Текст книги "Мелкие неприятности супружеской жизни"

Автор книги: Оноре де Бальзак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 40 страниц)

Вот первый.

Некий мужчина от природы грязен и уродлив; он дурно сложен, отвратителен. Есть мужчины, и нередко среди богатых, которые как будто подрядились в двадцать четыре часа измарать любое, самое новое платье. Они родились неряхами. Для женщины связь с Адольфом такого сорта так позорна, что его Каролина уже давно потребовала отмены новомодного обращения на «ты» и всех внешних признаков супружеского звания. В свете за пять-шесть лет успели привыкнуть к такому положению дел и полагали, что муж и жена в разъезде, тем более что, как всем было известно, в свои права уже вступил Фердинанд номер два^[675].

Однажды вечером в присутствии десяти гостей хозяин дома просит жену: «Каролина, передай мне каминные щипцы».

Эта фраза не значит ничего и одновременно значит всё. Она извещает о домашней революции.

Господин де Люстрак, Амадис-омнибус, бросился к госпоже де Фиштаминель и живописал эту сцену так остроумно, как только мог, а госпожа де Фиштаминель с видом новой Селимены^[676] процедила: «Бедняжка, до какой же крайности она дошла!»

– Пустое! разгадку мы узнаем через восемь месяцев, – сказала одна старая дама, у которой только и осталось радостей, что злословить.

Не станем описывать смятение Каролины, оно понятно без слов.

А вот второй пример.

Вообразите, в каком ужасном положении оказалась одна деликатная женщина, наслаждавшаяся жизнью в загородном поместье близ Парижа, в кругу полутора десятков хороших знакомых, когда камердинер мужа явился и шепнул ей на ухо, что приехал хозяин.

– Хорошо, Бенуа.

Все слышали, как подъехал экипаж. Все знали, что хозяин дома с понедельника находится в Париже, а дело происходило в субботу, в четыре часа пополудни.

– Он должен срочно кое-что сказать госпоже, – продолжал Бенуа.

Хотя диалог этот велся вполголоса, все присутствующие поняли его смысл тем яснее, что хозяйка, прежде напоминавшая бенгальскую розу, заалела, как маков цвет. Она кивнула, продолжила беседу, а затем удалилась, якобы для того чтобы узнать, успел ли муж в одном важном деле; однако всем своим видом она показывала, как сильно раздосадована недостатком предупредительности своего Адольфа по отношению к ее гостям.

В молодости женщины хотят, чтобы их почитали богинями, они алчут идеала: они не согласны быть тем, чем их создала природа.

Иные мужья по возвращении из города поступают еще хуже: кланяются всей честной компании, обнимают жену за талию, отводят ее в сторонку, шепчут ей на ухо нечто, по видимости конфиденциальное, скрываются с нею в роще, пропадают там и возвращаются спустя полчаса.

Для молодых женщин все это, сударыни, суть самые настоящие мелкие неприятности, но те из вас, кому за сорок, находят вкус в этих нескромностях, и даже самые закоренелые недотроги почитают их лестными для себя, ибо на исходе молодости женщины хотят, чтобы их почитали земными созданиями, они алчут вещей положительных; они не согласны перестать быть тем, чем их создала природа.

Аксиома

Целомудрие – добродетель относительная; для двадцати лет она одна, для тридцати – другая, для сорока пяти – третья.

Поэтому автор отвечал одной женщине, попросившей его назвать ее возраст: «Вы, сударыня, вступили в возраст нескромностей».

Сия очаровательная юная особа тридцати девяти лет от роду слишком явно выставляла напоказ своего Фердинанда, в то время как дочь ее пыталась своего Фердинанда скрыть.

Грубые разоблачения

Разновидность первая

Каролина обожает Адольфа.

Она находит, что он хорош;

она находит, что он великолепен, особенно в мундире национального гвардейца^[677];

она трепещет, когда часовой делает ему на караул^[678];

она находит, что он сложен как натурщик;

она находит, что у него острый ум;

все, что он делает, делается превосходно;

ни у кого нет такого безупречного вкуса, как у Адольфа;

одним словом, она без ума от Адольфа.

