Текст книги "Мелкие неприятности супружеской жизни"

Автор книги: Оноре де Бальзак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 40 страниц)

В этом случае Адольф (или всякий другой человек на месте Адольфа) уподобляется тому лангедокскому крестьянину, который страшно мучился от болозени (или просто-напросто мозоли – но на крестьянском наречии название звучит куда более выразительно). Этот крестьянин засовывал ногу как можно глубже между самыми острыми камнями и говорил своей болозени: «Чертова болячка! ты ко мне привязалась, так вот же тебе в ответ!»

«Право, – говорит Адольф, совершенно сбитый с толку, в тот день, когда жена без всякой причины отвергает его предложения, – хотел бы я знать, чем вам угодить?..»

Каролина с высоты своего величия бросает взгляд на мужа и, выдержав паузу, достойную актрисы, изрекает:

– Я не страсбургская гусыня и не жирафа^[588].

– По правде говоря, для четырех тысяч франков в месяц можно найти лучшее применение, – отвечает Адольф.

– Что ты хочешь сказать?

– Если пожертвовать хотя бы четверть этой суммы почтенным каторжникам, юным воришкам, выпущенным из тюрьмы, или честным преступникам, можно прославиться не хуже человека в коротком синем плаще^[589], – продолжает Адольф, – а таким мужем молодая жена может гордиться.

Эта фраза хоронит любовь, а потому Каролина принимает ее очень плохо. Следует объяснение. Занимательные подробности этой и ей подобных сцен изложены в следующей главе, заглавие которой вызовет улыбку и у любовников, и у супругов. Однако если существуют желтые лучи^[590], отчего бы не существовать дням, окрашенным в этот сугубо супружеский цвет?

Желтые улыбочки

В этих широтах вам предстоит участие во множестве маленьких интермедий, вставленных в большую брачную оперу; вот их образец.

Однажды вечером после обеда вы сидите вдвоем, а поскольку вы уже очень много раз оставались вдвоем, у вас с языка слетают кое-какие язвительные словечки.

– Берегись, Каролина, – говорит Адольф, которому не дает покоя мысль о стольких бесполезных тратах, – мне кажется, что твой нос имеет наглость краснеть дома ничуть не меньше, чем в ресторане.

– Ты сегодня не слишком любезен!..

Общее правило

Никакому мужу не удается дать дружеский совет никакой жене, даже своей собственной.

– Видишь ли, милая, ты, должно быть, слишком туго шнуруешься, это вредно для здоровья.

Лишь только мужчина произнесет эту фразу, любая женщина (поскольку знает, что корсеты делаются из гибкого материала) немедленно хватает свой корсет за нижний край и оттягивает его со словами:

– Смотри, сюда руку можно просунуть! Я никогда не шнуруюсь слишком туго^[591].

Именно так и говорит Каролина.

– Ну, значит все дело в желудке.

– Что общего у желудка с носом?

– Желудок – это центр, который сообщается со всеми нашими органами.

– А разве нос тоже орган?

– Конечно.

– В таком случае твой орган в настоящую минуту служит тебе очень скверно… (Она поднимает глаза и пожимает плечами.) Послушай, Адольф, что я тебе сделала?

– Ровно ничего; я просто шучу, но не могу тебе угодить, вот беда, – отвечает Адольф с улыбкой.

– А моя беда состоит в том, что я вышла замуж за тебя. Зачем я не вышла за другого?

– Я с тобой совершенно согласен.

– Если бы я носила другую фамилию и имела наивность, кривляясь перед зеркалом, сказать, как делают кокетки, если желают выведать, нравятся они мужчине или нет: «Что-то у меня нос покраснел», – ты бы ответил мне: «Как можно, сударыня, вы на себя клевещете! Во-первых, это совершенно незаметно; а во-вторых, это отлично подходит к вашему цвету лица… Да и вообще после обеда такое случается со всеми!» – а потом воспользовался бы поводом осыпать меня комплиментами… Я ведь тебе не говорю, что ты растолстел, что у тебя щеки красные, как у каменщика, а я люблю мужчин бледных и худощавых?..

