынче погода?

– Что-то мне нехорошо и проч.

Все эти вариации одного и того же вопросительного знака, составляющие репертуар Фиштаминеля, сведут меня с ума.

Прибавьте к этим свинцовым стрелам, постоянно летящим в мою сторону, последний штрих, который дорисует вам мое блаженство и позволит понять мою жизнь.

Господин де Фиштаминель, начавший службу подпоручиком в 1799 году, получил лишь то образование, какое дают военная дисциплина и дворянская честь; конечно, он человек сметливый, честный, исполнительный, но чудовищно невежественный, он не знает ровно ничего и яростно сопротивляется любой попытке обучить его чему бы то ни было. О, милая маменька, какой идеальный привратник вышел бы из этого полковника, будь он беден! Отвага его в моих глазах ничего не стоит: он сражался не с русскими, не с австрийцами, не с пруссаками – он сражался со скукой. Бросаясь на врага, капитан Фиштаминель испытывал потребность убежать от самого себя. Он и женился от нечего делать.

Еще одно мелкое неудобство: муж так шпыняет прислугу, что мы переменяем ее каждые полгода.

Я, милая маменька, так страстно хочу остаться порядочной женщиной, что постараюсь по полгода проводить в путешествиях. Зимой я буду ездить вечерами к Итальянцам, в Оперу^[672], в свет; но достанет ли нашего состояния на такие траты? Дядюшка де Сирюс собирается в Париж, я буду лелеять его как грядущее наследство.

Если вы знаете средство от моих напастей, сообщите его вашей дочери, в которой любовь к вам так же велика, как досаждающие ей беды, и которая хотела бы называться иначе, чем

Нина де Фиштаминель.

Мы были обязаны изобразить вам эту мелкую неприятность, которая могла быть описана только рукою женщины, и какой женщины! но этого мало: необходимо было познакомить вас с этой женщиной, которую в первой части нашей книги вы видели только в профиль, которая царит в том маленьком кружке, где вращается Каролина, женщиной желанной, женщиной ловкой, очень рано открывшей способ примирять светские обязанности с сердечными привязанностями. Данное письмо позволяет простить ей все грехи.

Нескромности

Женщины бывают

либо целомудренны,

либо тщеславны,

либо просто горды.

Посему всех их может постигнуть мелкая неприятность следующего рода.

Иные мужья так счастливы обзавестись женой, которую получают в свое распоряжение исключительно благодаря законному браку, что боятся оставить публику в заблуждении и спешат пометить свою супругу, подобно тому как продавцы древесины помечают бревна перед сплавом, а беррийские крестьяне – своих баранов. Они на римский манер (columbella-голубка) прилюдно расточают своим женам прозвища, заимствованные из животного царства, и зовут их:

птичка моя,

рыбка моя,

мышка моя,

зайчик мой.

Или, переходя от животного царства к растительному, они называют их:

персик мой,

смоковка моя (только в Провансе),

вишенка моя (только в Эльзасе),

однако – оцените их сдержанность – они никогда не зовут ее «ягодка моя!».

Бывает и хуже:

жёнка,

матушка,

дочка,

хозяюшка,

старуха (когда жена очень молода).

Некоторые дерзают пускать в ход прозвища на грани неприличия, такие как:

киска,

конфетка,

котеночек!

Мы слышали собственными ушами, как один из наших государственных мужей, отличающийся поразительным уродством, именовал свою жену мамочкой.

– Лучше бы он дал мне пощечину, – признавалась несчастная своей соседке.

– Бедняжка, как ей не повезло! – обратилась ко мне эта соседка, когда Мамочка удалилась. – Когда она выезжает в свет с мужем, она все время как на иголках и старается держаться от него подальше. Ведь однажды при всех он обнял ее за шею: «Ну, пойдем, пышка моя!»

Говорят, что знаменитое отравление мужа мышьяком имело причиной постоянные нескромности, которым этот муж подвергал в свете свою жену, завоеванную в полном согласии с Гражданским кодексом^[673]. Муж этот легонько похлопывал ее по плечу, влеплял ей смачные поцелуи, позорил ее публичным выражением нежностей, сдобренных теми грубыми и пошлыми словечками, секрет которых знают только французские дикари, обитающие в далеких деревнях и пока еще очень мало изученные, несмотря на все усилия естествоиспытателей-романистов.

Говорят также, что умные судьи по достоинству оценили это оскорбительное поведение и, сочтя его смягчающим обстоятельством, вынесли подсудимой менее строгий приговор.

Судьи решили:

«Карать подобные брачные преступления смертью – чересчур жестоко, что же до женщины, которую притесняют так безжалостно, поступок ее в высшей степени извинителен!..»

Мы, защитники элегантных нравов, бесконечно сожалеем, что подобные аргументы не сделались общеизвестны. Посему дай Бог, чтобы книга наша получила огромный успех; тогда с женщинами наконец начнут обходиться так, как они того заслуживают, – как с королевами.

В этом отношении любовь стоит куда выше брака; она гордится нескромностями, иные женщины их ищут, их готовят, и горе тому мужчине, у которого они время от времени не срываются с языка!

Сколько страсти в нечаянном ты!

Однажды – дело было в провинции – я слышал, как один муж звал свою жену «моя берлина»^[674]… Она была счастлива и не видела в этом ровно ничего смешного; сама она звала супруга «сынок»!.. Этой восхитительной паре мелкие неприятности остались неведомы.

Именно наблюдая за этой счастливой семьей, автор вывел следующую аксиому:

Аксиома

Счастлив в браке может быть либо гениальный человек, женатый на женщине нежной и умной, либо человек бесконечно глупый, нашедший жену себе под стать – случай вовсе не такой частый, как можно подумать.

Чересчур прославленный эпизод с мышьяком, пущенным в ход для исцеления оскорбленного самолюбия, доказывает, что, в сущности, для женщины в браке ни одна неприятность не бывает мелкой.

Аксиома

Женщина живет чувством, тогда как мужчина живет делом.

Между тем чувство способно в любой момент превратить мелкую неприятность либо в большое несчастье, либо в разбитую жизнь, либо в вечное бедствие.

Пусть даже Каролина, не знающая ни жизни, ни света, поначалу причиняет мужу мелкие неприятности своей глупостью (перечтите главу «Открытия»), Адольф, подобно всем мужчинам, находит утешение в жизни общественной: он выезжает, хлопочет, занимается делами. Но для Каролины все сводится к одному: любить или не любить, быть или не быть любимой.

Нескромности зависят от характеров, времени и места. Нам достанет двух примеров.