Старая история – миф о повязке на глазах амура, которая выцветает каждые десять лет и которую нравы спешат разукрасить заново, так что со времен Древней Греции она ничуть не изменилась.

Каролина на балу; она болтает с одной своей приятельницей. Некий господин, известный своей прямотой, – господин Фуллепуэнт, которого Каролина узнает позже, а в тот вечер видит впервые в жизни, – подходит к приятельнице Каролины. Как принято в свете, Каролина слушает их разговор, не принимая в нем участия.

– Скажите, сударыня, – спрашивает господин Фуллепуэнт, – кто этот забавник, который только что обсуждал суд присяжных в присутствии господина такого-то, чье оправдание наделало столько шума? Этот болван заговаривает со всеми о том, что им неприятно. Госпожу такую-то он довел до слез, потому что рассказал в ее присутствии о смерти маленького ребенка, а она сама два месяца назад потеряла сына.

– Вы о ком?

– Да вон о том толстом господине, который одет как трактирный слуга, завит как ученик цирюльника… том, что сейчас пытается любезничать с госпожой де Фиштаминель…

– Замолчите немедленно, – шепчет перепуганная дама, – это муж той дамочки, что стоит рядом со мной.

– Этот господин – ваш муж? – спрашивает господин Фуллепуэнт. – Поздравляю вас, сударыня, он очарователен: живой, веселый, остроумный, постараюсь свести с ним знакомство.

После чего Фуллепуэнт ретируется, заронив в душу Каролины ядовитое семя сомнения: в самом ли деле ее муж так хорош, как она думает?

Разновидность вторая

Каролине надоело слушать, как превозносят госпожу баронессу Шиннер, которой приписывают эпистолярные таланты и присваивают звание Севинье короткой записки, и госпожу де Фиштаминель, которая позволила себе выдать в свет книжечку в 32-ю долю листа, где храбро повторила мысли Фенелона, не повторив его стиля, – и вот полгода подряд Каролина сочиняет новеллу с тошнотворной моралью и напыщенным стилем, которая в подметки не годится Беркену^[679].

В результате интриг, которые умеют плести только женщины, когда дело идет об их самолюбии, и которые упорством исполнения и совершенством замысла наводят на мысль о принадлежности интриганок к некоему третьему полу, эта новелла под названием «Клевер» появляется в трех номерах большой ежедневной газеты за подписью Самюэля Крюкса.

Когда за завтраком Адольф берет в руки газету, сердце Каролины колотится так сильно, словно вот-вот выпрыгнет из груди; она краснеет, бледнеет, отводит глаза, рассматривает карниз. Когда Адольф доходит до фельетона, она больше не выдерживает: встает и выходит, но после, неведомо как набравшись храбрости, все-таки возвращается.

– Есть сегодня фельетон? – спрашивает она с видом, который сама считает равнодушным, но который заставил бы насторожиться ревнивого мужа.

– Да! какого-то дебютанта, Самюэля Крюкса. Наверняка псевдоним; новелла такая пресная, что все мухи бы сдохли, если бы умели читать… так пошло!.. так путано; да нет, это…

Каролина переводит дух.

– Это?.. – переспрашивает она.

– Это необъяснимо. Шодорею наверняка заплатили не меньше пяти или шести сотен франков за то, чтобы он это напечатал… или это сочинение какого-нибудь великосветского синего чулка, напечатанное в обмен на обещание принять у себя госпожу Шодорей; а может быть, это сочинила женщина, за которою волочится управляющий… другого объяснения для подобного скудоумия быть не может… Ты только представь, Каролина, речь идет о цветочке, сорванном на опушке леса во время сентиментальной прогулки; господин вроде Вертера поклялся его сохранить, поместил в рамку, а одиннадцать лет спустя у него потребовали цветочек назад (меж тем бедняга, должно быть, не меньше трех раз менял квартиру). Это звучало очень ново во времена Стерна или Геснера^[680]. Я думаю, автор женщина, потому что у всех у них главная литературная идея одна и та же – кому-нибудь отомстить.

