Текст книги "Мелкие неприятности супружеской жизни"

Автор книги: Оноре де Бальзак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 40 страниц)

Что, черт подери, может вам ответить жена?.. Вот вам и перипетия.

На сотню женщин приходится по крайней мере полдюжины робких созданий, которых эта сильная встряска навсегда возвращает в лоно семьи; словно кошки, обжегшиеся на молоке, они отныне и до самой смерти дуют на воду. Впрочем, сцена эта – противоядие столь сильное, что предусмотрительные мужья должны отмерять его порции с величайшей осторожностью.

Некоторым женщинам со слабыми нервами, с душами нежными и пугливыми, довольно будет и меньшего; указав на тайник, где прячется любовник, вы произнесете: «Там находится господин А-Я!.. – (Здесь следует пожать плечами.) – Как можете вы рисковать жизнью двух порядочных людей разом? Я ухожу; выпроводите его, и пусть это больше не повторится».

Но есть женщины, чье сердце не выдерживает страшных перипетий, и дело кончается аневризмой; есть другие, у которых от подобных испытаний загустевает кровь, что приводит к тяжким недугам. Иные могут даже лишиться ума. Хуже того, известны случаи, когда неверные жены, застигнутые на месте преступления, принимали яд или скоропостижно испускали дух, а вы ведь, я полагаю, не желаете смерти грешницы.

С другой стороны, очаровательнейшей и легкомысленнейшей из французских королев, прелестной и несчастной Марии Стюарт, гибель Риччо, убитого едва ли не в ее объятиях, ничуть не помешала полюбить графа Босуэлла^[447]; впрочем, Мария была королева, а королевам закон не писан.

Предположим, однако, что та женщина, портрет которой украшает наше первое Размышление, – Мария Стюарт в миниатюре; очень скоро мы поднимем занавес, дабы вы насладились пятым актом великой драмы под названием «Брак».

А покамест вернемся к супружеской перипетии: она может разразиться повсюду, под влиянием тысячи непредсказуемых обстоятельств. Иной раз предлогом может стать носовой платок, как в «Венецианском мавре»^[448], иной раз – пара домашних туфель, как в «Дон Жуане»^[449], иной раз – оговорка вашей жены, воскликнувшей: «Дорогой Альфонс!» – вместо «Дорогой Адольф!» Наконец, нередко случается и так, что муж, узнав о долгах жены, отправляется к главному кредитору и однажды утром как бы случайно привозит его к себе домой, создавая почву для перипетии.

– Господин Жосс, вы ювелир^[450], и ваша любовь к продаже драгоценностей может сравниться лишь с вашей охотой получать за них деньги. Госпожа графиня задолжала вам тридцать тысяч франков. Если вам угодно получить их завтра (свидание с богачом следует непременно назначать на конец месяца), заезжайте к ней около полудня. Муж будет дома; она будет знаками молить вас о молчании; не обращайте на это внимания. Говорите без недомолвок. Я заплачу.

Одним словом, в искусстве супружеской жизни перипетия – то же, что цифры в арифметике.

Все принципы высокой философии брака, на коих зиждутся описанные во второй части нашей книги оборонительные средства, почерпнуты из необъятной книги природы, заключающей в себе все многообразие человеческих чувств. В самом деле, подобно тому как люди умные инстинктивно исполняют предписания вкуса, хотя зачастую затруднились бы их изъяснить на словах, так же и многие страстные люди, которых нам довелось наблюдать, с редкостным мастерством пускали в ход то или иное из описанных нами средств, хотя об общем плане действий не имели ни малейшего представления. Чутье открывало им лишь разрозненные обрывки обширной системы, и они уподоблялись ученым XVI столетия, которые в свои несовершенные микроскопы не могли разглядеть живые организмы, чье существование уже давно доказал их терпеливый гений.

Мы надеемся, что те замечания, которые мы уже включили в нашу книгу, и те, которые за ними последуют, помогут опровергнуть заблуждение людей легкомысленных, почитающих брак некоей синекурой. Мы убеждены, что скучающий мужчина – еретик; больше того, это человек, наверняка не ведущий супружеской жизни и не постигший ее основ. Быть может, наши Размышления откроют многим невеждам тайны мира, на который они всю жизнь смотрят, но его не видят.

Будем также надеяться, что мудрое следование нашим принципам обратит на путь истинный многих заблудших и что если чистые листы, отделяющие вторую часть от третьей, посвященной ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ, впитают немало слез, слезы эти будут по преимуществу слезами раскаяния.

Как хотелось бы нам поверить, что из четырехсот тысяч порядочных женщин, с таким тщанием избранных нами из числа всех женщин Франции, лишь некоторые – скажем, не больше трехсот тысяч – окажутся так порочны и так прелестны, так пленительны и так воинственны, что взметнут ввысь знамя ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ.

Итак, к оружию! К оружию!

Часть третья

О гражданской войне

Прекрасные, как Клопштоковы серафимы,

ужасные, как Мильтоновы черти. Дидро^[451]

Размышление XXIII

О манифестах

Немногими общими наставлениями может наука подкрепить мужа перед началом гражданской войны; вообще куда важнее знать, способен ли муж к борьбе, чем гадать, выйдет ли он из этой борьбы победителем.

Тем не менее мы поместим в начале этой части несколько сигнальных огней, призванных осветить ту арену, посреди которой муж, черпающий силы в религии и законах, очень скоро вступит в схватку с женой, опирающейся на собственную хитрость и поддержку всего общества.

LXXXII

Влюбленная женщина готова ко всему и способна на все.

LXXXIII

Женщина, желающая обмануть мужа, действует, как правило, расчетливо, но неразумно.

LXXXIV

Женщины в большинстве своем подобны блохам: они только и знают, что беспорядочно скакать и кидаться из стороны в сторону. Они охотно отказываются от своих первоначальных замыслов, поднимаясь выше или опускаясь ниже; нарушение ее собственного плана всякой женщине только на руку. Однако мужу не составит труда очертить круг ее действий; обладая должным хладнокровием, он в конце концов погасит этот костер.

LXXXV

Муж не должен говорить о жене ни единого худого слова в присутствии третьих лиц.

LXXXVI

Для женщины, решившейся изменить супружескому долгу, муж либо все, либо ничто. Из этого и следует исходить.

LXXXVII

Женщина живет головой, сердцем или страстью. После нескольких лет совместной жизни муж должен уметь определить, что толкает жену к измене: тщеславие, чувство или темперамент. Темперамент – недуг, который можно исцелить; чувство – залог вероятной победы мужа; неизлечимо одно лишь тщеславие. Женщина, живущая головой, – наказание Господне. Она соединяет в себе пороки женщины страстной и женщины любящей, не уравновешенные никакими достоинствами. Она – существо без жалости, без любви, без добродетели, без пола.

LXXXVIII

Женщина, живущая головой, постарается внушить мужу безразличие; женщина, живущая сердцем, – ненависть; женщина страстная – отвращение.

LXXXIX

Делая вид, что не сомневается в верности жены, держась невозмутимо и молчаливо, муж ничем не рискует. Молчание тревожит женщин особенно сильно.