В Лондоне говорят: «Не прикасайтесь к секире!»^[592] Во Франции следует говорить иначе: «Не прикасайтесь к женскому носу…»

– Столько шуму из-за капли природной киновари, – восклицает Адольф. – Вини в этом Господа Бога, которому заблагорассудилось положить больше краски в одном месте, чем в другом, а не меня… ведь я тебя люблю… и хочу, чтобы ты была само совершенство, и потому кричу тебе: «Берегись!»

– В таком случае ты любишь меня чересчур сильно, потому что в последнее время только и делаешь, что говоришь мне разные гадости, унижаешь меня под тем предлогом, что якобы желаешь избавить меня от несовершенств… Пять лет назад тебе ничто не мешало считать меня совершенством…

– По-моему, ты более чем совершенство, ты прелесть!..

– Несмотря на избыток киновари?

Адольф, видя, что от жены веет гиперборейской стужей, ставит стул поближе к ней. Каролина, которой приличия не позволяют встать и уйти, подбирает юбку, как бы желая показать, что между ней и Адольфом – пропасть. Некоторые женщины проделывают это с вызывающей дерзостью; однако жест их может иметь два разных значения: если бы речь шла о висте, мы бы сказали, что женщина делает либо приглашение, либо ренонс^[593]. В данный момент Каролина делает ренонс.

– Что с тобой? – спрашивает Адольф.

– Хотите выпить воды с сахаром? – спрашивает Каролина, озаботившаяся вашим здоровьем и исполняющая (поневоле) роль служанки.

– С какой стати?

– У вас желудок плохо варит, вы, должно быть, очень мучаетесь. Может, добавить вам в стакан воды с сахаром каплю водки? Доктор говорил, что это превосходное средство…

– Что-то ты слишком тревожишься о моем желудке!

– Он в центре, он сообщается со всеми органами, он подействует на сердце, а потом того и гляди на язык.

Адольф встает и принимается молча расхаживать по комнате; он размышляет о том, что у жены его откуда-то взялось остроумие; день ото дня она становится все сильнее и все язвительнее; она так мастерски овладела искусством досаждать и перечить, что ее боевая мощь приводит Адольфу на память сражения Карла XII с русскими^[594]. Между тем гримаса на лице Каролины его тревожит: кажется, она вот-вот лишится чувств.

– Вам дурно? – спрашивает Адольф, уступая голосу великодушия – того чувства, которое женщины всегда оборачивают себе на пользу.

– Конечно, если после обеда муж расхаживает перед тобой, как маятник, тошнота к горлу подступает. Но вы всегда так: вам не сидится на месте… Смешно, право… Все мужчины большие сумасброды…

Адольф садится у камина подальше от жены и погружается в размышления: ему представляется, что брак – степь, поросшая крапивой.

– Ты что же, дуешься?.. – осведомляется Каролина, понаблюдав четверть часа за мужней физиономией.

– Нет, исследую, – отвечает Адольф.

– Какой же у тебя скверный характер! – говорит она, пожав плечами. – Неужели это из-за того, что я сказала насчет твоего живота, талии и пищеварения? Ты разве не понимаешь, что я просто хотела тебе отомстить за твою киноварь? Если судить по тебе, мужчины кокетливы ничуть не меньше женщин… (Адольф безмолвствует.) Право, очень мило с вашей стороны – перенимать наши свойства… (Адольф молчит.) Я шучу, а ты злишься… (она смотрит на Адольфа), ты в самом деле злишься… А я вот не такая: не могу вынести мысли, что тебя хоть немного обидела! Между прочим, мужчина бы никогда не догадался, что твою грубость можно объяснить дурным пищеварением. Это не мой Додоф^[595], это его животик так раздулся, что обрел дар речи… А я и не знала, что ты у меня чревовещатель…

Каролина смотрит на Адольфа с улыбкой: Адольф сидит как каменный.

– Нет, ни за что не засмеется… И вот это вы на своем языке называете мужчина с характером… О, насколько же мы, женщины, лучше вас!

Она усаживается Адольфу на колени, и он не может не улыбнуться. Эту долгожданную улыбку, добытую едва ли не с помощью паровой машины, Каролина немедленно обращает против мужа.