Адольф мог бы и дальше терзать «Клевер»; у Каролины стоит звон в ушах, она чувствует себя так, как будто бросилась в Сену с моста Искусств и пытается выплыть с десятифутовой глубины.

Еще одна разновидность

Каролина, мучимая ревностью, в конце концов обнаружила тайник Адольфа, который, не доверяя жене и зная, что она распечатывает его письма и шарит в его ящиках, решил утаить от когтей брачной полиции свою переписку с Гектором.

Гектор – школьный друг Адольфа, он женат и живет в департаменте Нижняя Луара.

Адольф поднимает коврик, покрывающий его письменный стол; коврик этот обшит руками Каролины, а сделан из синего, черного или красного бархата; цвет, впрочем, тут совершенно не важен, а важно то, что Адольф хранит под ковриком свои письма к госпоже де Фиштаминель и к своему другу Гектору.

Листок бумаги – штука тонкая; бархат – ткань мягкая, непрозрачная… Увы! все эти предосторожности ничего не стоят. На всякого черта найдется чертовка; в аду кого только нет! Каролине помогает сам Мефистофель – иронический демон, способный устроить пожар на любом письменном столе и отыскать самые незаметные связки ключей в самых потаенных тайниках!

Каролина нащупала лист бумаги между бархатом и столом: вместо письма к госпоже де Фиштаминель, уехавшей на воды в Пломбьер, ей попадается письмо к Гектору, и она читает следующее:

Любезный Гектор,

Мне жаль тебя, но ты поступаешь правильно, когда рассказываешь мне о трудностях, в которых ты погряз.

Ты не сумел понять разницу между провинциалкой и парижанкой. В провинции, друг мой, вы постоянно пребываете наедине с женами и со скуки всей душой предаетесь счастью. Это большая ошибка: счастье – омут, и кто в семейной жизни достиг его дна, тому уже не вынырнуть.

Сейчас ты поймешь почему; позволь для краткости объяснить тебе, что я думаю о твоей жене, с помощью притчи.

Однажды я ехал в «кукушке» из Парижа в Вильпаризи^[681]; расстояние в 7 лье, тяжелая колымага, хромая лошадь, на козлах одиннадцатилетний мальчишка. Соседом моим в этом плохо закрытом сундуке был старый солдат.

Ничто не забавляет меня так сильно, как возможность с помощью такого буравчика, как вопросительный знак, извлечь из каждого кучу поучений, анекдотов и сведений, от которых все жаждут избавиться, и выслушать все это с видом внимательным и восторженным; у каждого, от крестьянина до банкира, от капрала до маршала Франции, есть в запасе своя история.

Я заметил, что эти сосуды, полные познаний, особенно охотно опустошаются, когда погружаются в дилижансы или «кукушки» – в любые экипажи, запряженные лошадьми: ведь на железной дороге никто бесед не ведет.

Судя по тому, каким манером мы выехали из Парижа, нам предстояло находиться в дороге еще часов семь; итак, развлечения ради, я развязал язык старому капралу. Он не умел ни читать, ни писать; все его истории были для меня внове. И что же? дорога пролетела незаметно. Капрал участвовал во всех кампаниях, он сообщил мне небывалые факты, которыми пренебрегают историки.

О дорогой мой Гектор, насколько же практика выше теории! Среди прочего я расспрашивал его насчет несчастной пехоты, которой требуется больше мужества для маршей, чем для боев; вот ответ капрала, из которого я исключил многочисленные лишние слова:

«Когда, сударь, в наш 45-й, который Наполеон прозвал Грозным (дело происходило в первые годы правления императора, когда пехоте требовались стальные ноги), присылали парижан, у меня был свой способ узнать, кто из них останется в 45-м, а кто нет. Первые никуда не спешили, оставляли позади шесть жалких лье в день, не больше и не меньше, а назавтра готовы были продолжать путь. Вторые, чересчур бойкие, одолевали за день десять лье, рвались к победе и с полдороги попадали в госпиталь».