ХС

Показывать, что знаешь о страсти своей жены, – глупо; притворяться, что ничего не знаешь, – куда умнее ^[452] ; люди острого ума только так и поступают. Недаром говорят, что все французы большие остроумцы.

XCI

Страшнее всего – насмешки света. «Останемся влюбленными хоть на людях!» – вот что каждая супружеская пара должна принять за аксиому. Слишком опасно, если оба разом потеряют нечто, именуемое в обществе честью, уважением, почтением, респектом, – назовите как угодно.

Все эти аксиомы имеют касательство лишь к борьбе. Катастрофа достойна отдельных афоризмов.

Мы назвали описываемый нами кризис гражданской войной, ибо это война междоусобная, хотя ведется она в высшей степени учтиво и под предлогом борьбы за гражданские добродетели. Но где и когда разразится эта гражданская война?

Быть может, вы полагаете, что ваша жена затрубит в трубы и соберет под свои знамена целые полки? Куда более вероятно, что она ограничится услугами одного-единственного офицера и сумеет разрушить мир в вашем доме с помощью этого слабого подкрепления.

«Вы не позволяете мне видеться с людьми, которые мне нравятся!» – вот начало большинства семейных манифестов. К этой фразе и всем вытекающим из нее требованиям прибегают чаще всего женщины суетные и лицемерные.

Самый распространенный случай – произнесение манифеста на супружеском ложе, иначе говоря, на главном театре военных действий. Вопрос этот будет рассмотрен особо в Размышлении под названием «О различных видах оружия», в параграфе «О целомудрии в его отношении к браку».

Женщины лимфатического темперамента сошлются на якобы охвативший их сплин и ради тайного развода будут притворяться умирающими.

Как бы там ни было, почти все жены добиваются независимости средствами, которые оказывают на большинство мужей действие неотразимое и с которых мы намерены сорвать покровы, дабы обнажить их коварство.

Одно из величайших заблуждений рода человеческого – убежденность в том, что наша честь и репутация зависят от наших поступков или от нашей собственной удовлетворенности этими поступками. Светский человек рождается рабом общественного мнения. Между тем во Франции частному лицу куда труднее влиять на мнение света, нежели женщине, и при желании жена всегда может поднять мужа на смех. Женщины мастерски умеют сообщить своим жалобам полное правдоподобие. Они только и делают, что оправдывают собственные грехи, и делают это безупречно, противопоставляя доводам разума голос авторитета, точным доказательствам – безапелляционные приговоры и постоянно одерживая победы в мелочах. Если одна женщина предлагает другой оружие, каким не может воспользоваться сама, та понимает союзницу с полуслова. Таким образом они губят мужа, иной раз даже сами того не желая. Они приносят спичку, а после ужасаются разгоревшемуся пожару.

Как правило, женщины ополчаются против мужа, обвиняемого в тиранстве, все до единой, ибо всех их, подобно священникам одного вероисповедания, связуют тайные узы. Женщины ненавидят друг друга, но друг другу помогают. Если вам и удастся взять верх, то лишь над одной из них, да и эта победа окажется на руку вашей жене.

Итак, женская империя объявляет вам опалу. Вас встречают ироническими улыбками, вас осыпают колкостями. Эти остроумные создания куют кинжалы и разукрашивают их рукоятки, дабы нанести вам удар с как можно большим изяществом.

Вероломное искусство недомолвок, лукавые умолчания, ехидные предположения, вопросы, исполненные поддельного добродушия, – все пускается в ход против вас. Муж, считающий, что у него есть право тиранить свою жену, подает слишком опасный пример: с таким мужем следует расправиться в назидание всем остальным. Поэтому женщины донимают вас либо язвительными шутками, либо серьезными доводами, либо пошлыми любезностями. Рой холостяков поддерживает все их старания, и вас осаждают, преследуют как оригинала, деспота, строптивца, чудака, одним словом – как человека опасного.

Жена ваша защищает вас точь-в-точь как медведь из Лафонтеновой басни: чтобы согнать муху, она обрушивает вам на голову булыжник^[453]. Вечером она пересказывает вам все слышанные о вас толки и спрашивает у вас отчета в поступках, которых вы не совершали, в речах, которых вы не держали. Если верить ей, она отрицала вашу причастность к мнимым преступлениям; она хвастала своей свободой – которой на самом деле не имеет, – дабы снять с вас обвинение в том, что вы ее этой свободы лишаете. Несносный грохот этой громогласной трещотки будет докучать вам повсюду. Ваша дражайшая половина оглушит вас, измучает и позаботится о том, чтобы семейная жизнь не казалась вам медом. В свете она будет с вами на диво приветлива, а дома – мрачна как туча. Она будет дуться при виде ваших улыбок и изводить вас своей веселостью, если вы загрустите. Лица ваши постоянно будут составлять разительную противоположность.

Мало кто из мужчин способен устоять перед этой комедией, с величайшей ловкостью разыгрываемой в начале войны и напоминающей крик «ура!», который испускают казаки, идя в бой. Одни мужья в ответ начинают злиться и допускают непоправимые ошибки. Другие бросают жен. Наконец, даже люди высшего, исключительного ума подчас не знают, мановением какой волшебной палочки рассеять эти женские чары.

Две трети женщин ухитряются завоевать независимость с помощью описанного нами маневра, представляющего собою не что иное, как простой смотр сил. Война завершается, не успев начаться.

Однако мужчина, владеющий собой, способный хладнокровно снести этот первый натиск, может получить немало удовольствия, остроумными насмешками показывая жене, что ему известны тайные пружины ее действий, следуя за ней по тому лабиринту, в который она углубляется, и на каждом шагу уличая ее в том, что она лжет самой себе; главное тут – ни в коем случае не выходить из себя и не оставлять взятого вначале шутливого тона.

Тем не менее война объявлена; и если жене не удалось ослепить мужа первым фейерверком, она непременно прибегнет к другим уловкам, которые наши Размышления не замедлят разоблачить.

Размышление XXIV

Основы стратегии

Эрцгерцог Карл сочинил превосходный трактат о военном искусстве под названием «Основы стратегии применительно к кампаниям 1796 года»^[454]. Основы эти, на наш взгляд, имеют нечто общее с поэтиками, выдуманными для уже готовых поэм. Нынче мы сделались куда сильнее: мы творим правила для сочинений и сочинения для правил. Но разве смогли старинные основы военного искусства устоять перед неистовым гением Наполеона? Сегодня вы сводите в систему те уроки, которые преподал миру великий полководец, благодаря новой тактике восторжествовавший над предшественником, – но разве можете вы быть уверены, что и этого нового триумфатора не разгромит грядущий Наполеон? Книгам, посвященным военному искусству, суждена, за редкими исключениями, та же участь, что и старинным трудам по химии или физике. Здесь все меняется с переменой эпохи и страны.

Сказанное касается и нашей книги.

