Текст книги "Мелкие неприятности супружеской жизни"

Автор книги: Оноре де Бальзак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 40 страниц)

Седовласый господин говорит: «Очень лестно для вас, сударыня!»

Это замечание, пожалуй слегка фривольное, кладет конец ее похвальбе.

Описанная мелкая неприятность, повторившись два-три раза, научает вас охранять свое одиночество в семье, не говорить лишнего, доверять только самому себе; вам все чаще начинает казаться, что преимущества супружеской жизни не стоят ее неудобств.

Придирки

Вы перешли от легкомысленного аллегро холостяка к степенному анданте отца семейства.

Еще недавно прелестный английский жеребец бил землю копытом и приплясывал в лакированных оглоблях тильбюри, легкого, словно ваше сердце, и покорял свой блестящий круп совокупному воздействию удил и вожжей, которыми вы владеете – Елисейские Поля тому свидетели!^[559] – с безмерным изяществом и элегантностью, – а теперь вместо него вы правите добрым, неторопливым нормандским битюгом.

Вы преисполнились отеческого терпения и не имеете недостатка в случаях это доказать. Посему лицо ваше дышит серьезностью.

Рядом с вами восседает слуга, который, как и экипаж, имеет двойное назначение.

Экипаж этот четырехколесный, на английских рессорах, с низкой осадкой, точно у руанского корабля; он оснащен застекленными окнами и множеством удобных приспособлений. В хорошую погоду он служит открытой коляской, в плохую – закрытой каретой. На вид он очень легкий, но если в нем едут шесть человек, это сильно утомляет вашего единственного коня.

В глубине восседают два цветущих создания: ваша жена, недавно распустившийся бутон, и ее матушка, пышная штокроза. Эти два цветочка женского пола щебечут и болтают о вас, но шум колес и обязанности кучера вкупе с вашей отеческой предусмотрительностью не позволяют вам вслушиваться в их речи.

На переднем сиденье хорошенькая опрятненькая нянька держит на коленях маленькую девочку; рядом с ней красуется мальчуган в красной плоеной рубашке; он то высовывается из экипажа, то пытается встать ногами на сиденье и тысячу раз навлекает на себя замечания, которые, впрочем, нимало не принимает всерьез: «Адольф, веди себя прилично!» или «Больше я вас, сударь, на прогулку не возьму!» – словом, все то, что всегда говорят все мамаши.

Мамаша этого беспокойного мальчишки в глубине душе крайне раздражена его поведением; она уже двадцать раз хотела на него прикрикнуть, но двадцать раз успокаивалась, бросив взгляд на спящую девочку.

«Я мать», – говорит она себе.

И придерживает юного Адольфа за руку.

Вы осуществили свой грандиозный замысел – вывезли свое семейство на прогулку. Утром вы выехали из дома на глазах у соседей, завидующих вашему богатству, которое позволяет вам отправиться за город и возвратиться оттуда в собственном экипаже. И вот ваш несчастный нормандский битюг через весь Париж плетется в Венсен, из Венсена тащится в Сен-Мор, из Сен-Мора в Шарантон^[560], из Шарантона к некоему острову, который пленил вашу жену и тещу больше, чем все прочие окрестные пейзажи.

Тут ваших родственниц осеняет новая идея: «Поедем в Мезон!»

И вы направляетесь в Мезон близ Альфора. Возвращаетесь вы по левому берегу Сены, поднимая облако черной пыли, не менее густое, чем то, в каком укрывались олимпийские боги. Конь из последних сил влечет ваше семейство; увы, когда вы видите его впавшие бока и торчащие ребра, его шкуру, которая уже несколько раз покрывалась потом и высыхала, его сбитую, спутанную, пыльную гриву, вам не до гордости. Конь напоминает ощетинившегося ежа, вы опасаетесь, как бы он вовсе не выбился из сил, и огреваете его кнутом с некоей меланхолией, которую он понимает и мотает головой, точно кляча, запряженная в «кукушку» и грустящая о своей незавидной участи^[561].

Вы дорожите этим конем, он хорошей породы, вы отдали за него тысячу двести франков. А поскольку вы имеете честь быть отцом семейства, вы не меньше дорожите и этой суммой. Вы предвидите устрашающие последствия для вашего бюджета в том случае, если вам придется дать Коко роздых.