Бравый капрал думал, что говорит о войне, а на самом деле говорил о браке; так вот, ты, любезный Гектор, оказался в госпитале, не одолев и половины пути.

Вспомни, как сетовала госпожа де Севинье, отсчитывая сто тысяч экю господину де Гриньяну, чтобы он соизволил взять в жены одну из самых хорошеньких жительниц Франции. «Впрочем, – подумала она, – ему ведь придется брать ее ежедневно, до скончания ее дней! Право, это стоит сотни тысяч экю!»^[682] Увы, разве не должно это устрашить самых отважных?

Любезный мой товарищ, супружеское счастье, как и счастье народов, зиждется на невежестве. Оно не что иное, как блаженство, исполненное условий отрицательных.

Если я живу счастливо с моей малышкой Каролиной, то лишь благодаря строжайшему соблюдению того благословенного принципа, который так настоятельно проповедует „Физиология брака“. Я решился вести свою жену дорогой, проложенной по снегу, вплоть до того счастливого дня, когда неверность сделается для нее труднодостижимой^[683].

В том положении, в которое ты себя поставил и которое походит на положение Дюпре, с самых первых своих выступлений в Париже принявшегося петь во всю грудь, вместо того чтобы, подобно Нурри, довольствоваться фальцетом и делать ровно столько, сколько нужно для покорения публики^[684], тебе, я полагаю, следует избрать следующий путь…»

На этом письмо обрывалось; Каролина вернула его на место и поклялась, что ее обожаемый Адольф дорого заплатит за верность гнусным принципам «Физиологии брака».

Отсроченное блаженство

Эта неприятность обнаруживается в жизни замужней женщины достаточно часто и имеет достаточно много разновидностей, так что ее можно назвать типической.

Каролина, о которой пойдет речь в этой главе, очень набожна, она нежно любит своего мужа, муж полагает даже, что она любит его чересчур нежно; впрочем, это супружеское фатовство, а то и вызов: жалуется он только молоденьким приятельницам жены.

Если в дело вмешивается католическая религия, все обретает чрезвычайно серьезный характер. Госпожа де *** сказала своей юной приятельнице, госпоже де Фиштаминель, что ей пришлось побывать у своего духовника с чрезвычайной исповедью, и тот наложил на нее епитимью, так как счел, что она совершила смертный грех.

Дама эта, каждое утро ходящая к мессе, – женщина тридцати шести лет, худощавая и угреватая. У нее большие черные бархатные глаза и темная верхняя губа, впрочем, приятный голос, приятные манеры, благородная походка; одним словом, она женщина хорошего рода.

Госпожа де Фиштаминель, с которой госпожа де *** сдружилась (почти каждая набожная дама покровительствует какой-нибудь женщине, слывущей легкомысленной, под тем предлогом, что намерена обратить ее на путь истинный), – так вот, госпожа де Фиштаминель утверждает, что достоинства богомольной Каролины суть плоды воздействия религии на характер, от природы весьма страстный.

Подробности эти необходимы для того, чтобы живописать очередную мелкую неприятность во всей ее неприглядности.

Адольф этой Каролины был вынужден покинуть жену на два месяца в апреле, сразу после сорокадневного поста, который набожная Каролина соблюдает неукоснительно.

С начала июня Каролина начала поджидать мужа и поджидала его день за днем. Надежды,

рождаясь по утрам, под вечер не сбываясь,

росли вплоть до воскресенья, когда предчувствия ее заговорили так настоятельно, что она уже не сомневалась: возлюбленный супруг воротится сегодня, и притом спозаранку.

Когда набожная жена ожидает мужа, которого не было дома около четырех месяцев^[685], она занимается своим туалетом куда более тщательно, нежели юная дева, ожидающая своего первого суженого.

Сия добродетельная Каролина так глубоко погрузилась в эти приготовления сугубо личного свойства, что пропустила восьмичасовую мессу. Она хотела сходить в церковь, но боялась упустить приезд своего дражайшего Адольфа и сладость первого обмена взглядами: ведь она была уверена, что он возвратится поутру. Ее горничная, из почтения не входившая в туалетную комнату хозяйки, куда женщины набожные и угреватые не позволяют входить никому, даже собственному мужу, особенно если они худощавы, – ее горничная уже три раза слышала, как хозяйка восклицает: «Как только приедет хозяин, предупредите меня».