До тех пор, пока мы имели дело с женщиной бездеятельной, погруженной в дремоту, не было ничего легче, чем сплетать для нее сеть и держать ее в неволе; но стоит ей очнуться и начать борьбу, как положение усложняется и обостряется. Пожелай муж ухватиться за основания предшествующей системы и заманить жену в тенета, которые раскинула перед нею наша вторая часть, он уподобился бы Вурмзеру, Маку и Болье^[455], которые разбивали биваки и совершали переходы, предоставляя Наполеону полную возможность обходить их армии с флангов и губить их же собственными руками.

Точно так же будет действовать ваша жена.

Как узнать истину, если жена лжет вам, а вы – ей, если вы расставляете ловушки ей, а она – вам? За кем останется победа, когда вы оба попадетесь в одну и ту же мышеловку?

– Сокровище мое, мне нужно повидать госпожу такую-то, я приказала заложить лошадей. Хотите поехать со мной? Ну, будьте паинькой, составьте жене компанию.

Вы думаете: «Я славно посмеюсь над ней, если соглашусь. Ведь она просит в надежде получить отказ», – и говорите вслух:

– А мне как раз нужно съездить к господину такому-то: ему поручено составить доклад, который может больно ударить по нашим интересам, так что я непременно хочу с ним поговорить. А потом я поеду в Министерство финансов: все складывается как нельзя лучше.

– Вот и прекрасно, ангел мой, ступай одеваться, а Селина тем временем завершит мой туалет. Но не заставляй себя ждать.

– Дорогая, я готов!.. – сообщаете вы, входя к жене через несколько минут выбритый, одетый и обутый.

Но все уже переменилось. Ваша супруга получила письмо, ей нездоровится, платье сидит дурно, вдобавок она ждет портниху, а если не портниху, то вашего сына или вашу матушку. Засим девяносто девять мужей из ста уезжают в прекрасном настроении, и каждый из них хранит святую уверенность, что оставил жену под замком, тогда как на самом деле это жена выпроводила его из дому.

Законная жена, которая хранит власть над мужем, не стеснена в деньгах и употребляет дарованный ей свыше острый ум на то, чтобы днем и ночью обдумывать мелькающие перед ее глазами картины жизни, очень скоро догадается, какую ошибку совершила, попавшись в вашу мышеловку или позволив вовлечь себя в подстроенную вами перипетию, а догадавшись, постарается обратить это оружие против вас.

Рано или поздно обнаруживается, что в свете есть мужчина, чей вид до крайности раздражает вашу жену; она не выносит ни его тона, ни его манер, ни его шуток. Все его поведение оскорбляет ее чувства; он преследует ее своими любезностями, он ей отвратителен, она даже слышать о нем не желает. Кажется, она нарочно старается вам досадить, ибо мучителем ее оказывается тот самый человек, которого вы цените очень высоко, к которому вы благоволите, потому что суждения его для вас лестны; жена ваша, естественно, объясняет ваше уважение к этому человеку исключительно вашим тщеславием. Если вы даете бал, устраиваете вечер или концерт, супруга ваша обрушивает на вас упреки в том, что вы принуждаете ее проводить время в обществе, ей не подобающем.

– Во всяком случае, сударь, моя совесть чиста: я вас предупредила. Этот человек непременно принесет вам несчастье. Уж поверьте, мы, женщины, разбираемся в мужчинах. И позвольте вам заметить, что этот барон, от которого вы без ума, – человек опасный и вы совершенно напрасно допускаете его к нам в дом. Мыслимое ли дело: вы заставляете меня принимать человека, один вид которого мне отвратителен, а попроси я вас пригласить господина такого-то, вы бы наверняка отказали, потому что заподозрили бы, что его общество мне приятно! Не стану спорить, он прекрасный собеседник, человек услужливый, любезный; впрочем, вы куда лучше.

Все это – лишь некоторые из основ женской тактики, подкрепляемой обманчивыми жестами, бесконечно лукавыми взглядами, коварными переливами голоса и даже вероломным молчанием.

Слыша такие речи, мало кто из мужей не соблазнится поймать жену в простенькую мышеловку: он зазовет к себе и господина такого-то, и пресловутого барона, внушающего ей такую ненависть, в надежде выяснить, кто из них ее мнимый избранник, а кто – истинный.

О! мне не раз доводилось встречать в свете юнцов, ничего не смысливших в любви и принимавших за чистую монету ту обманчивую дружбу, какой удостаивали их женщины, вынужденные прибегать к отвлекающим маневрам и устраивать мужьям такие же прижигания, какие мужья некогда устраивали им!.. Эти невинные жертвы старательно исполняли поручения своих мнимых любовниц, нанимали им ложи, скакали верхом рядом с их каретами по Булонскому лесу; в свете этих бедолаг почитали любовниками женщин, которым они не смели даже поцеловать руку, и самолюбие не позволяло им опровергнуть эти дружеские толки; подобно молодым священникам, читающим молитвы, но не допущенным к совершению таинств, эти сверхштатные служители любви наслаждались показной страстью в отсутствие истинной.

Итак, возвращаясь домой, муж осведомляется у привратника: «К нам кто-нибудь приходил?» – «Около двух заезжал господин барон; он хотел повидать вас, сударь, но, узнав, что вас нет дома, не стал заходить, а вот господин такой-то и теперь у вас». Вы входите в гостиную и застаете жену в обществе юного холостяка, разряженного, надушенного, щеголяющего безупречно повязанным галстуком, – одним словом, совершенного денди. Он держится с вами почтительно, жена ваша в его отсутствие украдкой прислушивается – не идет ли он, а когда он появляется, танцует с ним одним; если вы запрещаете ей с ним видеться, она приходит в негодование, и лишь много лет спустя (читайте Размышление о Последних симптомах) вы обнаруживаете безгрешность господина такого-то и виновность барона.

Один из самых ловких маневров, какие нам доводилось видеть, совершила юная женщина, которая в порыве непреодолимой страсти всеми силами выказывала ненависть к тому, кого не любила, а возлюбленного щедро дарила знаками внимания совсем неприметными. В тот миг, когда муж абсолютно уверился, что она любит sigisbeo и ненавидит patito^[456], она совершенно сознательно, повинуясь точному расчету, вовлекла patito в такую историю, которая внушила мужу и ненавистному холостяку, что и отвращение ее, и ее любовь были равно притворными. Cбив мужа с толку, она подбросила ему страстное письмо. Наконец, однажды вечером, разыграв славно состряпанную перипетию, красавица бросилась к ногам мужа, оросила их слезами и сумела обернуть развязку себе на пользу. «Я слишком уважаю и почитаю вас, чтобы избрать себе в наперсники кого-либо другого. Я люблю! В моих ли силах совладать с этим чувством? Но в моих силах признаться во всем вам, в моих силах умолять вас о помощи: защитите, спасите меня от меня самой. Будьте моим повелителем, будьте суровы; увезите меня отсюда, удалите того, кто виновен во всех этих несчастьях, утешьте меня; я забуду его, я об этом мечтаю. Я не хочу изменять вам. Я смиренно прошу у вас прощения за то вероломство, на которое толкнула меня любовь. Не буду скрывать, я притворялась, что люблю кузена, лишь для того, чтобы ввести в заблуждение вас; я прекрасно отношусь к кузену, но люблю я… О, простите меня!.. Любить я могу только… (Горькие слезы.) О, уедем, оставим Париж». Она рыдала, растрепавшиеся волосы упали ей на плечи, туалет ее пришел в полный беспорядок; часы пробили полночь, и муж простил грешницу. Отныне кузен мог появляться в доме беспрепятственно, и Минотавр насладился еще одной жертвой.

