Текст книги "Мелкие неприятности супружеской жизни"

Автор книги: Оноре де Бальзак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 40 страниц)

ни к вашим шкатулкам, ни к вашим карманам, ни к ящикам вашей кассы, вашего бюро, стола или комода, ни к вашим портфелям с секретом, ни к вашим бумагам, ни к вашим дорожным несессерам, ни к тайнам вашего туалета (тут женщина обнаруживает, что в бытность свою холостяком муж красил усы, что он хранит письма бывшей любовницы, которая чрезвычайно опасна, и он таким образом держит ее в своих руках, и проч.), ни к вашим эластичным поясам, –

так вот, ее шпион, единственный, которому женщина доверяет, – это ее горничная, ибо горничная понимает, извиняет и одобряет хозяйку.

В пароксизме любопытства, страсти и разыгравшейся ревности женщина ничего не предвидит, ничего не замечает, ей важно только одно – ВСЕ ЗНАТЬ.

А Жюстина и рада; она видит, как хозяйка компрометирует себя с ее помощью, и с пугающей готовностью разделяет ее страсти и опасения, ее страхи и подозрения.

Жюстина и Каролина устраивают секретные совещания и переговоры. Всякое шпионство приводит к сношениям такого рода. В этом случае от горничной начинает зависеть судьба обоих супругов. Пример: лорд Байрон^[695].

– Ну вот, – однажды объявляет Жюстина, – хозяин в самом деле ездит к женщине…

Каролина бледнеет.

– Но вы не тревожьтесь, эта женщина совсем старая…

– Ах, Жюстина, для иных мужчин старых женщин не бывает, мужчин не понять…

– Да ведь это не знатная дама, а просто женщина, женщина из народа.

– Ах, Жюстина, лорд Байрон в Венеции влюбился в рыбную торговку, мне болтушка Фиштаминель рассказывала^[696].

И Каролина заливается слезами.

– Я поговорила с Бенуа.

– И что он думает?

– Он думает, что эта женщина – посредница, но хозяин таится от всех, даже от Бенуа.

Неделю подряд Каролина испытывает адские муки, все ее сбережения уходят на вознаграждения для шпионов, на оплату донесений.

Наконец, Жюстина отправляется к этой женщине по имени госпожа Маюше^[697], подкупает ее и в конце концов выясняет, что у хозяина остался плод юношеских забав, прелестный мальчик, который похож на него как две капли воды, а эта женщина – его бывшая кормилица, мать по случаю, она ходит за юным Фредериком, вносит плату за его обучение в коллеже, именно через ее руки проходят полторы или две тысячи франков, которые хозяин, как считается, ежегодно спускает в карты.

– А настоящая мать? – ужасается Каролина.

В конце концов ловкой Жюстине, провидению хозяйки, удается убедить ее, что мадемуазель Сюзанна Бомине, бывшая гризетка, превратившаяся в госпожу Сент-Сюзан^[698], умерла в приюте Сальпетриер^[699], или разбогатела и вышла замуж за провинциала, или пала так низко, что у Каролины нет никаких шансов ее встретить.

Каролина переводит дух, сердце ее перестает кровоточить, она счастлива; но у нее одни дочери, а она мечтает о сыне.

Маленькая драма, вытекающая из несправедливого подозрения, смехотворные догадки относительно госпожи Маюше, приступы беспричинной ревности – все это не более чем типическая ситуация, разновидности которой так же бесчисленны, как характеры, звания и происшествия.

Этот источник мелких неприятностей описан здесь для того, чтобы все женщины, дошедшие до этой страницы, обозрели ход своей супружеской жизни, поднялись вверх по ее течению, спустились вниз, вспомнили свои тайные похождения, свои безвестные горести, заблуждения, до которых их довел вздорный нрав, и роковые случайности, ставшие источником ярости, бесполезного отчаяния, страданий, которых эти женщины могли бы избежать, ибо, по счастью, заблуждались!..

Эта мелкая неприятность влечет за собой другую, гораздо более серьезную и зачастую непоправимую, особенно если она является следствием пороков другого рода, не подлежащих рассмотрению в этой книге, ибо мы здесь считаем женщину непорочной… вплоть до развязки.