Когда мебель задрожала от подъехавшего экипажа, Каролина вскричала нежным голосом, силясь скрыть законное волнение:

– Ах, это он! Скорее, Жюстина, скажите, что я жду его здесь.

Каролина упала в кресло; ноги ее не держали.

Оказалось, что по улице проехал мясник.

За этими тревогами мысль о восьмичасовой мессе затерялась как иголка в стоге сена.

Госпожа продолжила свой туалет; она ведь еще не оделась.

В лицо горничной уже была вышвырнута из туалетной комнаты сорочка с самой простой каймой, сшитая из простого, хотя и превосходного батиста, – такая же, какую горничная подавала госпоже в течение последних трех месяцев.

– О чем вы только думаете, Жюстина? Я же вам сказала взять сорочку без номера.

Сорочек без номера даже в самом великолепном приданом имеется не больше семи-восьми. Они расшиты и разукрашены самым изысканным образом; чтобы завести таких целую дюжину, нужно быть королевой, причем королевой юной. У нашей Каролины сорочка была обшита снизу валансьенскими кружевами, а сверху отделана еще более кокетливо. Эта деталь наших нравов наведет, возможно, представителей мужского пола на мысль о тайных драмах, которые скрываются за такой бесподобной сорочкой.

Каролина натянула фильдекосовые чулки, обулась в прюнелевые башмачки с высокой шнуровкой и надела свой самый узкий корсет. Она велела сделать себе прическу, которая более всего шла к ее лицу, и надела свой самый элегантный чепец. О ее утреннем наряде нечего и говорить. Набожная женщина, живущая в Париже и любящая своего мужа, не хуже кокетки умеет выбрать прелестные полосатые ткани, из которых шьются рединготы на пуговках, которые то и дело расстегиваются, и женщине приходится два-три раза в час застегивать их более или менее очаровательным жестом^[686].

Девятичасовая, десятичасовая и все прочие мессы пролетели за этими приготовлениями, которые для любящей женщины – все равно что один из геркулесовых подвигов.

Набожные женщины редко ездят к мессе в экипаже, и они правы. За исключением тех дней, когда стоит отвратительная погода и дождь льет как из ведра, негоже выказывать гордыню там, где надобно проявлять смирение. Между тем Каролина боялась повредить свой пленительный наряд, запачкать чулки и башмаки.

Увы! эти предлоги скрывали истинную причину.

«Если я буду в церкви, когда приедет Адольф, я не смогу насладиться его первым взглядом: он может подумать, что я предпочла ему мессу…»

Она принесла мужу эту жертву в надежде ему понравиться, а ведь предпочесть творение Творцу, мужа Господу – это выбор самый мирской! Ступайте в церковь, выслушайте проповедь, и вы узнаете цену подобного греха.

«В конце концов, – решила Каролина, вспомнив уроки своего духовника, – брак есть основание общества, а Церковь причисляет брак к таинствам».

Вот как слепая, хотя и законная любовь заставляет выворачивать наизнанку даже наставления религии.

Каролина отказалась от завтрака, но велела держать его готовым, так же как и сама она была готова в любую минуту встретить возлюбленного супруга.

Все эти мелочи могут показаться смешными; но, во-первых, так бывает во всех случаях, когда двое обожают друг друга или один обожает другого, а во-вторых, подобные изъявления нежности у женщины столь сдержанной, столь скрытной, столь почтенной показывали, что ради любви она готова забыть даже об уважении к себе, верном спутнике истинного благочестия. Когда госпожа де Фиштаминель пересказывала эту сценку из жизни богомолки, разукрашивая ее комическими деталями и разыгрывая так, как это умеют женщины светские, я взял на себя смелость заметить, что сценка эта есть не что иное, как Песнь песней в действии.

– Если хозяин не приедет, – сказала Жюстина повару, – не знаю, что с нами станется?.. Хозяйка швырнула мне сорочку в лицо.