Как бороться с подобными противницами? Они хитроумны, как все участники Венского конгресса вместе взятые^[457]; они одинаково хорошо умеют и сдаваться, и ускользать. Какой мужчина настолько гибок, чтобы, забыв на время о своей силе и мощи, устремиться вдогонку за женой по этому лабиринту?

Постоянно лгать, чтобы разведать правду, и говорить правду, чтобы разоблачить ложь; внезапно менять расположение батарей и заклепывать орудие, уже готовое выстрелить; вслед за противником взбираться на гору, чтобы через пять минут спуститься на равнину; идти за ним по пятам, не отставая ни на шаг, пусть даже он будет петлять, как заяц; если нет другого выхода, повиноваться, но при малейшей возможности оказывать пассивное сопротивление; подобно юному музыканту, который в одно мгновение пробегает пальцами всю клавиатуру фортепиано от самой низкой ноты до самой высокой, пробегать мысленно всю гамму предположений и угадывать то тайное намерение, которое движет женщиной; опасаться ее ласк и видеть в них не столько источник наслаждения, сколько материал для размышлений, – все это детские забавы для людей, наделенных острым умом и ясным, цепким воображением, людей, которые умеют действовать и размышлять одновременно; однако огромное множество мужей трепещут при одной мысли о том, чтобы применить все эти принципы к своим женам.

Они полагают, что куда важнее научиться кое-как играть в шахматы или проворно загонять в лузу бильярдный шар, и тратят все свои силы именно на это.

Они объяснят вам, что неспособны постоянно напрягать ум и идти наперекор всем своим привычкам. Тут-то женщина и торжествует. Она сознает, что – пусть ненадолго – сделалась умнее и решительнее мужа, и в душе ее рождается презрение к главе семейства.

Если многие мужчины не хозяева в собственных домах, то виной тому недостаток не доброй воли, но таланта.

Что же до мужей, которые принимают вызов и вступают в недолгую, но страшную схватку с женой, им, надо признать, потребна великая нравственная сила.

Ведь тому, кто решился прибегнуть к описываемой нами тайной стратегии, зачастую уже нет нужды расставлять западни исчадиям ада, именуемым женщинами. Толку от этого не будет: если женщина твердо решилась встать на путь притворства, лицо ее становится непроницаемо, как сама смерть. Приведу пример.

Утро. Одна из самых молодых, прелестных и остроумных парижских кокеток нежится в постели; у изголовья ее сидит один из самых дорогих ее друзей. Красавице приносят письмо от другого друга, человека неистового, которому она позволила забрать над собою некоторую власть.

Записка начертана карандашом и гласит:

«Мне известно, что г-н С*** теперь у Вас; я жду его, чтобы пустить ему пулю в лоб».

Госпожа Д*** спокойно продолжает беседу с господином С*** и просит его принести ей красный сафьяновый пюпитр для письма; он исполняет приказание.

– Спасибо, милый! – говорит она. – Продолжайте, я слушаю.

С*** говорит с ней, она отвечает и одновременно пишет следующую записку:

«Если Вы ревнуете меня к С***, стреляйтесь на здоровье оба; умереть Вы умрете, но вот отдать богу душу… для этого надобно ее иметь».

– Друг мой, – обращается она к С***, – зажгите вот эту свечку, прошу вас. Благодарю, вы просто прелесть. Теперь, сделайте милость, позвольте мне одеться, а сами тем временем отдайте это письмо господину д’А***, который ждет у дверей.

Все это она произносит с беспримерным хладнокровием, недрогнувшим голосом, не выдав ни тоном, ни выражением лица ни малейшего волнения. Дерзкий ход увенчался полнейшим успехом. Господин д’А***, получив ответ из рук господина С***, мгновенно успокоился; больше того, ему стоило немалого труда не расхохотаться в лицо подателю письма.

Чем больше факелов бросим мы в страшную пропасть, которую пытаемся исследовать, тем глубже она нам покажется. Поистине у пропасти этой нет дна. Мы убеждены, что книга наша сделается куда интереснее и поучительнее, если мы покажем, как применялись наши стратегические принципы в эпоху, когда женщины предавались пороку с непревзойденной изощренностью. Пример внушает больше максим и подсказывает больше способов обороны, чем любая теория.

Однажды в конце обеда, устроенного князем Лебреном^[458] для нескольких близких друзей, гости, разгоряченные шампанским, коснулись в разговоре неисчерпаемой темы – женских хитростей. Речь зашла о недавней истории с ожерельем, героиней которой называли графиню Р. Д. С. Ж. Д. А.^[459]

Почтенный художник и ученый, любимец императора^[460], пылко отстаивал точку зрения, мало достойную настоящего мужчины; мужской пол, утверждал он, бессилен против козней женского.

– Я имел счастье убедиться, – сказал он, – что для женщин не существует ничего святого…

Дамы запротестовали.

– Но я могу привести пример…

– Это исключение.

– Давайте выслушаем его историю! – предложила одна молодая дама.

– Да-да, расскажите нам вашу историю! – потребовали все гости.

Осторожный старец окинул взглядом гостиную, прикинул возраст присутствующих дам и с улыбкой произнес:

– Поскольку все мы знаем жизнь, я согласен поведать вам о своем приключении.

Все замолчали, рассказчик достал из кармана маленькую книжечку и начал чтение:

Я без памяти любил графиню де ***. Мне было двадцать лет, я был наивен, и она меня обманула; я разгневался, она меня бросила; я был наивен и тосковал без нее; мне было двадцать лет, и она меня простила; а поскольку мне все еще было двадцать лет, я был все так же наивен и она так же обманывала меня, но больше не бросала, я почитал себя нежно любимым и счастливейшим из смертных. Графиня дружила с госпожой де Т***, которая, казалось, имела на меня некоторые виды, но, будучи особой весьма щепетильной, ни разу не погрешила против благопристойности. Однажды я ожидал графиню в ее ложе; вдруг кто-то окликнул меня из соседней ложи. То была госпожа де Т***. «Как! – удивилась она. – Вы уже здесь? Из чего такая точность – из преданности или из праздности? Подите-ка сюда!» Она явно дразнила меня, но мне и в голову не приходило подозревать ее в намерениях романических. «Свободны вы нынче вечером? – спросила она. – Прошу вас, будьте свободны. Коль скоро я помогаю вам скрасить одиночество, извольте меня слушаться и ни о чем не спрашивать… Позовите моих слуг». Я заверяю ее в своей покорности, она вновь посылает меня за слугами, я повинуюсь. «Ступайте домой к этому господину, – приказывает она лакею, – и предупредите, чтобы его не ждали раньше завтрашнего утра». Затем она шепчет что-то лакею на ухо, и он удаляется. Тем временем поднимают занавес. Я пытаюсь что-то сказать, мне велят замолчать; мы слушаем оперу или делаем вид, что слушаем. Первый акт заканчивается; является лакей с запиской и сообщает, что все готово. Тогда она с улыбкой подает мне руку, увлекает меня за собой, усаживает в свою карету, и вот мы уже куда-то скачем, а я так и не знаю, что мне предстоит. Ответом на мои робкие попытки осведомиться о цели нашего путешествия служат взрывы хохота. Не знай я госпожу де Т*** за женщину страстную, уже много лет любящую маркиза де В***, я счел бы себя ее счастливым избранником, но ведь для нее не были тайной ни мое знакомство с ее сердечными делами, ни моя преданность графине де *** – ее ближайшей подруге. Итак, не питая никаких иллюзий насчет своей особы, я принялся ждать развязки. На первой станции нам в мгновение ока переменили лошадей, и мы понеслись дальше. Дело принимало серьезный оборот. Я снова, на сей раз более настойчиво, попытался выяснить, куда заведет меня эта шутка. «Куда? – переспросила она со смехом. – В прекраснейшее место в мире; догадайтесь сами! Держу пари, что не угадаете, сколько ни старайтесь! Мы едем к моему мужу; знакомы вы с ним?» – «Ни в малейшей степени». – «Тем лучше; я так и думала. Но, надеюсь, он вам понравится. Нас хотят помирить. Переговоры идут уже полгода, а месяц назад мы вступили в переписку. По-моему, с моей стороны очень любезно самой поехать к нему». – «Согласен. Но при чем тут я? Что я могу сделать для вашего примирения?» – «О, это уж мое дело! Вы молоды, милы, необъезжены; вы мне подходите; наедине с супругом я бы умерла от скуки». – «Но сводить знакомство в день или в ночь примирения, по-моему, весьма странно и неучтиво: все мы трое будем выглядеть не лучшим образом; я не вижу в этом ничего забавного». – «А я вижу! – сказала она повелительно. – Я взяла вас с собой именно для того, чтобы позабавиться. И прошу не читать мне нотаций». Поняв, что она не изменит своего решения, я покорился, начал шутить насчет предстоящей мне роли, и мы оба сделались очень веселы.