Домашний тиран

– Каролина, душа моя, – говорит однажды Адольф жене, – ты довольна Жюстиной?

– Да, конечно, друг мой.

– А ты не находишь, что она говорит с тобой неподобающим тоном?

– Неужели я стану обращать внимание на горничную? А вот вы, кажется, уделяете ей большое внимание?

– Что ты такое говоришь? – восклицает Адольф с возмущенным видом, который так нравится женщинам.

В самом деле, Жюстина – вылитая горничная актрисы, девица тридцати лет, переболевшая оспой, в результате чего лицо ее изрыто ямочками, которые вдавлены отнюдь не поцелуем амура^[700], жгучая брюнетка, тощая и длинноногая, с гноящимися глазами и соответствующими манерами. Она скопила десять тысяч франков и мечтала выйти за Бенуа, но тот устрашился внезапной атаки и попросил расчет.

Вот портрет домашнего тирана, приведенного к власти ревностью Каролины.

Утром Жюстина пьет кофе в постели, причем кофе этот такой же хороший, как у хозяйки, если не лучше.

Порой Жюстина уходит из дома, не спрашивая разрешения, причем одевается как жена банкира средней руки. На голове у ней крошечная розовая шляпка, на плечах прекрасная шаль, одета она в перешитое платье хозяйки, обута в полусапожки из кожи, крашенной под бронзу, и щеголяет апокрифическими драгоценностями.

Порой Жюстина бывает не в духе и дает почувствовать своей хозяйке, что она, хоть и не замужем, тоже женщина. Ей в голову забредают черные мысли, у нее случаются свои капризы и печали. Наконец, она смеет жаловаться на свои нервы!..

Она дерзит хозяйке, грубит другим слугам, а жалованье ее тем временем растет.

– Душа моя, эта девица с каждым днем делается все более несносной, – говорит однажды Адольф Каролине, заметив, что Жюстина подслушивает у дверей, – если вы ее не выгоните, это сделаю я.

Перепуганная Каролина вынуждена после ухода мужа распечь Жюстину.

– Жюстина, вы злоупотребляете моей добротой: у вас превосходное жалование, гостинцы и подарки; постарайтесь сохранить место за собой, муж хочет вас прогнать.

Горничная умоляет, плачет; она так привязана к хозяйке! Она за нее готова в огонь и в воду, готова дать себя изрубить на мелкие кусочки, готова на все что угодно.

– Если у вас будет что скрывать, я возьму всю вину на себя.

– Ладно-ладно, Жюстина, успокойтесь, голубушка, – говорит Каролина в ужасе, – не в том дело; главное, постарайтесь удержаться на своем месте.

«Ах так! – думает Жюстина. – Он хочет меня выгнать?.. Ну, я тебе устрою веселую жизнь, старый дурень!»

Неделю спустя, причесывая хозяйку, Жюстина смотрит в зеркало, чтобы хозяйке наверняка были видны все ее гримасы; разумеется, Каролина очень скоро спрашивает:

– Что случилось, Жюстина?

– Я бы вам сказала, что случилось, но вы же всегда уступаете хозяину…

– Да скажи же, в чем дело?

– Я поняла, почему хозяин хочет меня выгнать; он теперь доверяет только Бенуа, а Бенуа мне правды не говорит…

– Но что все-таки произошло? Ты что-то узнала?

– Я уверена, что они вдвоем затевают что-то против вас, – отвечает горничная уверенным тоном.

Жюстина смотрит в зеркало и видит, как побледнела Каролина; все пытки предыдущей мелкой неприятности возвращаются, и теперь без Жюстины ей не обойтись – точь-в-точь как правительству, узнавшему о готовящемся заговоре, не обойтись без шпионов.

Между тем приятельницы Каролины не понимают, почему она так держится за девицу столь непривлекательную, которая ведет себя как барыня, носит шляпки, грубит…

У госпожи Дешар и у госпожи де Фиштаминель обсуждают эту нелепую покорность и подшучивают над ней. Находятся дамы, которые предлагают самые чудовищные объяснения и ставят под сомнение добродетель Каролины.

Аксиома

В свете умеют напялить чехол на всякую истину, даже самую невинную.