Вам придется два дня подряд ездить по делам в наемном кабриолете.

Жена ваша будет дуться оттого, что не может выехать, и выедет – в наемной карете.

Конь потребует экстраординарных расходов, которые вы обнаружите в счете, предъявленном вашим единственным конюхом – конюхом каких мало, вследствие чего вы присматриваете за ним так же зорко, как за всеми вещами, каких у вас мало.

Все эти мысли вы вкладываете в то движение, которым мягко оглаживаете по бокам коня, месящего черную пыль на дороге перед Стекольным заводом.

В этот момент Адольф, не знающий, чем заняться в этом сундуке на колесах, начинает ерзать и хныкать в своем углу, и бабушка тотчас с тревогой спрашивает у него:

– Что с тобой?

– Я хочу есть, – отвечает ребенок.

– Он хочет есть, – сообщает мать дочери.

– А как он может не хотеть есть? Сейчас уже полшестого, а мы даже до заставы не доехали, хотя ездим с двух часов!

– Твой муж мог бы угостить нас обедом за городом.

– Он скорее заставит своего коня проделать лишних два лье, только бы привезти нас обедать домой.

– И кухарка бы отдохнула. А впрочем, Адольф прав. Дома обедать выгоднее, – отвечает ваша теща.

– Адольф! – восклицает ваша жена, вдохновленная словом «выгоднее». – Мы плетемся так медленно, что меня вот-вот укачает, и вдобавок кругом эта черная пыль. Куда ты нас привез? О чем ты думаешь? Ты хочешь погубить мою шляпу и платье?

– А ты предпочитаешь погубить коня? – спрашиваете вы, убежденный, что возразить на это нечего.

– При чем тут твой конь? У тебя сын умирает с голоду; у него уже семь часов маковой росинки во рту не было. Погоняй же своего коня! Право, можно подумать, что твоя кляча тебе дороже сына!

Вы не осмеливаетесь хлестнуть коня кнутом: а вдруг у него еще осталось довольно сил, чтобы понести?

– Право, Адольф нарочно делает все мне назло, теперь мы тащимся еще медленнее, – говорит молодая женщина матери. – Не торопись, друг мой, не спеши. Только не говори потом, когда мне придется покупать новую шляпку, что я сорю деньгами.

Вы отвечаете на это словами, которые заглушает стук колес.

– А все твои возражения не имеют никакого смысла! – кричит Каролина.

Вы, продолжая свой монолог, все время вертите головой и то оборачиваетесь назад, к экипажу, то снова глядите вперед, чтобы уберечься от беды.

– Давай-давай, опрокинь нас, это прекрасный способ от нас избавиться. Стыдись, Адольф, твой сын умирает от голода, посмотри, какой он бледный!..

Тут на помощь вам приходит теща:

– Напрасно ты так, Каролина, он делает, что может…

Для вас нет ничего хуже, чем заступничество тещи. Она лицемерка, она спит и видит, как бы поссорить вас со своей дочерью; исподволь и с бесконечными предосторожностями она подливает масла в огонь.

Когда вы добираетесь до заставы, ваша жена замолкает, она больше не произносит ни слова, сидит, скрестив руки на груди, и на вас даже не смотрит.

Вы человек бездушный, бессердечный, бесчувственный. Только вы способны устроить такую увеселительную прогулку. Если вы осмелитесь, себе на горе, напомнить Каролине, что она сама утром потребовала этой прогулки ради детей и молока (она кормит грудью), на вас обрушится поток холодных колкостей.

Поэтому вы соглашаетесь на все, лишь бы не огорчать кормящую мать, ведь у нее может пропасть молоко, так что надо обходиться с ней помягче – так шепчет вам на ухо безжалостная теща.

Вы чувствуете себя Орестом, на которого набросились все фурии разом.

Когда вы наконец добираетесь до заставы, на сакраментальный вопрос чиновника: «Что везете?» – жена ваша отвечает:

– Много пыли и дурного настроения^[562].

Она смеется, чиновник смеется, а вас охватывает острое желание опрокинуть свое семейство в Сену.