Нам снова переменили лошадей. Таинственное светило ночи сияло на поразительно ясном небе; вокруг нас царил сладострастный полумрак. Мы приближались к месту назначения; наше пребывание наедине подходило к концу. Мне предлагали полюбоваться то великолепием пейзажа, то ночным покоем, то дивным безмолвием природы. Естественно, дабы любоваться этими красотами вместе, мы смотрели в одно и то же окошко, касаясь друг друга щеками. Вдруг карету тряхнуло, госпожа де Т*** схватила меня за руку, и по случайности, показавшейся мне весьма удивительной, ибо камень, на который наехало колесо нашего экипажа, был не так уж велик, мне удалось удержать мою спутницу в своих объятиях. Не помню, какие красоты мы хотели разглядеть, но помню точно, что пейзаж, освещенный лучами луны, начал меркнуть в моих глазах, как вдруг прелестная ручка резко оттолкнула меня. «Неужели, – раздалось из противоположного угла кареты после довольно продолжительного молчания, – вы вознамерились убедить меня, что я поступила опрометчиво? Судите сами, в какое затруднительное положение вы меня ставите!» – «Вознамерился… – отвечал я. – Разве можно говорить о намерениях, имея дело с вами? Вы разгадаете любые намерения, прежде чем они успеют родиться; но воздействие неожиданности, стечение обстоятельств – разве все это не извиняет меня?» – «Но вы, судя по всему, рассчитывали на эту неожиданность?» За жарким спором мы не заметили, как въехали во двор замка. Здесь все сияло огнями и предвещало удовольствия, за исключением лица хозяина, который был явно не рад моему появлению. Выказывая, впрочем без большой охоты, предупредительность, подобающую сцене примирения, господин де Т*** вышел навстречу жене. Позже я узнал, что к примирению его толкнули семейные обстоятельства, которыми невозможно было пренебречь. Меня представили, он едва заметно кивнул головой и подал руку супруге. Я двинулся следом за почтенной четой, размышляя о своем прошлом, настоящем и будущем образе действий. Дом был обставлен с отменным вкусом. Заметно было, что хозяин не жалеет денег на сладострастные изображения, призванные пробудить задремавшее естество. Не зная, о чем говорить, я рассыпался в похвалах. Богиня, привыкшая принимать гостей в сем храме, отвечала на мои восторги: «Это все пустяки; вам надобно взглянуть на покои хозяина». – «Сударыня, вот уже пять лет, как я их разорил». – «Ну-ну!» – сказала она. За ужином она принялась потчевать супруга нормандской телятиной. «Сударыня, я вот уже три года не беру в рот ничего мясного». – «Ну-ну!» – вновь сказала она. Трудно даже вообразить сотрапезников, менее подходящих друг другу, чем мы трое. Муж взирал на меня свысока, я отвечал ему дерзостями. Госпожа де Т*** улыбалась мне пленительной улыбкой, господин де Т*** принимал меня как неизбежное зло, госпожа де Т*** обходилась так же с ним самим. Никогда в жизни не довелось мне больше принимать участие в столь странном ужине. Я ожидал, что, встав из-за стола, все мы отправимся спать, но ожидания мои оправдались лишь в отношении господина де Т***. «Я вам весьма признателен, сударыня, – обратился он к супруге, когда все мы перешли в гостиную, – что вы соблаговолили привезти с собою этого господина. Вы совершенно правильно рассудили, что я не гожусь для долгих бдений, и взяли свои меры; посему я удаляюсь». Затем, повернувшись ко мне, он прибавил с глубочайшей иронией: «Надеюсь, сударь, что вы извините меня и вымолите мне прощение у моей супруги». С этими словами он нас покинул. Мои планы?.. В один миг у меня родилось их столько, сколько не рождается за год. Оставшись одни, мы с госпожой де Т*** бросили друг на друга взгляды столь выразительные, что, дабы рассеяться, она предложила мне пройтись. «Недолго, – сказала она, – пока челядь поужинает». Ночь стояла великолепная. Легкая дымка, окутывавшая предметы, казалось, скрывала их лишь для того, чтобы дать более богатую пищу воображению. Сады террасами спускались по склону горы к Сене, извилистое русло которой было усеяно живописными зелеными островами. Разнообразие рельефа создавало множество видов, которые делали здешний пейзаж, и без того восхитительный, в тысячу раз прекраснее. Мы прогуливались по самой длинной из террас, поросшей густолистыми деревьями. Супружеские издевки стерлись из памяти, и мне были сделаны некоторые признания… Признания – вещь заразительная; я не заставил себя просить; с каждой минутой мы касались предметов все более сокровенных и увлекательных. Вначале госпожа де Т*** подала мне руку; затем, сам не знаю как, рука ее переплелась с моей, и я ухитрился приподнять свою спутницу и не давал ей ступить на землю – диспозиция приятная, но в конечном счете утомительная. Мы гуляли уже давно, а сказали друг другу еще так мало. На глаза нам попалась выложенная из дерна скамейка, и, оставаясь все в том же положении, мы опустились на нее и произнесли целое похвальное слово доверительным беседам и их сладостным чарам… «Ах, – сказала моя спутница, – кому, как не нам, наслаждаться взаимным доверием в полной безопасности?.. Я слишком хорошо знаю, как дорожите вы узами, связующими вас с известной мне особой, и уверена, что в вашем обществе мне бояться нечего…» Быть может, она рассчитывала услышать от меня возражения? Я, однако, спорить не стал. Итак, мы убедили друг друга, что нас соединяет самая невинная дружба, и ничто иное. «Однако мне показалось, что давешнее происшествие в карете испугало вас?» – спросил я. «О, меня не так легко испугать!» – «И вы нисколько не обиделись?» – «Что я должна сделать, чтобы вас в этом убедить?» – «Подарить мне поцелуй, которым случай…» – «Охотно, иначе вы из самолюбия вообразите, будто я вас боюсь…» Поцелуй был мне дарован… С поцелуями вечно случается то же, что и с признаниями: за первым последовал второй, за ним третий… они множились, прерывали беседу, заменяли ее; они уже не оставляли времени даже для вздохов… Затем наступила тишина… Мы услышали ее, ибо тишину можно услышать. Не произнеся ни слова, мы поднялись и пошли дальше. «Пора домой, – сказала она, – с реки дует ледяной ветер, нам это ни к чему…» – «Я полагаю, что для нас он не опасен», – отвечал я. «Пожалуй. Не важно, идемте домой». – «Значит, вы хотите вернуться в замок ради меня? Вы, вероятно, хотите защитить меня от гибельных впечатлений, какие подобная прогулка может внушить… мне… одному…» – «Вы очень скромны!.. – рассмеялась она. – И приписываете мне чувства уж слишком тонкие». – «Вы полагаете? Что ж, если так, вернемся; я этого требую». (Неловкие речи, извинительные в устах двух существ, старающихся говорить вовсе не о том, что их волнует.) Итак, она заставила меня повернуть к замку. Я не знаю – или по крайней мере не знал в ту ночь, – тяжело ли далось ей это решение, хорошо ли она его обдумала и разделяла ли ту печаль, какую испытывал от подобной развязки я; как бы там ни было, на обратном пути мы, не сговариваясь, замедляли шаг и возвращались назад безрадостно, недовольные друг другом и самими собой. Мы не знали, на что или на кого пенять. Мы не имели права ни требовать, ни просить чего бы то ни было один у другого. Мы даже не могли облегчить душу упреками. Ссора пришлась бы нам очень кстати. Но из-за чего нам было ссориться?.. Тем временем, молча пытаясь отыскать способ освободиться от столь некстати взятых на себя обязательств, мы приближались к замку. Мы уже собирались переступить его порог, как вдруг госпожа де Т*** сказала: «Я вами недовольна!.. Я открыла вам всю свою душу, а вы ответили мне черной неблагодарностью!.. Вы не сказали ни слова о графине. А ведь говорить о тех, кого любишь, так сладостно!.. Я выслушала бы вас с таким сочувствием!.. Это – наименьшая услуга, какую я могу оказать вам теперь, когда я лишила вас ее общества…» – «Разве я не могу бросить вам тот же упрек?.. – перебил я свою спутницу. – Если бы, вместо того чтобы посвящать меня в подробности странного примирения с мужем, в котором я играю столь диковинную роль, вы рассказали мне о маркизе…» – «Постойте!.. – воскликнула она. – Если вы хоть немного знаете женщин, то должны понимать, что, когда дело идет о признаниях, их ни в коем случае нельзя торопить… Вернемся к вам. Счастливы вы с моей подругой?.. Ах, боюсь, что