Наконец Каролина услышала хлопанье кнута, столь знакомый стук колес, цоканье копыт почтовых лошадей, звон колокольчиков!.. О! теперь она уже не сомневалась, колокольчики решили дело.

– Скорей! скорей откройте ворота! Хозяин приехал!.. Да откроет кто-нибудь ворота?

И набожная женщина топнула ногой и оборвала звонок.

– Да ведь это соседи уезжают, – возразила Жюстина с живостью прислуги, знающей свои обязанности.

«Решительно, – сказала сама себе пристыженная Каролина, – больше никогда не буду отпускать Адольфа одного…»

Один марсельский поэт (то ли Мери, то ли Бартелеми^[687]) признался однажды, что если лучший друг не приходит к обеду вовремя, он ждет его терпеливо в течение пяти минут, на десятой минуте ощущает желание швырнуть в него салфетку, на двенадцатой – призывает на его голову страшные бедствия, на пятнадцатой – готов нанести ему множество ударов кинжалом.

Все женщины в ожидании любимых – другие марсельские поэты, если, конечно, можно сравнить вульгарные позывы голода с возвышенной Песнью песней супруги-католички, мечтающей насладиться первым взглядом мужа, которого она не видела уже целых три месяца. Пусть все, кто любит и кому доводилось встречаться после тысячу раз проклятой разлуки, благоволят вспомнить о первом взгляде, который они бросили друг на друга: он говорит так много, что зачастую, когда любящие встречаются при посторонних, они опускают глаза!.. Оба боятся их поднять, ибо в глазах пылает огонь! Эта поэма, в которой любой мужчина не уступает Гомеру, в которой он кажется Богом любящей женщине, тем драгоценнее для женщины набожной, худощавой и угреватой, что у нее, в отличие от госпожи де Фиштаминель, нет возможности размножить ее в нескольких экземплярах. Для нее муж – это все!

Посему вы не удивитесь, если я скажу вам, что Каролина пропустила все мессы и не стала завтракать. Она изголодалась по Адольфу, и надежда увидеть его сжимала ей желудок. Она ни разу не вспомнила о Боге не только во время утренней и дневной мессы, но даже во время вечерни.

Она уже не могла ни сидеть, ни ходить: Жюстина посоветовала ей прилечь.

В половине шестого Каролина сдалась: она съела несколько ложек овощного супа и прилегла, приказав приготовить к десяти вечера тонкий вкусный ужин.

– Я, должно быть, поужинаю с мужем, – сказала она.

Эта фраза стала заключением страшных катилинарий^[688], которые она провозглашала мысленно: она дошла уже до той стадии, когда марсельский поэт был готов взяться за кинжал; поэтому последняя фраза прозвучала очень грозно.

Адольф приехал в три часа пополуночи, когда Каролина спала глубоким сном; она не слышала ни коляски, ни лошадей, ни колокольчика, ни открывающихся ворот!..

Адольф приказал не будить супругу и улегся в спальне для гостей.

Когда утром Каролина узнала о том, что Адольф вернулся, две слезы выкатились из ее глаз: она в чем есть, позабыв о нарядах, бросилась в спальню для гостей; на пороге бессердечный слуга сообщил ей, что хозяин проделал две сотни лье и провел две ночи без сна, а потому просил, чтобы его не будили: он страшно устал.

Набожная Каролина резко толкнула дверь, но не смогла разбудить единственного супруга, которого даровало ей небо, и поспешила в церковь на благодарственный молебен.

Поскольку в течение ближайших трех дней хозяйка все время была не в духе, Жюстина с лукавством горничной возразила ей на один несправедливый попрек:

– Но ведь хозяин-то вернулся!

– Покамест он вернулся только в Париж, – возразила набожная Каролина.