– А теперь, дружок, признай, что ты неправ! – говорит она. – Зачем дуться? Мне ты нравишься такой, как есть! Для меня ты такой же стройный, как в день нашей свадьбы… даже еще стройнее.

– Каролина, если муж и жена обманывают друг друга насчет таких мелочей… если делают уступки и не злятся, не краснеют… знаешь, что это означает?

– Что же? – спрашивает Каролина, встревоженная драматическим тоном Адольфа.

– Что они меньше любят друг друга.

– О! толстое чудовище, теперь я поняла: ты злишься, чтобы я поверила, что ты меня любишь.

Увы! скажем честно: Адольф говорит правду, но говорит ее тем единственным способом, каким можно ее высказать, – шутя.

– Зачем было меня мучить? – спрашивает она. – Если я что-то делаю не так, разве не лучше мне это объяснить ласково, а не так грубо, как ты (она повышает голос): «У вас нос покраснел!» Так поступать нехорошо! Тебе на радость скажу, как твоя любимая Фиштаминель: «Это не по-джентльменски!»

Адольф хохочет и идет на мировую; он так и не сумел понять, что нравится Каролине и как привязать ее к себе, зато он начинает понимать, чем его привязывает Каролина.

Нозография виллы ^[596]

Приятно ли это – не знать, что нравится твоей законной жене?.. В провинции еще водятся простодушные женщины, которые сами, без лишних просьб объясняют, чего им хочется и что им нравится. Но в Париже почти всем женщинам доставляет удовольствие видеть, как мужчина старается угадать их чувства, капризы и желания (три слова, обозначающие одну и ту же вещь!) и мечется, кружит, рыскает, не находит себе места и впадает в отчаяние, точно собака, потерявшая хозяина.

Несчастные называют все это быть любимыми!.. А думают при этом, как Каролина: «Интересно, как он выпутается?»

Именно это происходит с Адольфом. Между тем достойнейший, превосходнейший Дешар, образцовый муж-мещанин, приглашает Адольфа и Каролину на новоселье в свой прелестный загородный дом. Один литератор вложил в эту восхитительную виллу, свою развесистую прихоть^[597], сто тысяч франков, а Дешары воспользовались случаем и купили ее на аукционе за одиннадцать тысяч. Каролина жаждет обновить шляпу с перьями, напоминающими плакучую иву: такая шляпа должна прекрасно смотреться в тильбюри. Маленького Шарля оставляют на попечение бабушки. Слуг отпускают со двора. Каролина и Адольф отправляются в путь: погода им улыбается, небо голубое, а белоснежные облачка его только украшают. Наша чета вдыхает свежий воздух, нормандский битюг, чувствуя наступление весны, пускается рысью. Вот наконец и Марна, по соседству с Виль-д’Авре^[598]; здесь находится гордость Дешаров – точная копия флорентийской виллы в окружении швейцарских лугов, но без альпийских неудобств.

– Бог мой! какое счастье – иметь такой загородный дом! – восклицает Каролина, прогуливаясь в прекрасных лесах, окружающих Марну и Виль-д’Авре. – Глаз радуется и душа поет!

Поскольку под рукой у Каролины нет никого, кроме Адольфа, она берется за Адольфа и тот вновь становится ее Адольфом. И вот она уже скачет, как козочка, вот она уже вновь становится той прелестной, простодушной, юной, очаровательной выпускницей пансиона, какой была когда-то!.. Волосы ее растрепались; шляпу она сняла и держит за ленты. Она помолодела, посвежела, порозовела. Глаза ее сияют, губы алеют призывно, и призыв этот кажется совсем новым.

– Так, значит, тебе, моя дорогая, хотелось бы жить за городом?.. – спрашивает Адольф, обнимая Каролину за талию, а Каролина упирается, чтобы показать свою гибкость.

– Неужели ты купишь мне такой же дом?.. Какой ты милый! Но только без глупостей!.. Воспользуйся удобным случаем, как Дешары.

– Радовать тебя, доставлять тебе удовольствие – вот случай, о котором мечтает твой Адольф.

Они одни и потому могут говорить друг другу нежности, шептать умильные словечки, не предназначенные для посторонних ушей.