Себе на горе вы вспоминаете веселую и распутную девицу, с которой шесть лет назад проезжали в вашем тильбюри как раз через эту заставу; вы ехали отведать матросской ухи; девица была в прелестной розовой шляпке. Какое может быть сравнение! Госпожа Шонтц^[563] совершенно не тревожилась ни о детях, ни о своей шляпке, которая совсем истрепалась в лесной чаще! Она вообще ни о чем не тревожилась, включая собственную репутацию, и неприятно поразила сельского сторожа чересчур откровенным танцем.

Вы возвращаетесь домой, почти загнав нормандского коня; и конь, и жена вами недовольны.

Вечером у Каролины почти нет молока. Малышка, которую приложили к груди, кричит так, что у вас раскалывается голова, а виноваты в этом вы, ведь здоровье вашего коня вам дороже здоровья вашего сына, который чуть не умер от голода, и вашей дочери, которая лишилась ужина из-за того, что вы стали спорить с женой, хотя она была права – как всегда!

– В конце концов, – говорит она, – мужчинам не понять чувств матери.

Выходя из комнаты, вы слышите, как ваша теща утешает дочь ужасной фразой: «Успокойся, все они эгоисты; твой отец вел себя точно так же».

Постановление

В восемь часов вечера вы входите в спальню жены. Все светильники зажжены. Горничная и кухарка сбились с ног. Повсюду раскиданы отвергнутые платья, отброшенные цветы.

При сем присутствует парикмахер, настоящий мастер своего дела, верховный авторитет, ничтожный и всемогущий разом. Вы слышите, как бегает туда-сюда остальная прислуга; приказы отдаются и отменяются, поручения выполняются верно и неверно. Беспорядок царит неимоверный. Спальня превращена в мастерскую, из которой должна выйти салонная Венера.

Жена ваша хочет быть самой красивой на балу, куда вы с ней приглашены. Для кого она старается: все еще для вас, только для самой себя или для третьего лица? Вопросы важные! Но вам не до них.

Вы уже облачились в облегающий, узкий, тесный бальный туалет; вы меряете комнату шагами, смотрите по сторонам и готовитесь к разговору о делах на нейтральной территории с биржевым маклером, нотариусом или банкиром, которых не хотите посещать в их конторе, чтобы не оставлять за ними преимущество.

Странная вещь, в которой каждый имел случай убедиться, но которая до сих пор остается необъяснимой: мужчины, совершенно одетые и готовые к выезду, испытывают удивительную неприязнь к разговорам и расспросам. Перед выходом из дома редкий муж не хранит молчание и не погружается очень глубоко в собственные мысли, характер которых зависит от его собственного характера. Тот же, кто молчание все-таки прерывает, отвечает тоном отрывистым и не терпящим возражений.

Зато жены в этот момент делаются исключительно надоедливы, они просят у вас совета, желают узнать ваше мнение о том, как лучше спрятать стебель розы, пристроить веточку вереска, набросить шарф. Дело, однако, идет вовсе не об этих пустяках, а о них самих.

У англичан есть прелестное выражение: выуживать комплименты^[564]; так вот, жены как и раз выуживают комплименты, а порой и кое-что получше.

Даже ребенок без труда разгадал бы, к чему клонятся все эти расспросы; но ваша жена вам так хорошо знакома, вы столько раз в шутку и всерьез расхваливали ее моральные и физические совершенства, что имеете жестокость отвечать ей коротко и честно; тем самым вы вынуждаете Каролину произнести роковую фразу, которая так трудно дается любой женщине, даже прожившей два десятка лет в браке:

– Кажется, я тебе не нравлюсь?

Возвращенный на землю этим вопросом, вы забрасываете жену похвалами, которые для вас все равно что бесполезная мелочь, затерявшаяся в кошельке.

– Твое платье восхитительно. – Я никогда не видел тебя так прекрасно одетой. – Голубой, розовый, желтый, пунцовый (выбирайте сами) тебе удивительно к лицу. – Какая оригинальная прическа! – На балу все будут от тебя в восторге. – Все увидят, что ты не только самая красивая, но и самая нарядная. – Все дамы умрут от зависти: ведь ни у кого нет такого вкуса, как у тебя. – Красота вещь врожденная; а вот вкусом, как и умом, можно гордиться…

– Неужели? Вы серьезно так думаете, Адольф?