Напрасные хлопоты

Поставьте себя на место бедной женщины, которая не блещет красотой, которая получила долгожданного мужа в обмен на весомое придание, которая тратит очень много сил и денег на то, чтобы ему понравиться и не отстать от моды, которая не покладая рук старается содержать богато, но экономно хозяйство не слишком благоустроенное, которая из благочестия, а быть может, и из нужды любит только своего мужа, которая не имеет иной цели в жизни, кроме счастья этого бесценного мужа, которая, одним словом, соединяет с чувством долга чувство материнское.

Выражение, выделенное курсивом, служит стыдливым недотрогам заменой слова «любовь».

Поняли? Так вот! сей чересчур любимый муж однажды за обедом у своего друга господина де Фиштаминеля обронил, что любит шампиньоны по-итальянски.

Если вам случалось наблюдать хотя бы немного за всем тем добрым, прекрасным, возвышенным, что есть в женской натуре, вы знаете, что для любящей женщины самая большая из мелких радостей заключается в созерцании любимого существа, поглощающего любимые блюда. Это связано с основной идеей, пронизывающей все чувства женщины: быть для любимого существа источником всех удовольствий, и больших, и малых. Любовь животворит все кругом, а супружеская любовь тем более имеет право входить в самые незначительные подробности.

Каролина тратит два или три дня на разыскания, прежде чем ей удается выяснить, как именно итальянцы готовят шампиньоны. Один корсиканский аббат сообщает ей, что у Биффи на улице Ришелье она не только узнает, как готовить шампиньоны по-итальянски, но сможет даже купить миланские шампиньоны^[689].

Наша благочестивая Каролина благодарит аббата Серполини и решает, что непременно подарит ему молитвенник.

Повар Каролины отправляется к Биффи, возвращается от Биффи и показывает хозяйке шампиньоны, огромные, как кучерские уши.

– Подумать только! – говорит она. – А он вам объяснил, как их готовят?

– Нам ли этого не знать! – отвечает повар.

Повара вообще всегда знают все по поварской части, кроме одного – как это повар может воровать?

Вечером, во время второй перемены блюд, Каролина трепещет от удовольствия при виде некоей тарелки, которую вносит камердинер.

По всей видимости, она ждала этого обеда так же, как прежде ждала возвращения мужа.

Но между ожиданием без уверенности и ожиданием верного удовольствия для избранных душ – а женщину, обожающую своего мужа, авторы всех физиологий относят к избранным душам – та же разница, что между прекрасной ночью и прекрасным днем.

Дражайшему Адольфу подносят тарелку, он беззаботно погружает в нее ложку и, не замечая, что Каролина охвачена крайним волнением, отправляет в рот несколько жирных скользких ломтей, которые туристы, приезжающие в Милан, принимают за каких-нибудь моллюсков.

– Ну как, Адольф?

– Ну как? о чем ты, дорогая?

– Ты их не узнаешь?

– Кого?

– Твои шампиньоны по-итальянски.

– Это шампиньоны? а я думал… Да, черт возьми, это шампиньоны…

– По-итальянски?

– Ну что ты!.. это старые шампиньоны по-милански… я их терпеть не могу.

– А что же ты любишь?

– Funghi trifolati.

Заметим, что, к стыду эпохи, которая всему присваивает номера, помещает все мироздание в склянки, а в настоящее время распределяет по разрядам сто пятьдесят тысяч насекомых и дает им названия, заканчивающиеся на us, так чтобы во всех странах Зильберманус оставался Зильберманусом для всех тех ученых, что сжимают и разжимают пинцетом лапки насекомых^[690], – к стыду этой эпохи, у нас не создана еще номенклатура кулинарной химии, которая позволила бы всем поварам земного шара изготавливать блюда в точном соответствии с рецептами. Следовало бы договориться на дипломатическом уровне, что, точно так же как языком ботаники и энтомологии была избрана латынь, языком поваренного искусства станет французский, если, конечно, мастера, трудящиеся в кухне, не пожелают полностью уподобиться ученым и заговорить на кухонной латыни.