Одним словом, ария о клевете сбывается так точно, как если бы ее пел сам Бартоло^[701].

Ни у кого нет сомнений в том, что Каролина не может уволить свою горничную.

В свете изо всех сил стараются открыть разгадку этой загадки. Госпожа де Фиштаминель поднимает на смех Адольфа, Адольф приходит в ярость, устраивает сцену Каролине и увольняет Жюстину.

На Жюстину это производит такое сильное действие, что она заболевает и укладывается в постель. Каролина замечает мужу, что невозможно выгнать на улицу девушку в таком состоянии, тем более девушку, которая очень привязана к ним обоим и служит у них со дня их свадьбы.

– Как только выздоровеет, чтобы ноги ее здесь не было! – говорит Адольф.

Каролина, успокоившаяся насчет Адольфа и вконец обобранная Жюстиной, уже и сама не прочь от нее избавиться; она пускает в ход сильнодействующее средство и решается подвергнуть себя унижению, из чего проистекает новая мелкая неприятность вот какого рода.

Признания

Однажды утром Адольфа балуют больше обычного. Осчастливленный супруг пытается отгадать причины этого прилива нежности, и тут Каролина очень ласково окликает его:

– Адольф?

– Да! – отвечает он, испуганный волнением, которое слышится в голосе Каролины.

– Обещай, что не будешь сердиться.

– Хорошо.

– Что не станешь меня бранить…

– Ни в коем случае. Но в чем дело?

– Что простишь меня и больше никогда об этом не будешь вспоминать…

– Но скажи уже!..

– Вдобавок ты сам во всем виноват…

– Ты скажешь, в чем дело?.. или я немедленно ухожу…

– Только ты один можешь меня вызволить из той ловушки, в какую я попала… из-за тебя!..

– Не выводи меня из терпения…

– Все дело в…

– В?

– В Жюстине.

– О Жюстине даже не говори; она уволена, я не желаю больше ее видеть, она своим поведением порочит вашу репутацию.

– А что такое можно сказать про меня? что про меня говорят?

Роли меняются, начинается выяснение отношений, и Каролина краснеет от стыда, обнаруживая, до каких предположений дошли ее лучшие подруги, обрадовавшиеся возможности объяснить ее добродетельное поведение самыми дикими причинами.

– Подумать только! И все это из-за тебя! Почему ты мне ничего не сказал о Фредерике…

– Фредерике? короле датском?

– Вот что значит мужчина!.. Настоящий Тартюф! Неужели ты хочешь меня уверить, что успел забыть о своем сыне, сыне мадемуазель Сюзанны Бомине?

– Ты знаешь…

– Все!.. И про мамашу Маюше, и про твои отлучки для того, чтобы пообедать с сыном, когда его отпускают из пансиона.

Порой за «делом Шомонтеля» скрывается внебрачный ребенок, и это самое безопасное из «дел Шомонтеля».

– Какие же кротовые ходы умеют вырыть богомолки вроде тебя! – с ужасом восклицает Адольф.

– Это все Жюстина; она все выведала.

– Ах вот оно что! теперь я понимаю, отчего она вела себя так дерзко…

– Не сердись, друг мой, твоя Каролина была очень несчастна; я стала следить за тобой только потому, что я тебя безумно люблю… я совсем потеряла голову… А если бы обнаружилось, что ты мне изменяешь, я бы убежала на край света. И вот из-за этой ревности без причины я и оказалась во власти Жюстины… Помоги мне, котик, спаси меня!

– Запомни, ангел мой, если ты хочешь, чтобы горничная тебе служила, ни в коем случае не нужно просить ее об услугах. Это же самое низкое тиранство!.. Какая гадость – зависеть от собственной прислуги!..

Адольф не упускает случая напугать Каролину, потому что предвидит появление будущих «дел Шомонтеля» и хотел бы избавиться от слежки.

Он призывает Жюстину и объявляет ей, что она уволена; никаких возражений он слышать не хочет.

Каролина полагает, что ее мелкой неприятности пришел конец. Она нанимает другую горничную.

Жюстина, благодаря своим двенадцати или пятнадцати тысячам франков удостоившаяся внимания водоноса с коромыслом^[702], становится госпожой Шаваньяк и берется за торговлю фруктами.

Десять месяцев спустя, когда Адольфа нет дома, Каролина получает из рук посыльного письмо на листе из школьной тетрадки, написанное кривоногими буквами, которые нуждаются в длительном лечении у ортопеда; письмо гласит:

Сударня,

Важ муш вам подла изминяет с мадамой де Фештоменель, он туды ездиет и ездиет, а вы ничиго ни видете; вод вам и подилом, я очинь давольна, и примити увиряния.

Каролина подпрыгивает, как львица, которую укусил слепень; она вновь начинает поджаривать себя на огне подозрений, вновь вступает в борьбу с неизвестностью.

Не успевает она убедиться в несправедливости своих подозрений, как приходит новое письмо, в котором ей предлагают сообщить сведения касательно «дела Шомонтеля», раскрытого Жюстиной.

Мелкая неприятность под названием «Признания», примите это к сведению, сударыни, зачастую приводит к еще более печальным последствиям.

Унижения

К чести женщин следует сказать, что они еще дорожат своими мужьями, когда мужья уже ими не дорожат; не только потому, что с точки зрения общества замужнюю женщину связывают с мужчиной гораздо более многообразные связи, чем этого мужчину – с женой, но еще и потому, что у женщины гораздо больше деликатности и достоинства, чем у мужчины – разумеется, если речь не идет о таком великом вопросе, как супружество.

Аксиома

Муж – это просто мужчина; замужняя женщина – это разом мужчина, отец, мать и женщина.

При внимательном рассмотрении видно, что у замужней женщины чувствительности хватает на четверых, если не на пятерых.

Кроме того, нелишне будет заметить здесь, что для женщин любовь равносильна всеобщему отпущению грехов; страстно любящий человек может совершить любое преступление: в глазах той, которая его любит, он всегда останется невинным агнцем, если в самом деле любит ее страстно.

Что же до замужней женщины, любима она или нет, она твердо знает, что от достоинства и осмотрительности мужа зависит будущность ее детей, и потому всегда действует как женщина любящая: к этому ее вынуждает интерес общественный.

Это глубокое чувство доставляет некоторым Каролинам неприятности мелкие, но, к несчастью для этой книги, довольно печальные.

Адольф компрометировал себя. Не станем перечислять все способы себя компрометировать; это означало бы переходить на личности. Возьмем для примера лишь тот из общественных проступков, который наша эпоха извиняет, допускает, принимает и поощряет чаще всего, – честную кражу, тщательно скрытую растрату, обман извинительный, потому что удавшийся, как, например, умение договориться с власть имущими, чтобы продать свою собственность как можно дороже городу, департаменту и проч.

Например, произошло банкротство, и, чтобы прикрыться (иначе говоря, вернуть себе как можно большую часть долга), Адольф пошел на незаконные действия, из-за которых человек рискует предстать перед судом присяжных в качестве свидетеля. А может быть, и его самого привлекут к суду как сообщника.

Заметим, что при всяком банкротстве даже главы самых почтенных торговых домов спешат прикрыться, почитая это своим священным долгом; главное – уподобиться чопорной Англии и не выставлять напоказ изнанку покрывала^[703].

Адольф в затруднении; адвокат посоветовал ему самому затаиться, и он прибегает к помощи Каролины; он посвящает ее в суть дела, дает ей наставления, растолковывает статьи Кодекса, следит за ее туалетом, снаряжает ее как бриг, отправляющийся в дальнее плавание, и отправляет к судье или к синдику^[704].

Судья – человек с виду суровый, а на деле – большой сластолюбец; он говорит с хорошенькой посетительницей очень серьезно и тотчас выкладывает ей множество чрезвычайно нелестных подробностей об Адольфе.

– Мне жаль вас, сударыня, вы принадлежите человеку, который может вам доставить много несчастий; еще несколько дел в таком роде, и он полностью утратит уважение окружающих. У вас есть дети? Простите мне этот вопрос; вы выглядите так молодо, что вполне естественно…

И судья подсаживается к Каролине поближе.

– Да, сударь.