Ваша жена с вами кокетничает. Она пользуется случаем, чтобы выведать ваше отношение к тем или иным ее подругам и невзначай сообщить вам, сколько стоят прекрасные вещи, которые вы похвалили. Чтобы вам понравиться, никаких денег не жалко. Она отсылает кухарку.

– Едем, – говорите вы.

Она отсылает парикмахера и горничную и принимается вертеться перед зеркалом, выставляя напоказ свои прелести.

– Едем, – говорите вы.

– Как вы торопитесь, – отвечает она.

И, жеманясь, красуется перед вами, точно зрелый плод, выставленный в витрине зеленной лавки.

Поскольку вы плотно пообедали, вы целуете ее в лоб, не чувствуя себя в силах скрепить свои мнения подписью. Каролина мрачнеет.

Карета подана. Весь дом смотрит на отъезд хозяйки; она – шедевр, к созданию которого приложил руку каждый, и все восхищаются общим творением.

Ваша жена уезжает, упоенная собой и недовольная вами. Она едет на бал, уверенная в своем триумфе; так драгоценное полотно, выношенное художником и отделанное в мастерской, отправляется на выставку в просторные залы Лувра.

Увы, на балу ваша жена обнаруживает полсотни женщин более красивых, чем она; все они изобрели наряды более или менее оригинальные и притом стоящие безумных денег, и тут с женским шедевром происходит примерно то же, что и с живописным шедевром в Лувре: платье вашей жены бледнеет на фоне другого, очень похожего, но более яркого. На Каролину никто не обращает внимания, она никому не интересна. Когда в одной гостиной собирается шесть десятков хорошеньких женщин, чувства путаются, никто уже не понимает, что такое красота. Ваша жена превращается в нечто совершенно заурядное. Маленькие хитрости вроде ее лучезарной улыбки не производят никакого впечатления; ее затмевают великолепные женщины с высокомерным, дерзким взором. Каролина стушевалась, никто не приглашает ее на танец. Она пытается придать своему лицу довольное выражение, но поскольку она недовольна, окружающие говорят: «Госпожа Адольф сегодня очень плохо выглядит». Женщины с лицемерным сочувствием осведомляются у нее, не захворала ли она и почему не танцует. У них под слоем добродушия и благожелательства скрыто такое множество шпилек, от которого святой может потерять терпение, обезьяна – принять серьезный вид, а демон – закоченеть.

Между тем вы как ни в чем не бывало играете, расхаживаете по залу и не замечаете ни одного из тысячи уколов, которые обрушиваются на самолюбие вашей жены; вы подходите к ней и шепчете на ухо: «Что случилось?»

– Прикажите подать мою карету.

Слово «мою» означает, что ваш брак совершился вполне.

В течение двух первых лет жена говорила о «карете мужа», затем просто о «карете», о «нашей карете», и вот теперь настал черед «моей кареты»^[565].

Вам брошен вызов, от вас требуют реванша, вы обязаны отыграться.

Предположим, Адольф, что у вас достанет сил сказать «сию минуту» и скрыться в толпе, но распоряжения о карете не отдавать.

Если у вас есть друг, вы отправляете его танцевать с вашей женой, ибо вы уже вступили на путь поблажек, которые вас погубят: вы уже ощущаете, как полезно иметь друга.

Но в конце концов вы все-таки велите подать карету. Жена ваша усаживается в нее с глухой яростью, она забивается в угол, надвигает на лоб капюшон, кутается в шубку, скрещивает руки на груди, свертывается клубком, как кошка, и не произносит ни слова.

О мужья! помните, что в эту минуту вы еще можете все исправить, все воскресить: для этого потребно лишь одно – неистовая страсть влюбленных, которые весь вечер пожирали друг друга глазами! Да, в ваших силах сделать так, чтобы ваша жена вернулась домой торжествуя; у нее не осталось никого, кроме вас, а у вас остался только один шанс – взять ее прямо в карете. Но не тут-то было! Вы способны только повторить ваш глупый, бессмысленный, бесчувственный вопрос: «Что случилось?»