– Значит, кто-то хочет порадовать свою девочку? – говорит Каролина, опуская голову на плечо Адольфу; тот целует ее в лоб, а сам думает: «Благодарение богу, я нашел к ней ключ!»

Аксиома

Когда муж и жена думают, что нашли друг к друг ключ, одному дьяволу известно, кто из них сумеет этим ключом воспользоваться.

Юная чета очаровательна, и толстуха госпожа Дешар позволяет себе высказать замечание, которое в устах этой суровой ханжи звучит весьма вольно:

– За городом все мужья становятся очень милы.

Господин Дешар извещает о подвернувшемся удобном случае. Продается дом в Виль-д’Авре, опять-таки практически даром. Между тем загородный дом – это особая болезнь, которой страдают только жители Парижа. Болезнь эта длится известное время, от нее есть известное лекарство. Адольф – муж, а не врач. Он покупает загородный дом и поселяется в нем вместе с Каролиной, вновь превратившейся в его Каролину, его Каролу, его белую козочку, его бесценное сокровище, его маленькую девочку и проч.

Тут с устрашающей быстротой начинают обнаруживаться тревожные симптомы:

За чашку молока, разбавленного водой, приходится платить двадцать пять сантимов, а за чашку обезвоженного, как выражаются химики, – пятьдесят.

Мясо в Париже дешевле, чем в Севре, а качеством не хуже.

Фрукты дороги непомерно. Хорошая груша, купленная за городом, стоит дороже, чем происходящая из того (обезвоженного) сада, что цветет в витрине у Шеве^[599].

Можно, конечно, посадить фруктовые деревья на своей земле, но покамест она представляет собой самый обычный луг площадью в двести квадратных метров, окаймленный несколькими зелеными деревьями и напоминающий театральную декорацию, а для того чтобы снять первый урожай фруктов, говорят самые большие деревенские светила, нужно потратить уйму денег – и подождать пять лет!

Овощи с огородов направляются прямо на Центральный рынок. Госпожа Дешар, у которой имеется собственный огородник, он же привратник, признается, что овощи, выращенные в ее парниках, на удобренной земле, обходятся ей в два раза дороже, чем те, которые куплены в Париже у зеленщицы, держащей собственную лавку, платящей торговый налог и имеющей мужа-избирателя^[600].

Несмотря на все обещания и старания привратника-огородника, первые овощи и фрукты неизменно появляются в Париже на месяц раньше, чем за городом.

С восьми до одиннадцати вечера супруги не знают, чем заняться: соседи несносны, ничтожны и входят в амбицию из-за пустяков.

Господин Дешар, как всякий старый нотариус, отлично умеет считать; очень скоро он обнаруживает, что если прибавить к цене его поездок в Париж проценты, которые приходится выплачивать за дом, а также налоги, траты на починку, жалованье привратника и его жены и проч., получится сумма в тысячу экю, за которую можно нанять прекрасный загородный дом!.. Дешар не постигает, каким образом он, старый нотариус, мог попасться на эту удочку. Ведь он сам множество раз заверял контракты о найме поместья с замком и парком ровно за тысячу экю.

В гостиной госпожи Дешар все сходятся на том, что загородный дом – не удовольствие, а настоящая язва…

– Не понимаю, почему на Центральном рынке кочан капусты, которую приходится поливать каждый день до тех пор, пока она не созреет, стоит всего пять сантимов, – удивляется Каролина.

– Все дело в том, – отвечает мелкий бакалейщик, удалившийся от дел, – что в деревне надо жить постоянно, надо стать деревенским жителем, тогда и убытков не будет…

На обратном пути Каролина говорит несчастному Адольфу:

– Как тебе только взбрело на ум купить загородный дом? За город лучше всего ездить в гости.

Тут Адольф вспоминает английскую поговорку, которая гласит: «Ни в коем случае не тратьтесь ни на газету, ни на любовницу, ни на загородный дом; всегда найдутся болваны, которые предоставят вам все это бесплатно…»

– Ты права! – отвечает Адольф, которого брачный Слепень окончательно просветил насчет женской логики, – но что поделаешь, это ведь хорошо для ребенка!

Хотя Адольф ведет себя очень осторожно, этот ответ настораживает Каролину. Мать может печься о сыне, но не может допустить, чтобы о нем заботились больше, чем о ней самой. Каролина замолкает; назавтра она умирает от скуки. Адольф уехал по делам, она ждет с пяти часов пополудни до семи, а потом отправляется его встречать на стоянку омнибусов^[601]. После она битый час рассказывает о своих тревогах. Ей было очень страшно идти на стоянку одной с маленьким Шарлем. Разве прилично молодой женщине находиться там в одиночестве? Такая жизнь нестерпима.

Тут вилла создает в жизни супругов особый период, который заслуживает отдельной главы.

Неприятность от неприятности

Аксиома

Неприятность чревата неприятными последствиями.

Пример

Много раз было говорено о колотье в боку, и ничего хорошего никто о нем не сказал; но это колотье ничто сравнительно с тем, о котором пойдет речь дальше и которое постоянно сопутствует супружеской жизни в пору ее второй молодости: так молоточки фортепиано неутомимо ударяют по его струнам. Эта покалывающая неприятность дает себя знать только в тот момент, когда робость юной супруги уступает место тому роковому равенству прав, которое пожирает разом и супружескую пару, и саму Францию. У каждой эпохи свои неприятности!..

По прошествии недели Каролина осознает, что муж ежедневно проводит семь часов вдали от нее. Однажды Адольф возвращается домой радостный, как актер после удачной премьеры, и вдруг обнаруживает, что Каролина словно заиндевела. Убедившись, что ее холодность не осталась незамеченной, Каролина спрашивает тем фальшивым, якобы дружеским тоном, который так хорошо известен и так ненавистен любому мужчине:

– У тебя, дружок, было сегодня много дел?

– Да, очень много.

– Ты нанимал кабриолет^[602]?

– Да, потратил семь франков…

– И повидал всех, кого хотел?

– Да, всех, кому назначил свидания…

– Когда же ты им написал? У тебя в чернильнице чернила засохли и стали как камень; мне надо было написать записку, и я битый час пыталась их размочить, а получила комок, годный разве на то, чтобы метить тюки для отправки в Индию.

Тут всякий муж смотрит на свою жену исподлобья.

– Должно быть, я написал им из Парижа…

– А что у тебя за дела, Адольф?..

– Ты разве не знаешь?.. Могу рассказать. Прежде всего, дело Шомонтеля…

– Я думала, господин Шомонтель в Швейцарии…

– Но у него здесь поверенные, стряпчий…

– Ты занимался только делами?.. – спрашивает Каролина, не дав Адольфу договорить.

И внезапно глядит мужу прямо в глаза: этот ясный, прямой взгляд все равно что шпага, вонзаемая в самое сердце.

– А чем, по-твоему, я мог заниматься?.. Сбывал фальшивые деньги, входил в долги, вышивал по канве?

– Откуда же мне знать? Я угадывать не умею! Ты мне сто раз говорил, что я для этого слишком глупа.

– Еще того не хватало! Я шутил, а ты обижаешься. Как это по-женски.

– Ты о чем-нибудь договорился? – спрашивает она, делая вид, что чрезвычайно интересуется делами.

– Нет, ни о чем…

– Сколько же человек ты повидал?

– Одиннадцать, не считая всех тех, кто прогуливался по Бульварам.

– Зачем ты так говоришь?!

– А зачем ты спрашиваешь так, как будто последние десять лет служила следователем?..

– Я просто хочу, чтобы ты рассказал мне о том, что сделал за день, меня это развлечет. Думаешь, мне здесь весело? Ты меня оставляешь одну с утра до вечера, и я умираю от скуки.

– Ты полагаешь, что рассказ о моих делах тебя развлечет?

– Раньше ты мне рассказывал обо всем…

За этим легким дружеским упреком прячется желание Каролины непременно выведать у Адольфа те серьезные вещи, какие он скрывает. Адольф принимается описывать свой день. Каролина искусно делает вид, будто его не слушает.

– Как же ты давеча говорил, что потратил семь франков на кабриолеты, а теперь толкуешь про фиакр? – восклицает она в тот миг, когда наш Адольф начинает завираться. – Ты, верно, нанимал его по часам^[603]? И разъезжал по делам в фиакре? – спрашивает она с насмешкой.

– А что, мне в фиакрах ездить запрещено? – удивляется Адольф и продолжает свой рассказ.

– А к госпоже де Фиштаминель ты не ездил? – Каролина вдруг и совершенно неучтиво перебивает его в самой середине чрезвычайно путаного объяснения.

– С какой стати мне к ней ездить?..

– Мне бы это доставило большое удовольствие; я как раз хотела узнать, отделан ли уже ее салон…

– Отделан.

– Ах, так, значит, ты к ней ездил?

– Нет, мне это сказал ее обойщик.

– Ты знаешь ее обойщика?..

– Да.

– Кто же это?

– Брашон^[604].

– Значит, ты встретил его на улице?..

– Да.

– Но ты же мне сказал, что ездил в экипажах?

– Но, детка, чтобы нанять экипаж, нужно его най…

– Понятно, значит, ты его нашел в фиакре…

– Кого?

– Я говорю о салоне… или о Брашоне! Все едино, и то, и то одинаково правдоподобно.

– Ты что же, не хочешь дослушать до конца? – восклицает Адольф, надеясь длинным рассказом усыпить подозрения Каролины.

– Я услышала более чем достаточно. И вот что я тебе скажу: ты уже целый час врешь, как коммивояжер.

– Я больше ничего не буду рассказывать.

– Мне уже все ясно, я узнала все, что хотела. Ты говоришь, что виделся со стряпчими, с нотариусами, с банкирами: ничего подобного! Если я завтра навещу госпожу де Фиштаминель, знаешь, что она мне скажет?

Каролина не сводит глаз с Адольфа; но Адольф выдерживает ее взгляд с обманчивым спокойствием; тогда Каролина забрасывает удочку в надежде выловить улику.

– Так вот! она скажет мне, что имела удовольствие тебя видеть… Боже мой! какие же мы несчастные! Никогда нам не узнать, чем вы заняты… Мы сидим дома как пришитые, а у вас там дела! Хорошенькие дела!.. Раз так, я тебе тоже могу рассказать о делах, и они уж будут получше твоих!.. Да, отличный пример вы нам показываете!.. Говорят, что женщины развратны… Но кто их развратил?

Тут Адольф пытается, глядя на Каролину в упор, остановить поток ее красноречия. Но Каролина, точно лошадь, подхлестнутая ударом кнута, распаляется еще пуще прежнего и достигает бравурности россиниевского финала.

– Надо же, как славно придумано! Запереть жену в деревне, а самому проводить время в Париже в свое удовольствие. Вот, значит, в чем причина вашей любви к загородным домам! А я-то, простая душа, всему поверила!.. Но вы правы, сударь: у деревни есть свои выгоды! И не только для вас. Жена может ими воспользоваться не хуже мужа. Вам – Париж и фиакры!.. Мне – леса и их сень… Право, Адольф, мне это нравится, я тебе очень благодарна…

Битый час Адольф выслушивает эти язвительные речи.

– Ты закончила, дорогая? – спрашивает он, воспользовавшись моментом, когда Каролина, задав риторический вопрос, качает головой.

Тогда Каролина в самом деле заканчивает разговор; она восклицает:

– Я сыта деревней по горло; ноги моей здесь больше не будет!.. Но я знаю, чем все кончится: вы, конечно, сохраните за собой этот дом, а меня оставите в Париже. Ну что ж, по крайней мере в Париже я смогу позабавиться, пока вы будете разгуливать по лесам с госпожой де Фиштаминель. Тоже мне, вилла Адольфини: шесть раз обойдешь вокруг лужайки, и уже тошнит; воткнули в землю ножку от стула и ручку от метлы и ждут от них тени… Стены в шесть дюймов шириной: жарко, как в печке! А муж на семь часов уезжает в город! Вот тебе и вся вилла!

– Послушай, Каролина…

– Если бы, по крайней мере, ты честно мне сказал, чем ты сегодня занимался!.. Ты просто меня плохо знаешь: я буду паинькой, а ты мне скажи все как есть!.. Я тебя заранее прощаю, что бы ты ни сказал.

Адольф до брака имел связи с женщинами; он слишком хорошо знает, чем кончаются подобные признания, и потому говорит:

– Хорошо, я тебе все скажу…

– Ну наконец-то! Умница!.. Я буду любить тебя только сильнее!

– Я провел три часа…

– Я так и знала… у госпожи де Фиштаминель?..

– Нет, у нашего нотариуса, который нашел мне покупателя; но мы так и не сговорились: он хочет купить загородный дом со всей обстановкой; а после я отправился к Брашону, чтобы узнать, сколько мы ему должны…

– Ты на ходу сочиняешь этот роман!.. Посмотри мне в глаза!.. Я завтра съезжу к Брашону.

Адольф нервно вздрагивает.

– Старое чудовище! У тебя еще хватает наглости смеяться!

– Я смеюсь над твоим упрямством.

– Я завтра поеду к госпоже де Фиштаминель.

– Ради Бога! Езжай куда хочешь!..

– Грубиян! – вскрикивает Каролина и выходит из комнаты, утирая слезы.

Отныне загородный дом, о котором Каролина так страстно мечтала, – не что иное, как дьявольское изобретение Адольфа, западня для козочки.

Убедившись, что переспорить Каролину невозможно, Адольф предоставляет ей говорить все что угодно.

Два месяца спустя он продает за семь тысяч франков виллу, которую купил за двадцать две! Но все-таки он с прибылью: теперь он знает, что и загородный дом – не то, что нравится Каролине.

Дело становится серьезным: на гордыне и чревоугодии, двух монашеских грехах, сыграть не удалось! Природа со всеми своими рощами, лесами и долинами, с парижской Швейцарией и искусственными реками заняла Каролину от силы на полгода. Адольф готов отречься от власти и взять на себя роль Каролины.

Восемнадцатое брюмера супружеской жизни ^[605]

Однажды утром Адольф принимает судьбоносное решение позволить Каролине самой отыскать то, что ей нравится. Он отдает ей бразды домашнего правления со словами: «Делай что хочешь». Он заменяет самодержавную систему конституционной, абсолютную супружескую власть – ответственным министерством. Этот знак доверия – предмет тайных мечтаний, маршальский жезл всех женщин. В этом случае женщина становится, как говорят в народе, всему голова.

В первые несколько дней Адольф блаженствует так, как не блаженствовал даже во время медового месяца. Он ведет жизнь сладкую, даже чересчур сладкую. Жена готова заботиться о нем и его ублажать, готова подольщаться и ластиться к нему, она выдумала бы новые ласки, когда бы все брачные сласти не были изобретены еще в земном раю. Месяц спустя положение Адольфа сходно с положением ребенка в конце первой недели года. Поэтому Каролина начинает говорить – не словами, но действиями, жестами, мимикой: «Уж не знаю, как еще угодить мужчине!»

Вверить жене бразды правления – мысль довольно обыкновенная и не заслуживала бы определения «судьбоносная», употребленного в начале этой главы, если бы ей не сопутствовала другая мысль – о низложении Каролины. Адольфа пленила эта мысль, овладевающая всеми людьми, с которыми стряслась какая-нибудь беда, – испытать, как далеко может зайти зло, дать огню полыхать сколько угодно и при этом быть уверенным или по крайней мере надеяться, что в любую минуту сможешь его погасить! Это любопытство владеет нами от колыбели до могилы. Итак, пережив апогей своего супружеского блаженства, Адольф, устроивший комедию в своем собственном доме, проходит через следующие периоды.

Период первый

Все идет слишком хорошо. Каролина купила прелестные тетрадочки для записи расходов и прелестную шкатулку для хранения денег, она во всем угождает своему Адольфу, блаженствует от его похвал, обнаруживает множество вещей, которых недоставало в хозяйстве, и желает сделаться несравненной хозяйкой дома. Адольф, сам себя назначивший cудьей, ни к чему не может придраться.

Туалет его содержится в полном порядке. Сама Армида не выказывала такой нежной предупредительности, как Каролина^[606]. Адольфу, этому фениксу среди мужей, даже смазывают ремень, на котором он правит свои бритвы. Старые подтяжки ему заменяют новыми. Петлица его никогда не пустует. Белье безупречно, как у духовника, которому богомолка исповедуется в мелких грешках. На носках ни единой дырки.

За столом ему подают блюда, отвечающие всем его вкусам и прихотям: он толстеет!

Чернильница его неизменно полна чернил, а губка всегда влажная. Ему решительно не на что жаловаться, он не может даже сказать, как Людовик XIV: «Мне едва не пришлось ждать!»^[607] Наконец, ему по всякому поводу сообщают, что он душка. Он вынужден даже журить Каролину за то, что она слишком мало думает о себе. Каролина берет этот нежный упрек на заметку.

Период второй

За столом картина меняется. Все страшно дорого. Овощи стоят непомерных денег. Дрова как будто из-за моря привозят. А что до фруктов, их вообще могут себе позволить только принцы, банкиры и знатные господа. Десерт – чистое разорение. Адольф частенько слышит, как Каролина спрашивает у госпожи Дешар: «Как же вы сводите концы с концами?..» После чего на ваших глазах происходят совещания о наилучших способах надзирать за кухарками.

Кухарка, поступившая к вам в дом раздетой, разутой и бесталанной, является просить расчет в синем мериносовом платье, вышитой косынке и миленьких хлопчатых чулках, в ушах у нее жемчужные сережки, ноги обуты в добротные кожаные башмаки. Она покидает вас с двумя сундуками добра и счетом в Сберегательной кассе^[608].

Каролина сетует на безнравственность народа; она утверждает, что слуги нынче пошли слишком образованные и чересчур хорошо умеют считать. Время от времени с ее уст слетают аксиомы вроде нижеследующих: «На все своя наука! – Только те, кто ничего не делает, делают все правильно». Власть ее тяготит. «Мужчинам хорошо: они ведь не занимаются хозяйством. – Женщины изнемогают под грузом мелочей».

Каролина входит в долги. Однако, не желая признавать своих ошибок, она утверждает, что опытность – вещь такая полезная, что за нее не жалко никаких денег. Адольф тайком посмеивается и предвидит катастрофу, которая возвратит ему власть.

Период третий

Каролина, проникнувшись убеждением, что есть нужно исключительно ради того, чтобы жить^[609], потчует Адольфа пищей, достойной отшельника.

Носки у Адольфа изорваны или покрыты лишайниками – плодами торопливой штопки: ведь жене его ни на что не хватает времени. Подтяжки почернели от долгого употребления. Белье старое, и дыры на нем зияют, словно привратник, зевающий у ворот. Если Адольфу нужно уйти по важному делу, он тратит на сборы не меньше часа, разыскивая вещи по всему дому и перебирая их одну за другой в поисках чистой и целой. Зато сама Каролина одета превосходно. У нее прелестные шляпки, мантильи и бархатные ботинки. Она выбрала свой путь и действует согласно правилу: начни с себя. Если Адольф жалуется на контраст между собственным убожеством и великолепием Каролины, та отвечает: «Но ты же сам меня бранил за то, что я ничего себе не покупаю!..»

Супруги начинают обмениваться более или менее язвительными замечаниями. Однажды вечером Каролина, сделавшись нежна, как ангел, сообщает о довольно значительном дефиците: так министры принимаются восхвалять налогоплательщиков и признаются в великой любви к отечеству, а после этого предлагают депутатам проголосовать за один совсем маленький закон, требующий дополнительных кредитов. Сходство довершается тем, что, как у Каролины, так и у министров, выступающих в палате, ума палата. Отсюда можно сделать тот глубокий вывод, что конституционная система обходится несравненно дороже, чем монархическая. И для нации, и для семьи конституционное правление – правление золотой середины^[610], посредственностей, мелочных споров и проч.

Адольф, памятуя о прежних неприятностях, поджидает случая отомстить, и его обманчивое спокойствие усыпляет бдительность Каролины.

С чего начинается ссора? Можно ли сказать, какая электрическая искра вызывает сход лавины или взрыв революции? Ссора может начаться с любого пустяка. Как бы там ни было, по прошествии некоторого времени – различного для каждой семейной четы – с уст Адольфа в разгар препирательства слетают роковые слова: «Когда я был холостяком!..»