– О Господи! какая же будущность их ждет! Я прежде всего подумал о женщине, но теперь я сочувствую вам вдвойне, ведь вы еще и мать… О, как вы, должно быть, страдали, идя сюда… Бедные, бедные женщины!

– Ах, сударь, вам меня жаль, не так ли?..

– Увы! чем я могу вам помочь? – говорит судья, искоса глядя на Каролину испытующим взглядом. – Вы просите, чтобы я нарушил свой долг, а я ведь сначала судья, а потом уже человек…

– Ах, сударь, будьте только человеком…

– Что вы такое говорите… моя красавица?..

И страж правосудия дрожащей рукой берет руку Каролины.

Каролина, памятуя о том, что дело идет о чести ее мужа и ее детей, решает, что теперь не время разыгрывать недотрогу; она не отнимает у судьи руку, а сопротивление оказывает такое, что любвеобильный старец (а это, по счастью, старец) может принять его за знак благосклонности.

– Ладно-ладно, красавица, не плачьте, – продолжает судья, – я не допущу, чтобы из-за меня проливала слезы такая хорошенькая особа, я посмотрю, что можно сделать, приходите завтра вечером – поговорим о деле поподробнее, нужно изучить все бумаги; займемся этим вместе…

– Сударь…

– Но это уж непременно…

– Сударь…

– Не бойтесь, красавица, судья знает свой долг перед законом и (тонкая улыбка) перед красотой…

– Но, сударь…

– Будьте спокойны, – говорит он, держа ее руки в своих и пожимая их, – этот крупный проступок мы постараемся превратить в пустяковый.

И он провожает до дверей Каролину, удрученную мысль о грядущем свидании.

Синдик – молодой весельчак, и госпожу Адольф он встречает с улыбкой. Он улыбается по всякому поводу и, не переставая улыбаться, обнимает Каролину за талию так ловко, что она даже не возмущается, тем более что помнит: Адольф велел не раздражать синдика.

Тем не менее Каролина – хотя бы в интересах синдика – вырывается и говорит ему то же самое, что трижды сказала судьбе: «Сударь!..»

– Не сердитесь, вы неотразимы, вы ангел, а ваш муж – чудовище; зачем он отправил сирену к юноше, которого, и это ему хорошо известно, так легко воспламенить?

– Сударь, муж не смог прийти сам; он очень болен, не встает с постели, а вы его так сильно напугали, что он решил срочно…

– Неужели у него нет стряпчего, поверенного?

Это замечание приводит в ужас Каролину, ибо открывает ей глаза на глубочайшее коварство Адольфа.

– Он подумал, сударь, что вы пожалеете мать семейства, детей…

– Та-та-та, – отвечает синдик. – Вы явились, чтоб посягнуть на мою независимость, на мою совесть, вы желаете, чтобы я предал кредиторов; так вот, я иду дальше, я предаю вам свое сердце, свое состояние; ваш муж желает спасти свою честь, ну что ж, а я вверяю вам свою…

– Сударь, – восклицает Каролина, пытаясь поднять синдика, упавшего к ее ногам, – вы меня пугаете!

Она изображает испуг и направляется к двери, чтобы выйти из положения так, как умеют это делать женщины, а именно ничего не испортив.

– Я вернусь, – говорит она с улыбкой, – когда вы станете благоразумнее.

– Вы меня покидаете… берегитесь! Ваш муж может попасть на скамью подсудимых; он соучастник ложного банкротства, нам известны многие его поступки, которые отнюдь не делают ему чести. Это не первая его провинность; он провертывал довольно грязные аферы, занимался темными махинациями; вы заступаетесь за человека, который не бережет ни своей чести, ни вашей.

Устрашенная этими словами, Каролина закрывает дверь изнутри и вновь подходит к синдику.

– Что вы имеете в виду, сударь? – спрашивает она, разгневанная столь грубым натиском.

– Как что? Дело…

– Шомонтеля?

– Нет, спекуляцию с домами, которые ваш муж оплачивал векселями несостоятельных плательщиков^[705].

Каролина вспоминает дело, за которое взялся Адольф в надежде удвоить свой доход (см. главу «Женское иезуитство»), и содрогается. Синдик играет на ее любопытстве.

– Сядьте-ка вот здесь. Не бойтесь, на таком расстоянии я буду вести себя благоразумно, но зато смогу вами любоваться…

И он принимается описывать во всех подробностях аферу, задуманную банкиром дю Тийе^[706], то и дело прерывая свой рассказ восхищенными возгласами: «Ах, какая прелестная ножка, маленькая, изящная… Такой ножки нет больше ни у кого… – Итак, дю Тийе заключил полюбовное соглашение… – А какое ушко… Вы знаете, что у вас пленительное ушко?.. – И дю Тийе поступил абсолютно правильно, потому что дело уже поступило в суд. – Я обожаю маленькие ушки… Позвольте мне снять слепок с вашего, и я сделаю все, что вы пожелаете. – Дю Тийе воспользовался этим, чтобы перевалить всю ответственность на этого болвана, вашего мужа… – А какой очаровательный материал, вы одеты божественно…

– На чем мы остановились, сударь?..

– Разве я могу помнить, на чем остановился, когда любуюсь такой рафаэлевской головкой, как ваша?

После двадцать седьмой похвалы Каролина начинает находить синдика остроумным, делает ему комплимент и удаляется, так и не узнав до конца историю этого предприятия, которое в свое время пожрало целых триста тысяч франков.

Эта мелкая неприятность принимает порой самые отвратительные формы.

Пример:

Адольф отважен и обидчив; он с женой отправляется на прогулку по Елисейским Полям, там толпится множество народу, и в этой толпе находятся неучтивые молодые люди, которые отпускают шутки в духе Панурга^[707]; Каролина делает вид, что ничего не слышит, чтобы мужу не пришлось драться на дуэли.

Другой пример:

Мальчишка из породы совершенно несносных спрашивает в присутствии гостей: «Мама, неужели ты бы позволила Жюстине дать мне пощечину?»

– Конечно, нет…

– А почему ты об этом спрашиваешь, малыш? – осведомляется госпожа Фуллепуэнт.

– Потому что она только что залепила пощечину папе, а ведь он гораздо сильнее меня.

Госпожа Фуллепуэнт хохочет и осыпает Адольфа, который думал за ней приударить, безжалостными насмешками; впрочем, еще прежде ему приходится вынести первую из последних ссор с Каролиной (см. главу «Последняя ссора»).

Последняя ссора

В жизни всякой супружеской четы наступает такой момент, когда и муж, и жена понимают, что роковой час пробил. Звучит похоронный звон, извещающий о смерти ревности – великой, благородной, пленительной страсти, которую можно назвать единственным истинным симптомом любви, а может быть, и ее двойником. Если жена больше не ревнует мужа, значит, все кончено: она его больше не любит. Поэтому супружеская любовь угасает в последней сцене, которую устраивает жена.

Аксиома

Если жена больше не устраивает мужу сцен, это означает, что Минотавр уже устроился в супружеской спальне, в кресле у камина, и постукивает кончиком трости по своим лакированным сапогам.

Все женщины, должно быть, помнят об этой прескверной мелкой неприятности – последней ссоре, которая зачастую вспыхивает из-за сущего пустяка, а еще чаще – из-за непреложного факта, из-за неопровержимого доказательства. Это жестокое прощание с верой, с ребячествами любви, с самой добродетелью, пожалуй, так же прихотливо, как сама жизнь.

Как и сама жизнь, оно протекает в каждой семье на свой особенный лад.

Здесь автор, если он притязает на точность, должен, вероятно, перечислить все разновидности таких ссор.

Например, Каролина открывает, что за судейской мантией синдика, улаживающего дело Шомонтеля, скрывается наряд гораздо менее грубый, шелковистый на ощупь и приятный на вид, а у самого Шомонтеля белокурые локоны и голубые глаза.

Или, например, Каролина, поднявшись раньше Адольфа, замечает, что из бокового кармана его пальто, небрежно брошенного на кресло, торчит уголок надушенной записки, привлекающий взор своей белизной, подобно лучу солнца, проникающему сквозь щели в наглухо закрытую комнату.

А может быть, она нащупала эту бумажку в кармане фрака, когда сжимала Адольфа в своих объятиях.

Или же ее насторожил аромат незнакомых духов, который в последнее время постоянно сопровождает Адольфа.

Как бы там ни было, она читает вот что:

«Ниблогодарный, ни знаю на што ты намикаиш нащет Иполита, прихади и узнаиш, как я тибя люблю».

Или вот что:

«Вчера, мой друг, вы пришли очень поздно, что же будет завтра?»

Или вот что:

«Женщины, которые любят вас, милый друг, очень несчастны оттого, что вынуждены вас ненавидеть, если вы долго их не навещаете; берегитесь, ненависть, зародившаяся в ваше отсутствие, может испортить те мгновения, которые вы проведете в нашем обществе».

Или вот что:

«Негодяй Шодорей, что это, интересно, за дамочка, с которой ты вчера разгуливал под ручку на бульваре? Если это твоя жена, прими мои соболезнования по поводу всех ее отсутствующих прелестей, она, верно, заложила их в ломбард, но потеряла квитанцию».

Первая записка сочинена гризеткой, вторая – знатной дамой, третья – претенциозной мещанкой, четвертая – актрисой; из числа этих женщин Адольф выбирает своих красавиц (выражение из фиштаминелевского словаря).

А может случиться и так, что Каролина, приехав под густой вуалью в Ранелаг в обществе Фердинанда, видит своими глазами, как Адольф отплясывает польку, держа в объятиях одну из придворных дам королевы Помаре^[708];

или что Адольф в седьмой раз спросонья путается в именах и называет свою Каролину Жюльеттой, Шарлоттой или Лизой;

или что торговец съестным либо ресторатор присылает в отсутствие хозяина разоблачительные счета, которые попадают в руки Каролины.

Документы, касающиеся «дела Шомонтеля»

Г-н Адольф должен Перро

За паштет из гусиной печенки и шесть бутылок разных вин, доставленные к госпоже Шонтц 6 января 184…, – 22 франка 50 сантимов и 70 франков.

За изысканный завтрак, доставленный в гостиницу Конгресса, в 21-й номер, 11 февраля, по условленной цене, – 100 франков.

Итого 192 франка.

Каролина роется в памяти и обнаруживает, что именно в эти дни Адольф уезжал на встречи, касающиеся «дела Шомонтеля».

В праздник Богоявления^[709] он отправился на собрание, где обсуждался порядок выплат кредиторам по «делу Шомонтеля».

А 11 февраля у него было назначено свидание с нотариусом для подписания расписки «по делу Шомонтеля».

Или, например…

Но вознамериться перечислить все возможные случаи может только безумец.

Каждая женщина сама вспомнит, как после многих сомнений и душевных терзаний у нее спала пелена с глаз и как вышло, что если она и устраивает сцену, то лишь ради того, чтобы окончить роман, вложить закладку в книгу, отстоять свою независимость или начать новую жизнь.

Некоторым женщинам удается опередить мужчину и устроить эту сцену заблаговременно, для собственного оправдания.

Женщины нервические кричат и буйствуют.

Женщины кроткие изъясняются тихим, но решительным тоном, который приводит в трепет самых отважных мужей.

Те, кто еще не придумал, как отомстить, много плачут.

Те, кто любит, прощают. О! они, подобно той жене, которую муж именовал своей берлиной, не сомневаются, что все француженки без ума от Адольфа, и счастливы уже тем, что имеют законные права на мужчину, любимого всеми женщинами без исключения.

Некоторые женщины, с губами сжатыми так же плотно, как дверцы несгораемого шкафа, с поблекшим лицом и тощими руками, получают злобное удовольствие, заставляя своего Адольфа барахтаться в тине лжи и ловя его на противоречиях; они засыпают его вопросами (см. главу «Неприятность от неприятности»), как судья – преступника, а если он пытается оправдаться, с желчным наслаждением предъявляют в решающий момент улики неопровержимые.

Как правило, в этом главном эпизоде супружеской жизни представительница прекрасного пола исполняет роль пыточных дел мастера; мужчина на ее месте стал бы просто убийцей.

Вот как это происходит.