Аксиома

Муж всегда должен знать, что случилось с его женой, потому что она всегда знает, чего с ней не случилось.

– Случилось то, что мне холодно, – отвечает она.

– Вечер был великолепный.

– Полноте! совсем заурядный. Нынче завели моду приглашать весь Париж в какую-нибудь дыру. Дамы толпились даже на лестнице; для платьев это очень вредно, мое вконец испорчено.

– Зато было весело.

– Конечно, вам, мужчинам, лишь бы сесть за игорный стол. Женой вы интересуетесь, как прошлогодним снегом.

– Я тебя не узнаю; когда мы ехали на бал, ты была такая веселая, такая счастливая, такая нарядная!

– Ах! вы нас никогда не понимаете. Я вам говорила, что хочу уехать, а вы меня бросили, как будто мои слова совсем ничего не стоят. Вы, конечно, человек умный, но бывают минуты, когда я, право, удивляюсь вашему поведению; не знаю, о чем вы думаете…

Дальше – больше; ссора разгорается. Когда, доехав до дома, вы подаете руку жене, вы обнаруживаете, что ехали рядом с ледышкой; она благодарит вас тем же тоном, каким говорила бы со слугой.

Вы не поняли вашу жену ни до бала, ни после; вы за ней не поспеваете, она не всходит, а взлетает по лестнице. Между вами все кончено.

Опала распространяется и на горничную; ей бросают лишь отрывистые да и нет, черствые, точно брюссельские сухари^[566], а она глотает их и глядит с укором на вас.

– От хозяина ничего другого ждать не приходится, – ворчит она.

Вы один могли бы переменить расположение духа хозяйки. Хозяйка укладывается спать, ей необходим реванш; вы не поняли ее, теперь она не понимает вас.

Она занимает на своей половине постели позицию самую неприятную и самую враждебную; она закутана в ночную рубашку, в ночную кофту, в ночной чепец так же надежно, как партия часов, которую отправляют в Индию. Она не желает вам ни спокойной, ни доброй ночи, не зовет вас ни другом, ни Адольфом; вы не существуете, вы просто куль с мукой.

Ваша Каролина, которая пять часов назад в этой самой комнате вертелась ужом, соблазняя вас своими прелестями, теперь недвижна, как свинец. Будь вы сам Тропик, оседлавший Экватор, вам не удастся растопить ледник этой крохотной Швейцарии, которая делает вид, что спит, и при необходимости обдаст вас холодом с ног до головы. Можете хоть сотню раз спрашивать у нее, что случилось, Швейцария ответит вам постановлением, точно правящий кантон или Лондонская конференция^[567].

С ней ровно ничего не случилось, она устала и хочет спать.

Чем сильнее вы будете настаивать, тем неприступнее будут ее бастионы и рогатки. Вы теряете терпение, а Каролина уже видит сны! Вы ворчите, и это губит вас окончательно.

Аксиома

Женщины всегда охотно показывают нам свою силу, но о слабостях предоставляют догадываться самостоятельно.

Возможно, Каролина соблаговолит известить вас о том, что ей нездоровится; однако когда вы заснете, она от души посмеется над вами и осыплет проклятиями ваше недвижное тело.

Женская логика

Вы полагаете, что женились на существе разумном; это, друг мой, непростительное заблуждение.

Аксиома

Существа чувствительные не являются существами разумными.

Чувство не причина для рассуждений, разум не причина для наслаждения, а наслаждение, разумеется, вообще не причина.

«Ох, сударь!»

Скажите, лучше: «Ах!»^[568] Да, именно ах! Вы будете испускать этот ах из глубины вашей грудной клетки, в ярости уходя из дома или в недоумении возвращаясь в свой кабинет.

Как? почему? Кто вас победил, убил, поразил? Логика вашей жены, которая не похожа ни на логику Аристотеля,

Ни на логику Рамуса,

Ни на логику Канта,

Ни на логику Кондильяка,

Ни на логику Робеспьера,

Ни на логику Наполеона,

Но которая, однако же, кое-что заимствовала у всех этих логик и которую следует назвать логикой всех женщин, английских и итальянских, нормандских и бретонских (эти вообще непобедимы!), парижских и даже лунных, если, конечно, можно отыскать женщин на этом ночном светиле, которое земные женщины знают как свои пять пальцев, они ведь сущие ангелы!

Спор завязался после завтрака. Споры между супругами не могут происходить ни в какое другое время.

Мужчина, что ни говори, не может спорить с женой в постели: здесь у нее слишком много преимуществ и она слишком легко может заставить его замолчать.

Если вы молоды, то, покинув супружеское ложе, которое делили с хорошенькой женщиной, ощущаете голод. Завтрак – трапеза весьма веселая, а тот, кто веселится, к рассуждениям не склонен. Посему вы переходите к деловым разговорам только после чая или кофе со сливками.

Например, вы решили отдать сына в коллеж.

Все отцы лицемеры и ни за что не желают признать, что их родная кровь сильно досаждает им, когда бегает по дому на двух резвых ножках, хватает все, что плохо лежит, жадными ручонками и скачет повсюду, как саранча.

Ваш ребенок лает, мяукает и хрюкает; он бьет посуду, ломает стулья и пачкает кресла, а ведь все это стоит денег; он превращает любой предмет в саблю, сбрасывает со стола ваши бумаги и делает птичек из газеты, которую вы не успели прочесть.

Мать говорит ему про все вещи, принадлежащие вам: «Это тебе!», а про все, принадлежащие ей: «Это тебе еще рано!»

Плутовка подсовывает ему ваше добро, чтобы уберечь свое. Эта дурная мать, желая выглядеть хорошей, прикрывается ребенком, и ребенок делается ее сообщником. Оба заключают союз против вас, словно Робер Макер и Бертран против акционера^[569]. Ребенок – топор, служащий для того, чтобы разорять ваш дом.

Ребенок тайком или открыто врывается в вашу гардеробную; мародер возвращается оттуда, обвешанный вашими грязными подштанниками, он выставляет на свет божий предметы туалета, обреченные позорной казни. Он приносит приятельнице, дружбой с которой вы дорожите, элегантной госпоже де Фиштаминель, пояс, утягивающий живот, палочки для нафабривания усов, старые жилеты, полинявшие под мышками, и носки с почерневшими пятками и пожелтевшими краями. Как доказать, что эти разводы оставляет кожа?

Жена ваша хохочет, глядя на вашу приятельницу, а вы не смеете злиться и тоже смеетесь, но каким смехом? – об этом знают только ваши товарищи по несчастью.

Вдобавок из-за этого мальчишки вы каждый раз покрываетесь холодным потом, когда не обнаруживаете на месте свои бритвенные лезвия. Если вы сердитесь, юный негодяй улыбается вам во весь рот, показывая два ряда жемчужных зубов; если вы его браните, он плачет. Тут прибегает мать. И какая мать! Мать, которая возненавидит вас, если вы не уступите. С женщинами среднего не дано: либо вы чудовище, либо лучший из отцов.

Бывают минуты, когда вы понимаете Ирода и его знаменитый приказ относительно избиения младенцев – приказ, который превзошли только ордонансы доброго короля Карла Х^[570].

Ваша жена водворилась на софу, вы расхаживаете по комнате, останавливаетесь и делаете следующее категорическое заявление:

– Итак, Каролина, решено: мы отправляем Шарля в пансион.

– Мы не можем отправить Шарля в пансион, – отвечает она тихо и кротко.

– Шарлю шесть лет, в шесть лет мужчине пора получать образование.

– Во-первых, не в шесть, а в семь, – возражает она. – Принцам меняют воспитательницу на воспитателя только в семь лет; отчего же обычным детям не следовать тем законам, каким подчиняются дети принцев? Ты полагаешь, что твой сын более развит, чем королевские дети? Римский король…

– Римский король нам не указ.

– Разве Римский король не сын императора?.. (Она уводит разговор в сторону.) Хорошенькое дело! Ты что же, собираешься обвинять императрицу? Роды принимал доктор Дюбуа^[571] в присутствии…

– Я совсем не хотел сказать…

– Ты всегда меня перебиваешь, Адольф.

– Я хотел сказать (тут вы начинаете повышать голос), что Римский король, который покинул Францию в четыре года, нам не указ.

– И тем не менее к герцогу Бордоскому приставили воспитателя, господина герцога де Ривьера, только когда ему исполнилось семь^[572]. (Образец женской логики.)

– Герцог Бордоский – другое дело…

– Значит, ты согласен, что ребенка нельзя отправить в коллеж, если ему еще нет семи? – торжествующе восклицает она. (Еще один образец женской логики.)

– Я этого вовсе не говорил, милая. Между публичным и домашним воспитанием – огромная разница.

– Именно поэтому я пока и не хочу отправлять Шарля в коллеж, ему нужно окрепнуть, набраться сил.

– Для своего возраста Шарль достаточно силен.

– Шарль?.. Вот что такое мужчины! Шарль совсем слабенький, весь в вас. (В ход пускается вы.) Если вы хотите избавиться от сына, то, конечно, лучший способ – отправить его в коллеж… Впрочем, я уже давно замечаю, что этот ребенок вам в тягость.

– Вот новость! Теперь выясняется, что мой сын мне в тягость; как ты можешь такое говорить! Мы ответственны за наших детей перед ними самими! Шарлю пора начать учиться; дома он приобретает самые скверные привычки; никого не слушается, считает себя хозяином, ни в чем не знает удержу. Ему нужно иметь дело с равными, иначе характер у него окончательно испортится.

– Спасибо; выходит, я плохо воспитываю своего сына?

– Я этого не говорил; впрочем, вы всегда найдете тысячу причин, чтобы оставить его при себе.

Тут вы начинает звучать с обеих сторон, и спор продолжается на повышенных тонах.

Ваша жена рада уязвить вас, обращаясь к вам на «вы», но оскорбляется, если вы поступаете так же.

– Наконец-то вы сказали правду! Вы хотите разлучить меня с сыном, вам кажется, что он стоит между нами, вы ревнуете меня к собственному сыну, вы хотите без помех измываться надо мной, а сын вам мешает, и вы приносите его в жертву! Но я не так глупа, чтобы этого не понять.

– Вы делаете из меня Авраама с ножом в руке! Можно подумать, что коллежей на свете вообще не существует. Или что все они стоят пустые, никто не отправляет туда сыновей.

– Вдобавок вы желаете выставить меня на посмешище, – возражает она. – Я прекрасно знаю, что такое коллежи, но в шесть лет детей туда не отправляют, и Шарлю там делать нечего.

– Милая моя, не надо так горячиться.

– Как будто я когда-нибудь горячусь! Я женщина, я умею страдать.

– Давай поговорим серьезно.

– Да, довольно уже говорить вздор.

– Шарлю давно пора начать учиться читать и писать; позже ему будет труднее это сделать, и это его отвратит от учебы.

Вы продолжаете говорить десять минут без помех и под конец произносите: «Итак?», мысленно ставя на конце как можно более изогнутый вопросительный знак.

– Итак, – отвечает она, – Шарля еще рано отправлять в коллеж.

Откуда ушли, туда и пришли.

– Но, дорогая моя, ведь господин Дешар отправил своего Жюля в коллеж, когда тому исполнилось шесть. Зайди в любой коллеж, и увидишь там множество шестилетних детей.

Вы говорите еще десять минут без всяких помех и наконец пускаете в ход очередное: «Итак?»

– Маленький Дешар вернулся оттуда с цыпками на руках.

– А Шарль и дома ходит с цыпками.

– Никогда в жизни, – отвечает она с гордым видом.

На четверть часа обсуждение главного вопроса прерывается обсуждением второстепенного: «Были у Шарля цыпки или нет?»

Вы ни в чем не можете прийти к согласию, вы больше не верите друг другу, вам приходится призывать на помощь третьих лиц.

Аксиома

У всякой супружеской четы имеется свой собственный кассационный суд, который никогда не вникает в содержание и выносит решения, исходя исключительно из формы.

Призывают няньку, она является и берет сторону вашей жены.

Финальный вердикт гласит, что цыпок у Шарля не было.

Каролина смотрит на вас с торжествующим видом и произносит следующие изумительные слова: «Ты сам видишь, что Шарля невозможно отправить в коллеж».

Вы выходите из комнаты, задыхаясь от злости. Вы не видите никакой возможности доказать этой женщине, что нет ни малейшей связи между предложением отправить ребенка в коллеж и наличием или отсутствием у него цыпок на руках.

Вечером, после обеда, вы слышите, как это ужасное создание в присутствии двух десятков гостей заканчивает долгую беседу с другой дамой словами: «Он хотел отправить Шарля в коллеж, но сам понял, что надо подождать».

Некоторые мужья в подобных случая устраивают скандал при посторонних и через полтора месяца подвергаются минотавризации; впрочем, тут есть своя выгода: очень скоро выясняется, что Шарль слишком много болтает, и его отправляют в коллеж. Другие, чтобы не задохнуться от гнева, бьют посуду. Умные люди не говорят ничего и ждут.

Женская логика дает себя знать сходным образом по самым мелким поводам, когда речь заходит о прогулке, перестановке мебели или переезде на новую квартиру.

Логика эта отличается замечательной простотой и заключается в том, чтобы всегда настаивать на одной-единственной идее, одном-единственном желании – своем собственном. Как и все связанное с женской натурой, система эта сводится к незамысловатой алгебраической формуле: Да – Нет.

Иногда, впрочем, женщина просто качает головой.

Женское иезуитство

Самый иезуитский из иезуитов все равно в тысячу раз меньший иезуит, чем наименее иезуитская из женщин; судите же, до какой степени женщины – иезуиты! Они такие иезуиты, что даже самый хитрый иезуит не догадается, насколько иезуитски ведут себя женщины, ибо иезуитски можно себя вести тысячами разных способов, а женщина делает это так ловко, что ухитряется действовать по-иезуитски, но при этом вовсе не иметь иезуитского вида. Иезуиту можно доказать – редко, но можно, – что он иезуит, но попробуйте доказать женщине, что она действует или говорит как иезуит! Она скорее отдаст голову на отсечение, чем признается, что она иезуит.

Она иезуит?! Она, сама открытость, сама деликатность! Она иезуит?! Кстати, что, собственно, такое: быть иезуитом? Известно ли ей, кто такие иезуиты? Кто такие иезуиты? Она их в глаза не видела. «Вы сами иезуит!..» – и она доказывает вам это, по-иезуитски объясняя, что вы и есть хитрый иезуит^[573].

Вот один из тысячи примеров женского иезуитства, причем пример этот представляет собой ужаснейшую и, быть может, даже величайшую из мелких неприятностей супружеской жизни.

Покоряясь желанию, тысячу раз высказанному и тысячу раз повторенному Каролиной, которая сетовала, что вынуждена ходить пешком;

Или что не может так часто, как ей того хочется, покупать себе новую шляпку, зонтик, платье или любой другой предмет туалета;

Что не может нарядить сына матросом, уланом, артиллеристом Национальной гвардии, шотландцем с голыми ногами, но зато в берете с пером;

Не может одеть его в жакет – в редингот – в бархатную блузу – в сапоги – в панталоны;

Не может купить ему самые хорошие игрушки – механических мышек – кукольные домики и пр.;

Не может отдать визит госпоже Дешар и госпоже де Фиштаминель, ответить им приглашением на бал – на вечер – на обед;

Не может нанять ложу в театре, чтобы не занимать не подобающие порядочной женщине места на галерее, между соседей чересчур любвеобильных или недостаточно учтивых;

Не может после окончания спектакля уехать домой в собственном экипаже и вынуждена возвращаться в фиакре;

По каковому поводу она говорит вам следующее:

«Ты полагаешь, что экономишь, но ты ошибаешься; все мужчины одинаковы! Я порчу башмаки, порчу шляпку, шаль мокнет, юбка мнется, шелковые чулки пачкаются. Ты экономишь на экипаже 20 франков, да нет, даже меньше, ведь 4 франка ты все равно тратишь на фиакр, значит, экономишь всего 16, а на наряды тебе придется потратить целых 50 франков; вдобавок твое самолюбие страдает, если я выезжаю в выцветшей шляпке, но ты ведь не спрашиваешь, отчего она выцвела, а я тебе скажу: все из-за проклятых фиакров. Я уж не говорю о том, как неприятно идти пешком и быть зажатой в толпе между мужчинами, тебя это, кажется, совершенно не волнует»;