нет…» – «Отчего же, сударыня, верить вместе с толпой слухам, какие ей угодно распускать?» – «Оставьте притворство. Графиня куда откровеннее вас. Такие женщины, как она, щедро делятся секретами своей любви и именами поклонников, особенно когда имеют дело со скромниками вроде вас, сохраняющими их победы в тайне. Я далека от мысли упрекать графиню в ветрености; однако недотрога может быть не менее тщеславна, чем кокетка… Ну скажите же мне все начистоту, неужели вы совершенно счастливы?..» – «В самом деле, сударыня, становится холодно; вы ведь собирались домой?..» – спросил я с улыбкой. «Вы полагаете?.. Странно. А по-моему, нынче очень тепло». Она снова взяла меня под руку, и мы снова куда-то пошли; я брел рядом с ней не разбирая дороги. Тон, каким она говорила со мной о своем любовнике и моей любовнице, наша поездка сюда, сцены в карете и на садовой скамейке, ночное время, полумрак – все лишало меня покоя. Во мне боролись самолюбие, желание и отрезвляющие доводы разума, а вернее всего, я просто был слишком взволнован, чтобы дать себе отчет в собственных ощущениях. Меж тем спутница моя продолжала говорить со мной о графине; я, охваченный самыми противоречивыми чувствами, молчал, а госпожа де Т*** принимала мое молчание за согласие с ее словами. Наконец кое-какие ее замечания заставили меня опомниться. «Как она тонка! – говорила госпожа де Т***. – Как изысканна! В ее устах коварная издевка выглядит веселой шуткой, неверность кажется плодом рассудительности, уступкой благопристойности; она держится любезно, но принужденно, в ней мало нежности и совсем нет искренности; от природы она любвеобильна, а от ума – недотрога; она резва, осторожна, ловка, легкомысленна, переменчива, как Протей, и мила, как Грация, она увлекает и ускользает. Сколько ролей перепробовала она на моих глазах! Скольких поклонников, говоря между нами, обвела вокруг пальца! Как тешилась над бароном, как морочила маркиза! Она связалась с вами, чтобы раздразнить этих двоих, которые были уже готовы с ней порвать: она слишком долго ими помыкала, и они успели ее раскусить. Но тут она ввела в игру вас, заняла их мысли вами, побудила их к новым выдумкам, привела вас в отчаяние, пожалела, утешила… О! Как счастлива та женщина, что умеет отлично ломать комедию, не вкладывая в представление ни грана подлинного чувства! Впрочем, счастье ли это?..» Последняя фраза, сопровождавшаяся многозначительным вздохом, довершила удар, нанесенный рукою мастера. Я почувствовал, как с глаз моих спадает повязка, но не заметил, что ее место тотчас заняла другая. Любовница моя показалась мне лицемернейшей из женщин, а ее подруга – существом чувствительным. Из моей груди тоже вырвался вздох – мог ли я знать, к чему он приведет?.. Спутница моя, казалось, пожалела о том, что огорчила меня и нарисовала такой портрет соперницы: ведь я мог подумать, будто ею движет зависть… Не помню уж, что я отвечал, ибо я уже мало что понимал из того, что слышал, однако, как бы там ни было, исподволь мы ступили на широкую дорогу чувства и начали наше странствие так издалека, что сделалось решительно невозможно предугадать, когда оно закончится. К счастью, одновременно мы ступили на тропинку, которая вела к притаившемуся на краю террасы садовому павильону – приюту любви. Мне описали его обстановку. Какая жалость, что нельзя войти внутрь: нет ключа! За увлекательной беседой мы и не заметили, как подошли к павильону совсем близко; выяснилось, что он не заперт. Правда, там было темновато, но у полумрака есть своя прелесть. Мы переступили порог, и нас объял трепет… Мы вошли в святилище – быть может, святилище любви? Мы сели на диван; в тишине было слышно, как бьются наши сердца. Последний луч луны унес с собою последние сомнения. Отталкивавшая меня рука ощущала, как бьется мое сердце. От меня ускользали, с тем чтобы прильнуть ко мне с еще большей нежностью. Не произнося ни слова, мы разговаривали на языке мыслей. Нет ничего пленительнее этих безмолвных бесед. Госпожа де Т*** укрывалась в моих объятиях, прятала голову у меня на груди, тяжко вздыхала и успокаивалась от моих ласк; она переходила от печали к радости и требовала любви в плату за все, что любовь только что у нее похитила. Ночное безмолвие нарушал лишь тихий плеск реки, созвучный биению наших сердец. Темнота скрадывала очертания окружавших нас предметов, но прозрачные покровы прекрасной летней ночи не могли скрыть от меня, как прекрасна царица здешних мест. «Ах, – произнесла она небесным голосом, – покинем это опасное место. Оно отнимает силу и стойкость». Она повлекла меня за собой, и мы с сожалением пустились прочь. «Ах, как же счастлива она!» – воскликнула госпожа де Т***. «О ком вы?» – спросил я. «Разве я что-то сказала?» – ужаснулась она. Добравшись до скамьи, выложенной из дерна, мы невольно остановились. «Какое огромное расстояние, – сказала она, – отделяет эту скамью от павильона!» – «Неужели, – отвечал я, – этой скамье суждено вечно приносить мне несчастье? В чем тут дело – в раскаянии или…» Не знаю, какое чудо свершилось в этот миг, но беседа переменила свой ход и сделалась менее серьезной. Дело дошло до дерзновенных насмешек над любовными радостями; меня уверили, что они не имеют ни малейшего отношения к нравственности, сводятся к весьма простым действиям и имеют целью одно лишь наслаждение физическое; что обязательствами (говоря философически) мы связываем себя лишь со светом, и то если приоткрываем ему наши секреты, делаем нескромные признания. «Волею случая, – сказала она, – нам выпало провести вместе ночь поистине сладостную!.. Так вот, если наутро (это лишь мое предположение) некие обстоятельства разлучат нас, счастье наше, неведомое никому в мире, не наложит на нас никаких уз… оно оставит по себе самое большее легкую печаль, в которой нас утешат приятные воспоминания, причем приятные вдвойне оттого, что нам не пришлось томить и мучить друг друга, не пришлось платить дань тиранству обычаев». Такую огромную власть (признаюсь со стыдом!) имеет над нами наша машина^[461], что, позабыв о сомнениях, терзавших меня до этой минуты, я по меньшей мере наполовину проникся этими принципами и ощутил в себе сильнейший прилив любви к свободе. «Прекрасная ночь, – говорила меж тем моя спутница, – прекрасный край! Нынче он преисполнился для нас нового очарования. Ах! сохраним в памяти навеки этот павильон… В замке, – добавила она с улыбкой, – есть уголок еще более пленительный, но вам ничего нельзя показывать: вы как ребенок – за все хватаетесь и все ломаете». Движимый любопытством, я посулил ей беспрекословную покорность. Она переменила тему. «Нынешняя ночь, – сказала она, – была бы без изъяна, не кори я себя за разговор о графине. Вас я ни в чем не виню. Новизна соблазнительна. Вы прониклись ко мне расположением – надеюсь, искренним. Но власть привычки сильна, и не в моих силах разрушить ее одним ударом. Кстати, как вам понравился мой супруг?» – «Не слишком любезен – но не мне ожидать от него большего». – «Да, вы правы, он держался неприветливо, ваш приезд его смутил. Пожалуй, наша дружба может ему показаться подозрительной». – «Уже показалась!» – «Признайтесь, однако, что он в своем праве. Поэтому не медлите: иначе он совсем рассердится. Как только сюда съедутся гости, а они съедутся, – добавила она с улыбкой, – уезжайте. Ведь у вас есть основания сохранять осторожность… К тому же вспомните, с каким видом мой супруг давеча с нами распрощался!..» Я не мог не заподозрить, что попал в ловушку; она заметила впечатление, произведенное на меня ее словами, и продолжила: «Будьте уверены, раньше он был куда веселее. Кабинет, о котором он вам говорил, он обставил еще до нашей свадьбы. Этот приют любви напрямую соединен с моими покоями. Увы! Он свидетель того, к каким ухищрениям приходилось прибегать господину де Т*** для укрепления его чувства». – «Как сладостно, – вскричал я, движимый острейшим любопытством, – отмстить там за все обиды, нанесенные вашим прелестям, и вернуть им все, чего их лишили». Речи мои были выслушаны благосклонно; впрочем, с меня взяли обещание быть паинькой. Не стану срывать покров с тех безумств, какие всякий возраст прощает юности ради своих несбывшихся желаний и несчетных воспоминаний. Утром, едва подняв на меня глаза с поволокой, госпожа де Т***, еще более прекрасная, чем всегда, осведомилась: «Ну что, кого вы теперь любите больше, меня или графиню?..» Я хотел ответить, но тут явилась наперсница хозяйки со словами: «Ступайте, ступайте отсюда. Одиннадцать часов, на дворе белый день, в замке уже все встали». Ночные чары рассеялись как сон. Очнулся я в коридорах замка. Как найти дорогу в отведенные мне покои, если я не переступал их порога? Всякий промах был бы нескромностью с моей стороны. Я решил изобразить, будто возвращаюсь с прогулки по парку. Свежесть и прохлада постепенно смирили мое воображение и развеяли колдовские чары. Окружающая природа явилась мне в своем первобытном обличье. Я начал видеть мир в истинном свете, мысли мои перестали путаться и обрели некоторую связность, я наконец вздохнул полной грудью. Одна-единственная забота тревожила меня теперь: я жаждал выяснить, чтó я для той, с кем расстался полчаса назад… Ведь я был уверен, что она вот уже два года как влюблена без памяти в маркиза де В***. Порвала ли она с ним?.. Сделала ли меня его преемником или просто пожелала ему отомстить?.. Какая ночь! Какое приключение! И какая пленительная женщина! Внезапный шум оторвал меня от этой череды мыслей. Я поднял глаза, протер их, не в силах поверить… Передо мной стоял… Угадайте кто? Маркиз! «Быть может, ты не ждал меня здесь так рано?.. – спросил он. – Ну, как все прошло?» – «Так ты знал, что я здесь?..» – изумился я. «О, разумеется. Меня уведомили об этом перед самым вашим отъездом. Ты хорошо сыграл роль? Муж вдоволь поиздевался над тобой? Сильно он на тебя разозлился? Ненавистен ему любовник жены? Когда тебя выставят?.. О, не бойся, я обо всем позаботился, моя карета в твоем распоряжении. Услуга за услугу, друг мой. Можешь рассчитывать на меня, ты меня выручил, теперь очередь за мной…» Последние слова разъяснили мне суть дела, и я наконец понял, в чем заключалась моя роль. «Зачем же ты приехал так рано? – спросил я. – Было бы благоразумнее выждать еще дня два». – «Все продумано; меня привел сюда случай. Считается, что я прибыл из соседнего имения. Но разве госпожа де Т*** не посвятила тебя в нашу тайну? Очень дурно с ее стороны так скрытничать… После всего, что ты для нас сделал!..» – «Нет, любезнейший, она поступила совершенно правильно. А вдруг я хуже сыграл бы свою роль?» – «Но ты славно позабавился? Расскажи мне все по порядку, расскажи не мешкая…» – «Да, кое-что забавное было. Я не знал, что мы ломаем комедию, и хотя госпожа де Т*** дала мне роль…» – «Ты выглядел не лучшим образом!» – «О нет, не беспокойся: для хороших актеров плохих ролей не существует». – «Значит, ты вышел из положения с честью?» – «Вполне». – «А госпожа де Т***?» – «Она восхитительна!..» – «Вообрази только, что мне удалось с нею сладить!.. – воскликнул он торжествующе. – Хотя сначала она помучила меня на славу!.. Но я так переменил ее характер, что нынче это, пожалуй, единственная женщина во всем Париже, в чьей верности можно не сомневаться». – «Ты сумел…» – «Да, я на это мастер. Вся ее ветреность проистекала исключительно из легкомыслия, из чересчур бурного воображения. Этой душе требовался господин. Зато ты и представить не можешь, как предана она мне теперь. Но скажи, ведь правда она прелестна?» – «Не стану спорить». – «Между нами говоря, я знаю за ней один-единственный недостаток. Природа, щедро одарив ее, отказала ей лишь в том божественном пламени, что довершает наши наслаждения: эта женщина рождает любовь, дарует блаженство, но сама не испытывает ровно ничего. Она холодна как мрамор». – «Вынужден поверить тебе на слово, поскольку сам судить не вправе. Но послушай, ты говоришь об этой женщине, точь-в-точь как если бы ты был ее мужем!.. Просто поразительно. Не отужинай я вчера в обществе ее настоящего супруга, я бы, пожалуй… вас перепутал». – «Кстати, как он с тобой обошелся?» – «Как с собакой». – «Понимаю. Ну, пойдем же к госпоже де Т***; она, верно, уже встала». – «Но разве приличия не требуют начать с ее супруга?» – спросил я. «Ты прав. А для начала зайдем к тебе в спальню, я хочу привести себя в порядок. Но скажи, он действительно принял тебя за любовника?» – «Увидишь сам, как он меня встретит; пойдем теперь же к нему». Я не имел ни малейшего желания вести маркиза в свою спальню, тем более что сам не знал, где она находится, но волею случая мы туда все-таки попали. Дверь в одну из комнат была открыта, и я увидел там своего слугу, спящего в кресле. Рядом на столе догорала свеча. Спросонок слуга мой подал маркизу халат. Я чувствовал себя как на иголках, но маркиз был настолько уверен в себе, что лишь посмеялся над камердинером-ротозеем. Мы отправились к господину де Т***. Нетрудно вообразить, какой прием оказал он мне и как учтиво, как радушно встретил маркиза. Он умолял дорогого гостя остаться в замке и даже пожелал отвести его к хозяйке дома в надежде, что уж она-то уговорит маркиза не уезжать. Что до меня, мне остаться не предложили. Ведь я, как известно, человек хрупкого сложения, климат в здешних краях сырой, недолго и до простуды; у меня уже и теперь такой осунувшийся вид, что ясно: пребывание в замке для меня смерти подобно. Маркиз предложил мне воспользоваться его каретой, я согласился. Муж пришел в восторг, мы с маркизом тоже остались довольны. Однако я не мог отказать себе в удовольствии еще раз увидеть госпожу де Т***. Нетерпение мое произвело превосходное действие. Маркиз даже не подозревал, отчего его любовница так заспалась. «Разве это не восхитительно, – сказал он мне, когда мы двинулись следом за господином де Т***, – все идет как по нотам! Наш хозяин – учтивейший человек. Я буду даже рад, если они соединятся с женой; вместе они будут прекрасно вести дом, а кому и украшать этот дом, как не ей!» – «Верно, клянусь честью!» – согласился я. «Как ни забавно все это приключение… – продолжал он с видом заговорщика, – однако – motus^[462]! Я заверю госпожу де Т***, что ее тайна в надежных руках». – «На меня, друг мой, она полагается едва ли не больше, чем на тебя: как видишь, она сладко спит». – «О, я вижу, в искусстве усыплять женщину тебе нет равных». – «Не только женщину, любезнейший, но и ее мужа, а при необходимости и ее любовника». Наконец господину де Т*** сообщили, что его супруга изволила проснуться. Мы вступили в ее опочивальню; у каждого была своя роль. «Я боялась, – сказала мне госпожа де Т***, – как бы вы не уехали еще до моего пробуждения, и рада, что вы догадались, как сильно бы это меня опечалило». – «Сударыня, – отвечал я взволнованно, – я пришел проститься». Она поняла, какие чувства движут мною, и встревоженно перевела взгляд с меня на маркиза, однако уверенный и веселый вид любовника успокоил ее. Она украдкой посмеялась над ним вместе со мной, позволив себе ровно столько, сколько требовалось, чтобы утешить меня, не унизив себя самое в моих глазах. «Он отлично сыграл свою роль, – шепнул ей маркиз, указав на меня, – и моя признательность…» – «Оставим это, – отвечала госпожа де Т***, – поверьте, я и сама прекрасно знаю, чем обязана этому господину». Что же до господина де Т***, то он снова принялся насмехаться надо мною в надежде скорее выставить меня из замка; друг мой, дурача его, также вышучивал меня; я отвечал им обоим с не меньшей желчностью, любуясь госпожой де Т***, которая морочила всех нас, нисколько не теряя достоинства. Нескольких мгновений участия в этой комедии достало мне, чтобы понять: пора уезжать. Я откланялся, однако госпожа де Т***, сославшись на необходимость дать мне какое-то поручение, последовала за мной. «Прощайте, сударь. Я обязана вам великим наслаждением, но я отблагодарила вас прекрасной грезой!.. – сказала она, взглянув на меня с невероятным лукавством. – Итак, прощайте. И прощайте навек. Вы сорвали цветок, взросший в уединении, цветок, которого ни один мужчина…» Она замолчала и вложила свою мысль в глубокий вздох, но, тотчас подавив этот приступ чувствительности, добавила с тонкой улыбкой: «Графиня вас любит. Конечно, я похитила у нее несколько порывов вашей страсти, но зато возвращаю вас ей чуть более искушенным. Прощайте, не вздумайте поссорить меня с подругой». Она пожала мне руку и ушла.