Последняя ссора (вы скоро узнаете, почему автор называет ее последней) неизменно заканчивается торжественным, священным обещанием, которое дают женщины деликатные, благородные или просто умные, говоря иначе, все женщины без исключения; вот его самый возвышенный вариант:

– Довольно, Адольф! мы больше не любим друг друга; ты меня предал, и я этого никогда не забуду. Простить возможно, но забыть – это вещь несбыточная.

Женщины держатся неумолимо лишь ради того, чтобы простить как можно более очаровательно; они постигли замысел Господень.

– Мы должны остаться друзьями, – продолжает Каролина. – Станем жить вместе, как два брата, два товарища. Я не хочу делать твою жизнь невыносимой и обещаю никогда не вспоминать о том, что произошло…

Адольф протягивает руку Каролине: та пожимает ее на английский манер^[710].

Адольф благодарит Каролину и радуется своему счастью: он сделал из жены сестру и полагает, что вновь стал холостяком.

Назавтра Каролина позволяет себе очень остроумный намек (Адольф не может слышать его без смеха) на «дело Шомонтеля». В свете она изъясняется общими словами, которые легко обращаются в частности, касающиеся этой последней ссоры.

Через пару недель Каролина начинает то и дело поминать последнюю ссору. Она говорит: «Это случилось в тот день, когда я нашла у тебя в кармане счет за Шомонтеля»;

или: «Со дня нашей последней ссоры…»;

или: «В тот день, когда я тебя наконец разгадала» и проч.

Она убивает Адольфа, она его мучает! В свете она изрекает чудовищные вещи:

«Мы делаемся счастливы, милочка, в тот день, когда перестаем любить: тут-то мы как раз и узнаем, как быть любимыми…»

И она смотрит на Фердинанда.

«У вас, я смотрю, есть свое дело Шомонтеля», – говорит она госпоже Фуллепуэнт.

Одним словом, последняя ссора не имеет конца, отсюда аксиома:

Провиниться перед законной женой – значит изобрести вечный двигатель.

Провал

Женщины, а в особенности женщины замужние вбивают себе в голову какую-нибудь идею совершенно так же, как втыкают иголки в свою подушечку для булавок, и сам дьявол – слышите, сам дьявол! – не способен ее оттуда извлечь; право вкладывать идеи в мозг, вытаскивать их оттуда и отправлять назад они оставляют только за собой.

Однажды Каролина возвращается от госпожи Фуллепуэнт, терзаемая ревностью и завистью.

Госпожа Фуллепуэнт, львица…

Это слово нуждается в пояснении. Сей модный неологизм соответствует нескольким идеям, впрочем весьма бедным, имеющим хождение в современном обществе; чтобы вас правильно поняли, употребляйте его, когда ведете речь о модной красавице.

Итак, наша львица каждый день скачет верхом, и Каролина загорается мыслью выучиться верховой езде^[711].

Заметьте, что эта фаза семейной жизни Адольфа и Каролины соответствует тому, что мы назвали «Восемнадцатым брюмера супружеской жизни», и что они уже дважды или трижды затевали то, что мы назвали «Последней ссорой».

– Адольф, – говорит Каролина, – ты хочешь доставить мне удовольствие?

– Разумеется…

– Ты мне не откажешь?

– Если то, о чем ты меня просишь, возможно, я готов…

– Ну вот… началось… я уже слышу речи мужа… если…

– Да в чем дело?

– Я бы хотела выучиться ездить верхом.

– Но, Каролина, это же невозможно!

Каролина смотрит в окно и пытается выжать из себя слезу.

– Послушай, – продолжает Адольф, – разве я могу позволить тебе ездить в манеж одной? Разве я могу сопровождать тебя сейчас, когда на меня свалилось столько дел? Да что с тобой? По-моему, я привожу тебе доводы неопровержимые.

Адольф понимает, что придется нанять конюшню, купить лошадь, завести грума и пони для него; одним словом, он предвидит от львицыной прихоти много докуки.

Мало кто из мужчин, которые преподносят женщине доводы вместо того, чтобы преподнести то, чего ей хочется, дерзают спуститься вглубь малой бездны, именуемой сердцем, и оценить мощь бури, которая поднимается там в одно мгновение.