– Видишь ли, дорогая, – продолжал Адольф, увидев, как желтеет и вытягивается лицо его целомудренной супруги, – во Франции мы называем это блюдо шампиньонами по-итальянски, по-провансальски, по-бордоски. Шампиньоны нужно нарезать очень мелко и поджарить в оливковом масле, добавив еще что-то, не помню точно… Кажется, дольку чесноку…

Что это – бедствие, мелкая неприятность?.. Как ни назови, ясно одно: для сердца женщины подобное происшествие – то же, что для восьмилетнего ребенка боль от вырванного зуба.

Ab uno disce omnes^[691], иначе говоря: одной довольно! а остальные вспоминайте сами, ведь мы рассказали эту кулинарную историю, чтобы по ней можно было судить обо всех прочих, которые приводят в отчаяние женщин любящих, но нелюбимых.

Дым без огня

Женщина, исполненная веры в любимого, есть не что иное, как выдумка романиста. Такая женщина ничуть не более реальна, чем богатое приданое. Невесты остались, но приданые ушли так же, как и короли^[692]. Доверие женщины может просверкать несколько коротких мгновений на заре любви, но очень скоро оно гаснет, подобно падающей звезде.

Для всякой женщины, если только она не родилась в Голландии, в Англии, в Бельгии или еще какой-нибудь болотистой стране, любовь – это предлог для страданий, повод пустить в ход чересчур бурное воображение и чересчур тонкие нервы.

Посему у женщины счастливой, женщины любимой на втором месте стоит страх потерять свое счастье; на втором – потому что, надо отдать ей должное, на первом месте у нее всегда стоит желание им насладиться. Все обладатели сокровищ боятся воров; но никто не поступает так, как женщина, и не предполагает, что у золотых монет есть ноги и крылья.

Голубой цветочек совершенного блаженства слишком редок для того, чтобы человек, который, благодарение Господу, получил его в свое распоряжение, имел глупость с ним расстаться^[693].

Аксиома

Ни одну женщину не бросают без причины.

Аксиома эта начертана в глубине сердца всякой женщины, и оттого женщины покинутые неистовствуют особенно сильно.

Не станем распространяться о мелких неприятностях любви; мы живем в расчетливую эпоху, когда женщин бросают очень редко, что бы они ни натворили; ибо нынче законная жена обходится дешевле всего, и если муж говорит ей «моя дорогая», он имеет в виду только переносный смысл.

Между тем в душе всякой женщины, которую когда-либо любил мужчина, рано или поздно поселяется подозрение, когда справедливое, а когда и нет. Эта мелкая неприятность порождает множество домашних неурядиц, и вот самая серьезная из них.

Однажды Каролина наконец замечает, что ее возлюбленный Адольф, пожалуй, слишком часто покидает ее из-за дела – нескончаемого дела Шомонтеля, которое длится вечно.

Аксиома

У каждой семьи есть свое дело Шомонтеля^[694]. (См. главу «Неприятность от неприятности».)

Между тем жена верит в дела мужа ничуть не больше, чем директора театров и книгопродавцы – в болезни актрис и авторов.

Лишь только любимый мужчина уходит из дома, всякая женщина, даже если она его только что совершенно ублаготворила, тотчас воображает, что он отправляется искать счастья на стороне.

В этом отношении женщины приписывают мужчинам способности совершенно сверхчеловеческие. У страха глаза велики: сердце у женщины выскакивает из груди, а ум заходит за разум.

– Куда пошел муж?

– Что делает муж?

– Почему он ушел один?

– Почему он не взял меня с собой?

Эти четыре вопроса суть четыре главных подозрения, четыре ветра, веющие над грозным морем внутренних монологов.

Эти страшные бури изнуряют женщин и заставляют их принять решение подлое, недостойное, которое всякая женщина, будь она герцогиня или мещанка, баронесса или жена маклера, ангел или мегера, особа безмятежная или неистовая, приводит в исполнение безотлагательно. Все они берут пример с правительства и начинают шпионить. Они полагают, что к мерам, принимаемым государством в интересах всего общества, законно, правомерно и дозволительно прибегнуть в интересах их любви. Это роковое любопытство вынуждает женщину нанимать шпионов, а шпион всякой женщины, которая еще не утратила уважения к самой себе в этом положении, когда, объятая ревностью, она не питает уважения ни к чему: